Адвокат дьявола из Готэма

Алекса стояла у панорамного окна, не смотря на город, а вслушиваясь в его гул. В руке она сжимала тот самый коммуникатор. Он был тёплым от её пальцев. Она ждала. Не сигнала тревоги, не нового задания. Она ждала простого, глупого сообщения. Может быть, одного слова. «Статус?». Или даже просто точки. Знака, что он там. Что он помнит. Она позволила себе эту слабость. Всего на мгновение. Опустила свой легендарный щит из цинизма и позволила чему-то тёплому и трепетному коснуться её израненной души. Это была её роковая ошибка. Она не услышала, как открылся лифт. Не услышала шагов. Система безопасности её пентхауса, самая продвинутая, какую только можно было купить за деньги, не подала ни одного сигнала. Не было ни взлома, ни перегрузки. Она просто… перестала существовать на несколько критических секунд. Первым, что она почувствовала, был запах. Сладковатый, химический, словно испорченные фиалки, смешанные с порохом и потом. Запах, который въелся в её память в том заброшенном цеху. Она резко обернулась, сердце ударившись о рёбра молотом ужаса. Но было уже поздно. Он стоял в центре её гостиной, разглядывая дорогую абстрактную картину на стене. Он был одет не в своё привычное фиолетовое тряпьё, а в идеально скроенный, но чудовищно нелепый лиловый смокинг. В его руках он вертел не нож, а длинный, изящный флейтовый бокал с шампанским, который, судя по всему, он налил себе из её же бара. — Н-не-не двигайся, дорогая, — пропел он, не оборачиваясь, будто у него на затылке были глаза. — Твой вкус… предсказуем. Дорого, богато, холодно. Но в этом есть свой шарм. Как у ледяной скульптуры. Хочется… растопить. Он наконец повернулся. Его грим был нанесён с болезненной тщательностью, но под глазами виднелись тёмные круги настоящей усталости. Безумие в его глазах горело ярче любого огня. — Как ты… — начала она, её рука инстинктивно потянулась к спрятанному в ящике консоли пистолету. — Тсс-с-с, — он поднёс палец к своим губам, измазанным в красном. — Не порти момент. Я пришёл с визитом вежливости. Поблагодарить за ту незабываемую ночь. Ты была великолепна. Просто… божественна. Особенно когда дрожала. Это придавало твоему обычно ледяному личику такой… живой, человеческий шарм. Он сделал несколько шагов к ней, его движения были плавными, как у змеи. Шаг был бесшумным. — Я предлагаю партнёрство, Алекс. Не то, что у тебя с нашим крылатым другом. Не скучный обмен услугами. Настоящее партнёрство. Ум и хаос. Порядок и анархия. Мы будем идеальной парой. Мы перепишем этот скучный город под себя. Сделаем из него вечный карнавал! Вечный смех! Он был уже в метре от неё. Запах его был невыносим. — Я скорее умру, — выдохнула она, её голос дрогнул, но в нём не было страха. Была ненависть. Горячая, ядовитая. — О, это неизбежно, милая! — он рассмеялся, и этот звук скребся по стеклу её души. — Вопрос лишь в том, как и когда. И с каким звуковым сопровождением. Со мной — это будет грандиозно! Феерично! А с ним… — он презрительно махнул рукой. — Скучно. Банально. Как второсортный боевик. Его рука молнией метнулась к её лицу. Но не для удара. Он провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. Прикосновение было леденяще холодным, влажным, как прикосновение мёртвой рыбы. — Какая кожа… Гладкая. Шёлковая. Я всегда хотел узнать, того ли она цвета под всем этим лоском. Под этой маской адвокатессы. Дай-ка я посмотрю… В его другой руке, словно из ниоткуда, появился не нож, а небольшой шприц с мутной жидкостью. Укол был быстрым, точным, в шею. Она даже вскрикнуть не успела. Мир поплыл, закружился, превратился в кашу из красок и звуков. Последнее, что она увидела перед тем, как тьма поглотила её, — его широкую, довольную улыбку, сквозь которую просвечивала бесконечная, всепоглощающая пустота. — Спокойной ночи, моя ледяная королева. Скоро начнётся самое интересное…

