Адвокат дьявола из Готэма

День первый. Тишина. Тишина, наступившая после шторма на консервной фабрике, была не из тех, что несут покой. Она была тягучей, густой, как смог над Готэм-сити, и звенела в ушах навязчивым, невыносимым гулом. Это была тишина затаившегося зверя, зализывающего раны и собирающегося с силами для нового, ещё более яростного прыжка. В пентхаусе Александры Торн эта тишина ощущалась особенно остро. Стерильный воздух, пропущенный через дорогие фильтры, казалось, вобрал в себя запах страха, гари и бензина и теперь медленно отравлял её убежище. Она отменила все встречи, отключила рабочие телефоны. Её цитадель из стекла и стали, прежде бывшая символом её триумфа, превратилась в клетку. Прозрачную, роскошную, но от того не менее прочную. Она стояла под ледяными струями душа, пытаясь смыть с себя невидимую грязь того вечера. Вода была почти обжигающей, но она всё равно чувствовала холодок на коже — призрачное прикосновение кевларовых перчаток, сжимавших её на крыше. Его голос, лишённый модулятора, полный нечеловеческой ярости и… чего-то ещё. Защиты? Признания? «Ты в безопасности. Всё кончено.» Ложь. Ничего не кончено. Это только начиналось. Она вышла из душа, завернулась в махровый халат, стоивший как месячная аренда её старой квартиры, и пошла к окну. Ночной Готэм сиял внизу, безразличный и прекрасный. Где-то там, в этой паутине огней, был он. Бэтмен. Брюс Уэйн. Человек, который видел её раздетой догола — не физически, а морально. Он видел её животный страх, её ярость, её слабость. И не отвернулся. Она провела пальцами по стеклу, оставляя на холодной поверхности влажные следы. Что он теперь думал о ней? Видел ли в ней ценного союзника или обузу? Сломленный инструмент? Её взгляд упал на коммуникатор, лежавший на столе. Устройство молчало. Это молчание было хуже любой угрозы Джокера. Оно означало, что Брюс обдумывает следующий ход. И она была частью шахматной доски. Она налила виски — не для ритуала, а чтобы заглушить внутреннюю дрожь. Алкоголь обжёг горло, но не принёс облегчения. В голове крутились обрывки мыслей, как клочья дыма после пожара. Лицо тёти Шейлы, искажённое ужасом. Глаза Марка, полные немого упрёка. И его… его смех. Этот пронзительный, истеричный хохот, который, казалось, навсегда вписался в ДНК её страха. Она не плакала. Слёзы были роскошью, которую она позволила себе лишь раз — в его руках. Теперь она снова должна была быть твёрдой. Холодной. Александрой Торн. Но трещина была уже слишком глубока. И сквозь неё прорастало что-то новое, пугающее и… тёплое. Мысль о нём. Не о Бэтмене — о Брюсе. О том, как он смотрел на неё в библиотеке, с болью и пониманием в глазах. Как его пальцы, тёплые и шероховатые, сжали её руку. Она резко отставила бокал. Это было опасно. Эти мысли были уязвимостью. А уязвимость в её мире каралась мгновенно и беспощадно. Она подошла к сейфу, встроенному в стену, и достала старую картонную коробку. Пыльную, потрёпанную. В ней не было денег или драгоценностей. Там лежали фотографии. Выцветшие, потрескавшиеся. Она с мамой. С тётей Шейлой и маленьким Марком на каком-то дешёвом аттракционе. Она-девочка с веснушками и голодными глазами. Она не позволяла себе смотреть на них годами. Это было запретно. Как вызывать духа, которого не сможешь контролировать. Но сейчас она взяла в руки одну из фотографий. На ней она, лет десяти, сидит на кухне в квартирке тёти Шейлы и уплетает за обе щёки какой-то пирог. Она улыбается. Искренне, по-детски, без намёка на ту холодную маску, что стала её второй кожей. Что сказала бы та девочка о женщине, в которую она превратилась? Гордилась бы? Или смотрела бы с ужасом и осуждением? Алекса не нашла ответа. Она положила фотографию обратно и захлопнула крышку коробки, как гроб. Прошлое должно было оставаться в прошлом. Иначе оно утянет тебя на дно. Но она знала, что это уже невозможно. Джокер вытащил его на свет. А Брюс Уэйн… он заставил её увидеть в том прошлом не только боль, но и то, за что ещё можно было бороться. День второй. Отражение. Брюс Уэйн не спал. Сон стал для него такой же редкой роскошью, как и покой. Он стоял перед огромным, как стена, монитором в Пещере, но видел не схемы Аркхема и не сводки преступности. Он видел её лицо. Искажённое яростью и страхом, когда она целилась из пистолета. Растворённое в