Когда стихает шторм

Утро второго дня на новой земле началось с простого, но такого долгожданного завтрака за общим столом в прохладной столовой их временного жилья. Солнце уже вовсю светило в окна, освещая скромную трапезу: хлеб, местный сыр с резковатым запахом, вареные яйца и большой кувшин с разбавленным вином. Настроение было заметно легче, чем накануне; осознание того, что впереди целый день относительной свободы, разгоняло остатки напряженности. Даже воздух казался свежее, пахнущий не только морем, но и цветущими где-то поблизости растениями. Армин, сидевший во главе стола, уже разложил перед собой несколько бумаг, но пока не трогал их, с наслаждением потягивая горячий травяной чай из глиняной кружки. Он выглядел более отдохнувшим, хотя тень усталости все еще лежала в уголках его глаз. Конни, с аппетитом уплетающий хлеб с сыром, первым нарушил утреннее спокойствие. — Так, а кто куда сегодня? — спросил он, с трудом проглатывая большой кусок. — Я слышал, тут в порту есть рынок, где продают диковинных рыб. Хочу посмотреть! Жан, сидевший напротив, поморщился. — Рыбный рынок? С утра? Ты хочешь, чтобы от тебя потом весь день пахло тухлятиной? Лучше найти нормальную таверну, где можно спокойно посидеть. Райнер поддержал его кивком. — Я за таверну. После вчерашних сухарей мне бы что-то посерьезнее. Обсуждение планов на день постепенно набирало обороты, каждый предлагал свой вариант, и атмосфера за столом становилась все более оживленной. Армин, дождавшись паузы, мягко вступил в разговор. Его голос был спокойным, но в нем звучала легкая озабоченность. — Послушайте, я понимаю желание исследовать все и сразу, но давайте не забывать, где мы находимся. — Он обвел взглядом всех присутствующих. — Шумные рынки и многолюдные пивные — не лучший выбор для первого дня. Слишком много глаз, слишком много внимания. Я бы предложил найти тихое, неприметное кафе где-нибудь в стороне от главных улиц. Посидеть, понаблюдать за жизнью города, попробовать местную кухню, не привлекая к себе излишнего интереса. Это будет и отдыхом, и полезной разведкой. В его словах не было приказа, скорее разумное предложение, основанное на осторожности. Большинство согласно закивало, понимая логику его слов. Даже Жан и Райнер, мечтавшие о более основательном отдыхе, не стали спорить. — Кроме того, — продолжил Армин, откладывая кружку, — мне нужно зайти на местную почту. Перед отъездом мы договорились с капитаном Леви о первом почтовом обмене. Должны прийти письма от него и, возможно, от остальных. — При этих словах на лицах многих промелькнуло оживление и легкая ностальгия. Мысли о доме, о близких, были всегда где-то рядом. Даже Пик, обычно совершенно невозмутимая, позволила себе легкую, едва заметную улыбку, уголки ее губ дрогнули на мгновение. Мысль о весточке от родных, очевидно, была ей приятна. — Так что, если все будет в порядке, к вечеру у нас будут новости. — добавил Армин, и в его голосе тоже прозвучала теплая нота. Именно это упоминание о доме задело Райнера за живое. Он отложил нож и посмотрел на Армина с внезапной серьезностью. — Говоря о родине… Армин, как ты думаешь, когда у нас появится возможность ненадолго вернуться? Не как официальной делегации, а просто… чтобы повидать родных? — В его голосе звучала неподдельная, глубокая тоска. Все знали, как сильно он переживал за свою мать. — Хотя бы на неделю. Чтобы убедиться, что у них все хорошо. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и важный для всех. Даже Конни перестал жевать, внимательно глядя на Армина. Армин вздохнул, его взгляд стал сочувствующим. Он понимал это желание лучше кого-либо. — Я не даю пустых обещаний, Райнер, — сказал он мягко, но твердо. — Но если эти первые переговоры пройдут успешно, если мы заложим хоть какой-то фундамент доверия, я сделаю все возможное, чтобы вырвать для нас всех хотя бы неделю. Небольшую передышку дома. Это важно не меньше, чем сами переговоры. Его слова были встречены с молчаливым, но единодушным одобрением. Это была конкретная цель, ради которой стоило стараться. Облегченная атмосфера вернулась за стол, и Конни, всегда стремившийся разрядить обстановку, не удержался от шутки. Он с хитрой ухмылкой посмотрел на Энни, которая молча и методично ела свой завтрак, будто полностью игнорируя общую беседу. — Эй, Энни, а ты своего отца с Армином уже познакомила? — спросил он, подмигнув. — Или он до сих пор думает, что ты одна сидишь? Как ты ему представишь своего парня? «Пап, это Армин, он тот самый, кто придумал, как нас всех чуть не взорвать»? Он усмехнулся, но смех затих, когда он встретился взглядом с Энни. На самом деле никто из ребят не злился на Армина за тот самый день в Либерио — они более чем понимали. А Леонхарт, прекрасно зная, насколько Арлерт чувствовал себя виноватым после всего, в этой шутке лишь видела воспоминания: темноту перед глазами и тихий мальчишеский голос сквозь толщу льда — про вину и убийства невинных. Армин, сидевший рядом с ней, прикусил губу и откашлялся, судорожно потянувшись за своей кружкой, чтобы чем-то занять руки. Тема была для него деликатной, полная невысказанных тревог и сомнений. Энни же отложила нож с убийственным спокойствием. Она медленно подняла на Конни свои холодные голубые глаза, и в них не было ни смущения, ни злости, лишь ледяное, безразличное презрение к самой теме разговора. — Конни, — произнесла она ровным, низким голосом, который заставил его невольно поежиться. — То, что я делаю или не делаю, и то, что я говорю или не говорю своему отцу, не является и никогда не будет темой для твоего обсуждения за завтраком. Это понятно? Ее слова повисли в воздухе, ясные и не допускающие возражений. Конни замер с открытым ртом, затем сглотнул и быстро кивнул, уткнувшись в свою тарелку. — Да… да, конечно, прости, — пробормотал он. Жан фыркнул под нос, а Райнер с трудом сдержал улыбку. Армин же, все еще слегка неловкий, посмотрел на Энни с тихой благодарностью, на что она ответила едва заметным кивком, прежде чем вернуться к своей еде, словно ничего и не произошло. Завтрак продолжился в несколько более сдержанной, но все еще мирной атмосфере.