***

Мониторы показывали одно и то же: последний кадр с камеры наблюдения напротив её дома. Её «Ягуар» стоял на месте. Свет в пентхаусе горел. Но её не было. Её телефон лежал на полу в гостиной, разбитый. Коммуникатор молчал. Прошло двенадцать часов. Двенадцать часов ада. Он звонил Майлзу. Тот ничего не знал. Он подключил все свои ресурсы, все алгоритмы распознавания. Ничего. Она исчезла. Как призрак. Её не видели ни в аэропортах, ни на вокзалах. Её банковские счета не трогались. Джокер играл с ним. Играл жестоко и изобретательно. Первая «открытка» пришла через сутки. Курьер доставил в офис Уэйн Энтерпрайз коробку. В ней лежала её дорогая, идеально выглаженная блузка цвета слоновой кости. Она была чистой, отглаженной, но от неё пахло им. Его химическим, удушающим запахом. К ней была приколота визитка. «Скучаю. Твой Дж.» Вторая посылка была доставлена в участок к Гордону. В конверте лежала фотография. Александра, бледная, но невредимая, сидела на стуле в какой-то тёмной, сырой комнате. Её глаза были полны не страха, а холодной, всепоглощающей ярости. На обратной стороне фото было начертано: «Устраиваемся прекрасно. Обживаемся. Она просто… застенчива. Целует? Нет, кусается. Обожаю!» Брюс сжёг фотографию. Он не мог смотреть на её лицо. На ту плен, в которую он её загнал. Его ярость не знала границ. Он крушил оборудование, его рёв смешивался с гулом генераторов. Он был близок к срыву. Близок к тому, чтобы надеть костюм и начать ломать кости каждому мелкому бандиту в городе в надежде выбить информацию. Его спасал только Альфред. Его спокойный, твёрдый голос вытаскивал Брюса из пропасти безумия. — Гнев — это то, чего он хочет, сэр. Он хочет, чтобы вы потеряли контроль. Чтобы вы играли по его правилам. — Я НЕ ЗНАЮ, ГДЕ ОНА! — закричал Брюс, швыряя в стену клавиатуру. — Он не оставляет следов! Он призрак! — Нет, сэр, — возразил Альфред. — Он художник. А у любого художника есть стиль. Паттерн. Найдите его. И тогда Брюс вспомнил. Он рванулся к главному компьютеру, вызывая все данные, все мельчайшие детали с мест преступлений Джокера, все его «перформансы». Он искал не логику. Он искал безумие. Искал почерк. И тут ему в голову пришла мысль. Он набрал номер Люциуса Фокса. — Люциус, мне нужно всё, что есть по старым заброшенным театрам, киностудиям, звукозаписывающим студиям в городе. Всё, что связано со сценой, со звуком, с шоу. — Брюс, это займёт… — начал было Фокс. — СЕЙЧАС, Люциус! — прорычал Брюс, и в его голосе была такая отчаянная мольба, что Фокс тут же замолчал. — И ещё… проверьте те, что находятся над линией метро. Или рядом с заброшенными тоннелями. С хорошей акустикой. Он положил трубку. Это была всего лишь догадка. Ниточка. Но Джокер обожал театральность. Обожал звук. Его смех, его голос — это были его инструменты. Ему нужно было место, где звук будет жить, где он будет усиливаться, становиться частью шоу. Прошёл час. Самый долгий час в жизни Брюса Уэйна. И тогда Фокс перезвонил. — Брюс… Я кое-что нашёл. Старая студия звукозаписи «Готэм Рекордз». Закрыта в девяностых. Но… нашлись аномалии в энергопотреблении. Крошечные, почти незаметные скачки. И она… она построена прямо над старой веткой метро, которую закрыли двадцать лет назад. Идеальная акустика в подвальных помещениях. Координаты вспыхнули на экране. Брюс уже не бежал. Он летел к своему костюму. Теперь он знал. Он чувствовал это костями. Он шёл на войну.