беззвучных рыданиях, когда она вцепилась в его плащ. Холодное и отстранённое, каким оно было на балу у Уэйнов, когда она вела свою смертельную дуэль с Джокером словами. Он прокручивал каждую секунду, каждый взгляд, каждое слово. Анализировал. Искал слабые места — в ситуации, в противнике, в себе. Слова Альфреда висели в воздухе Пещеры, как набат. «То, что вы испытываете к мисс Торн... это признание равного... Это и есть основа настоящей, взрослой любви, сэр. Страшной, неудобной и единственной, ради которой стоит рисковать.» Любовь. Это слово казалось ему чужим, не имеющим отношения к той войне, которую он вёл. Любовь — это было про Рейчел. Про свет, про идеал, который он боготворил и которым так восхищался. Чистое, почти абстрактное чувство. То, что он чувствовал к Александре Торн, не было чистым. Оно было острым, как бритва, тёмным, как готэмские переулки, и опасным, как игра с Джокером. Это было признание. Да. Они были вырезаны из одного камня — испуганные дети, спрятавшиеся за непробиваемыми доспехами, чтобы выжить. Он — за маской и капюшоном. Она — за костюмом от самого недоступного портного и ледяным цинизмом. Он видел, как она сражается. Не за добро и не за зло. За контроль. За власть над своей судьбой. И он понимал эту борьбу как никто другой. Он подошёл к консоли и вызвал файл. На экране появилось её досье. Но не то, что он составлял как Бэтмен — сухое, наполненное фактами и подозрениями. Другое. Личное. Фотография, сделанная скрытой камерой на крыше Три-Тауэрс в ту ночь, когда она стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу. На ней она была без маски — уставшая, одинокая, по-человечески хрупкая. Совсем Сэнди из Ист-Энда. Риск. Альфред был прав. Она стала его слабостью. Джокер это понял и ударил точно в цель. Теперь он знал, как достать Бэтмена. Через неё. Но Альфред видел и другое. Она стала и его силой. Потому что теперь он боролся не только с отчаянием. Он боролся за что-то. За кого-то. Не за абстрактный город, а за живого человека, который, против всякой логики, понял его и принял его тьму. Он отправил сообщение через защищённый канал. Короткое. Без обратного адреса. Статус? Ответ пришёл почти мгновенно, будто она тоже не спала, уставившись в экран. Тишина. Слишком тихо. Ощущение, как перед землетрясением. Он почти почувствовал её голос — низкий, немного хриплый, без намёка на панику, но с лёгкой, едва уловимой дрожью, которую мог уловить только он. Он набрал ответ, потом стёр его. Слова были бесполезны. Вместо этого он активировал протокол слежки. На экране появилась карта с мигающей точкой — сигнал от того самого брелока, что он подбросил ей в машину. Она была дома. В безопасности. Он не выключил монитор. Теперь эта мигающая точка была его новым полюсом. Его самым важным стратегическим объектом. Джокер. Затишье. Джокер не спал. Он сидел на голом матрасе, скрестив ноги, как ученик на уроке медитации, и… улыбался. Его челюсть болела (спасибо, тёмный рыцарь!), рёбра ныли, но на его лице сияла блаженная улыбка. Его спектакль на фабрике хоть и был прерван, но принёс ему нечто гораздо более ценное, чем просто хаос. Он видел. Видел, как она дрожала. Видел, как он смотрел на неё. Не как страж порядка на жертву. Не как герой на грешницу. А как мужчина на женщину. Как одинокий волк на такую же одинокую волчицу. Это было прекрасно! Гораздо прекраснее, чем просто сломать её. Теперь у него была не одна игрушка, а две. И они были связаны самой восхитительной, самой хрупкой ниточкой — надеждой. Надеждой на то, что они не одиноки. А нет ничего хрупче надежды. И нет ничего веселее, чем разбивать её на тысячи осколков прямо на глазах у тех, кто осмелился поверить. Он тихонько хихикал в тишину камеры, потирая руки. Его план уже вызревал, прекрасный и ужасный, как ядовитый цветок. Он не просто ударит по ним. Он заставит их сделать выбор. Самый невозможный выбор. Он заставит их доказать, что их любовь — такая же дешёвая подделка, как и всё в этом гнилом городе. Он знал, что Бэтмен следит за ним. Что все его люди уже в поиске. Пусть ищут. Это было частью замысла. Джокер откинулся на матрас, закрыл глаза и начал насвистывать свою версию свадебного марша Мендельсона. В его исполнении она звучала как похоронный марш. Представление только начиналось. И следующий акт будет самым весёлым.