***

Подвал старой студии представлял собой сюрреалистический ад. Декорации из старых фильмов валялись повсюду, перемешанные с проводами, динамиками и ёмкостями с химикатами. В центре этого безумия, на самодельной сцене, стояла она. Александра была прикована к старому, рояльному стулу. Её руки были заломлены за спину, рот не был заклеен. Джокер сидел на краю сцены, болтая ногами, как ребёнок, и настраивал микрофон. — …И вот, представь, весь город слышит твой предсмертный хрип! — весело рассказывал он. — В прямом эфире! Это будет шедевр! Симфония хаоса в одном акте! Я назову её «Ария для ледяной сучки с аккомпанементом из разрывающихся легких»! Гениально, да? Она не отвечала. Она сохраняла ледяное спокойствие, но её взгляд выдавал адскую работу ума. Она искала слабину, искала возможность. — А потом, — он подошёл к ней, проводя пальцем по её ключице, — может, перед финалом устроим маленький… приватный номер. Проверим, действительно ли ты вся такая холодная внутри. Я обещаю, будет весело. Его лицо склонилось к её шее, его дыхание, пахнущее мятой и смертью, обожгло кожу. Именно в этот момент с потолка, с оглушительным грохотом, обрушилась чёрная туша. Не Тумблера. Самого Бэтмена. Он проломил перекрытие, как снаряд, и приземлился между ними, его плащ взметнулся, как тень гигантской летучей мыши. Джокер отскочил не с испугом, а с визгом восторга. — БРАВО! НАКОНЕЦ-ТО! ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ ПОЯВЛЯЕТСЯ ДЛЯ СПАСЕНИЯ ПРИНЦЕССЫ! Я УЖЕ НАЧАЛ БЕСПОКОИТЬСЯ! Бэтмен не тратил времени на слова. Он метнулся к Алексе, но Джокер щёлкнул выключателем. С колонок раздался оглушительный, пронзительный визг, звуковая атака такой силы, что Бэтмен застыл на месте, схватившись за голову. Электроника в его костюме захлебнулась, искрила. — Не так быстр, крысёныш! — засмеялся Джокер, нажимая на клавиши старого синтезатора, извергая новые какофонические волны. — Сначала — музыкальное вступление! Алекса, воспользовавшись моментом, изо всех сил дёрнулась в стуле. Он был старым, деревянным. Ножка с треском подломилась, и она вместе со стулом рухнула на бок, откатившись в сторону. Джокер на мгновение отвлёкся. Этого мгновения Бэтмену хватило. Он выдернул из своего пояса небольшой диск и швырнул его в колонки. Электромагнитный импульс вырубил всю аппаратуру. Тишина, наступившая после грохота, была оглушительной. Бросок. Удар. Джокер отлетел в декорации, с грохотом проломив картонный замок. Бэтмен был над ним, его кулаки обрушивались на него с немой, смертельной яростью. Он не останавливался. Он выбивал из него всё — его смех, его ухмылку, его дыхание. — Брюс… — слабый голос донёсся сзади. Он замер. Его кулак был занесён для следующего удара. Он обернулся. Александра, освободившись от сломанного стула, но всё ещё в цепях, смотрела на него. Не с мольбой. С пониманием. — Не его… — прошептала она. — Не сейчас. Не так. Он понял. Убийство Джокера здесь, в этом подвале, сделает его таким же, как он. Убьёт в нём всё, ради чего он сражался. Снаружи послышались сирены. Гордон. Бэтмен тяжёло дышал, отступая от избитого, но всё ещё хихикающего Джокера. Он подошёл к Алексе, его руки, ещё несколько секунд назад бывшие орудием ярости, аккуратно разорвали её оковы. Она шатко поднялась на ноги, и он привлёк её к себе, чувствуя, как она вся дрожит. Он прижал её к своей броне, закрывая своим плащом от этого безумия, от этого ада. — Я знал… что вы придёте… — её шёпот был едва слышен. — Молчи, — он приказал, но в его голосе не было привычной стали. Была только боль и облегчение. — Всё кончено. Он повёл её к выходу, к проломленной дыре в потолке, откуда уже сыпался свет фар полицейских машин. Сзади, из груды обломков, донёсся хриплый, сдавленный смех. — Какая… трогательная… сцена… — прохрипел Джокер, выплёвывая зуб. — Но это… только антракт, мои дорогие… Не переключайтесь… Следующий акт… будет с размахом! С любовью… Джокер! Бэтмен не обернулся. Он крепче обнял Александру и шагнул с ней в ночь, оставив за спиной смех сумасшедшего и обещание новой бури. Но теперь он знал, что буря эта будет не только его. Они будут встречать её вместе.

***

Лифт в пентхаусе молча понёс их наверх. Он стоял, неподвижный, как скала, всё ещё в броне, с застывшими на перчатках каплями чужой крови и штукатурной пылью. Она прислонилась к противоположной стене, кутаясь в его плащ, который он набросил ей на плечи поверх её рваной, пропахшей химикатами одежды. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, всё ещё пробегала по её телу — не от холода, а от сброшенного адреналина и остаточной ярости. Двери лифта открылись прямо в её спальню. Тихое, стерильное пространство, теперь казавшееся чужим после сырого ада подвала. Система безопасности мягко пискнула, сообщая о восстановлении работоспособности. Он сделал шаг вперёд, чтобы проводить её, но она схватила его за предплечье. Сцепление её пальцев было судорожным, почти болезненным. — Не уходи, — её голос сорвался, потеряв всю привычную твёрдость, обнажив голую, дрожащую проволоку нерва. — Не оставляй меня одну. Не сегодня. Он замер. Сквозь щель в маске он видел её глаза — широко распахнутые, в которых плавал ужас перед грядущим одиночеством, перед тишиной, где снова зазвучит эхо того смеха. — Алекс… — его голос прозвучал низко и хрипло, искажённый встроенным модулятором. — Сними это, — она прошептала, её пальцы потянулись к застёжкам его маски, к броне нагрудника. — Я хочу видеть тебя. Не его. Тебя. Брюса. Он не сопротивлялся. Его руки поднялись, чтобы помочь ей. С шипящим звуком отошли крепления, тяжёлая кевларовая броня упала на пол с глухим стуком, за ней последовал нагрудник. Наконец, он снял маску. И он предстал перед ней. Не миф, не символ. Просто человек. Брюс Уэйн. Его лицо было бледным, исчерченным усталостью, в уголках глаз залегли тени пережитого кошмара. Но в его взгляде не было ничего, кроме сосредоточенной, невысказанной боли за неё. Она прикоснулась к его щеке, ладонь — холодная, он почувствовал её холод даже сквозь собственную дрожь. Её пальцы проследили линию скулы, тень под глазом, как будто проверяя его реальность, подтверждая, что он здесь. — Он… он говорил… — она попыталась выговорить, но слова застряли в горле. — Тсс-с, — он остановил её, его собственные пальцы обхватили её руку, прижали её ладонь к своим губам. — Он лгал. Всё, что он говорил, — ложь. Ты здесь. Ты в безопасности. Он вёл её не в душ, а в ванную. Огромная каменная чаша была наполнена почти до краёв, пар струился над поверхностью, наполняя воздух ароматом лаванды и сандала. Он помог ей сбросить запачканную одежду, и его движения были не любовными, а хирургически точными, заботливыми. Он смывал с её кожи следы того места, тусклый блеск химикатов, запах страха и безумия. Губка скользила по её плечам, спине, и он чувствовал, как под своими пальцами постепенно уходит дрожь, уступая место теплу воды. Он вытер её насухо огромным, мягким полотенцем, словно заворачивая в кокон, и принёс на кровать. Она молчала, позволив ему заботиться о себе, её глаза не отрывались от его лица. Он положил её на прохладный шёлк простыней и прилёг рядом, всё ещё одетый в чёрное трико. Но она снова прикоснулась к нему. — Всё, — прошептала она. — Я хочу чувствовать тебя. Не ткань. Тебя. Его дыхание замерло. Он видел в её глазах не просто потребность в утешении, а огонь. Острый, ядовитый, выкованный в горниле ненависти и страха, который теперь искал выхода, трансформации. Она не хотела быть жертвой. Она хотела чувствовать себя живой. Сильной. Желанной. Он снял оставшуюся одежду, и они оказались кожи к коже в лунном свете, льющимся из панорамного окна. Его тело было картой сражений — шрамы, выпуклости мышц, память о боли. Её — изваянием из слоновой кости, на котором он теперь видел новые, едва заметные следы — синяки от верёвок, царапины. Его губы нашли их. Каждый синяк, каждую царапину. Он не целовал, а заново освятил, смывая память о насилии лаской своего рта. Его прикосновения были бесконечно медленными, исследуемыми, будто он заново узнавал каждый сантиметр её кожи, утверждая её неприкосновенность. Она отвечала ему с такой же яростной жаждой. Её ногти впились в его спину, не царапая, а держась, якорем в нём, как в единственной реальности. Её губы нашли шрам на его плече, и он вздрогнул, когда её язык проследил его грубую фактуру. Не было спешки, только нарастающая, неистовая волна. Его пальцы вплелись в её волосы, откинули её голову назад, обнажая горло — то самое, куда вонзилась игла. И теперь его губы прижались к этому месту, и он чувствовал под ними частый, живой пульс. Он пил её жизнь, её силу, клянясь себе в безмолвной ярости, что больше никто не посмеет её тронуть. Он вошёл в неё нежно, но глубоко, и её тело выгнулось навстречу, не в боли, а в немом крике облегчения и утверждения. Это было не бегство. Это было возвращение. Возвращение к себе, к нему, к миру, который они оба выбрали. Он двигался внутри неё с первобытной, почти ритуальной интенсивностью. Каждый толчок был клятвой. Каждый стон — молитвой. Она принимала его всего, обвивая его ногами, впуская всё глубже, отвечая на его ярость своей собственной. Они любили друг друга в эту ночь. Они сражались — против тьмы, против страха, против призрака смеха, который ещё витал в углах комнаты. Они отвоевывали друг у друга право чувствовать, а не бояться. Она закричала, когда пик настиг её, — беззвучно, закусив губу до крови, и её тело сжалось вокруг него в спазме, который был больше, чем просто оргазм. Это было изгнание демонов. Конвульсия освобождения. Он последовал за ней с низким, сдавленным стоном, уткнувшись лицом в её шею, изливая в неё всю свою боль, весь свой страх, всю свою немыслимую, всепоглощающую ярость, превращая их в нечто иное. В обет. В связь, которую уже ничто не могло разорвать. Они лежали, сплетённые, покрытые испариной, их сердца стучали в унисон, постепенно успокаиваясь. Дрожь прошла. В комнате было тихо. Тишина была больше не угрожающей, а мирной. Злой клоун был изгнан, его призрачный смех рассеян жаром их тел. Он не отпускал её, а она прижалась к его груди, слушая ровный, теперь уже спокойный стук его сердца. Её рука лежала на его боку, пальцы слегка касались шрама. Никто не произнёс ни слова. Слова были бы лишними, грубыми. Всё, что нужно было сказать, было сказано кожей, губами, синхронным биением двух израненных сердец в такт, наконец-то нашедших друг друга не в бою, а в тихом убежище, которое они создали друг для друга посреди грохота Готэма. Он натянул на них одеяло, и она заснула почти мгновенно, её дыхание стало ровным и глубоким. Он же не спал. Он лежал и смотрел в потолок, одна рука всё так же обнимала её, а другая сжималась в кулак. Буря утихла. Но он знал — это был лишь штиль перед ураганом. Но теперь он знал, что встречать его он будет не один.