...

Вечерняя прохлада медленно заполняла общую гостиную, смешиваясь с запахом старого дерева и воска от горящих на столе свечей. День, проведенный в окрестностях, подошёл к концу, и группа понемногу возвращалась под крышу своего временного пристанища. Настроение было приподнятым, немного шумным, пахло улицей, чужими специями и, что было наиболее заметно для чуткого обоняния Армина, алкоголем. Он сам вернулся чуть позже всех, с небольшим пакетом от местного булочника и плотной пачкой писем в руке. Его визит на почту увенчался успехом, и это должно было порадовать всех, но первое, что он увидел, переступив порог гостиной, был Конни. Тот сидел, развалясь в кресле, с блаженной и глуповатой улыбкой на лице, и громко, немного неуклюже что-то рассказывал Жану, который слушал его скептически, но снисходительно. От Спрингера ощутимо пахло дешевым пивом. Армин нахмурился, поставил пакет и письма на стол и скрестил руки на груди. Его спокойное настроение сменилось вечерней усталостью и легким раздражением. — Конни, — произнес он твердо, привлекая внимание всех присутствующих. — Мы вчера договаривались насчёт выпивки. Я специально просил не увлекаться. Объясни, пожалуйста, это что? Он не повышал голос, но в его тоне звучала явная укоризна и разочарование. Он чувствовал ответственность за всех, и подобное легкомыслие в первый же свободный день казалось ему прямым нарушением доверия и дисциплины. Конни, пойманный на месте преступления, попытался сесть прямо, но его движения были заторможенными и неточными. — Да брось, Армин… — он махнул рукой, едва не задев стоявший рядом подсвечник. — Всего пару кружек… с местными рыбаками… Они такие душевные ребята! Рассказали кучу всего интересного! Это же… установление дипломатических связей на бытовом уровне! — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла виноватой и нелепой. Армин собирался ответить что-то резкое, напомнить о всех рисках и о том, что завтра важный день, но его опередил Жан. Тот вздохнул, откинувшись на спинку стула. — Да ладно тебе, Армин, — сказал он, и в его голосе звучала усталая практичность. — Отцепись от него. Он же не буянил, не дрался и не нарывался на проблемы. Просто расслабился. В конце концов, завтра на переговорах ему не быть, он здесь останется. Пусть отсыпается. Невелика беда. Армин посмотрел на Жана, затем на Конни, который смотрел на него с наигранным раскаянием, но с искренней надеждой в глазах избежать выговора. Он вздохнул, сдаваясь. Логика Жана была железной: хулиганства не было, реального ущерба — тоже, а завтрашний день для Конни действительно был свободным. Суровая необходимость постоянно быть настороже иногда должна была уступать место простому человеческому пониманию. — Ладно, — нехотя согласился Армин, разжимая скрещенные руки. — Но это в последний раз, Конни. Договорились? Следующий раз — сам будешь разбираться с последствиями. Конни энергично закивал, явно обрадованный таким исходом. — Договорились! Клянусь! Напряжение спало, и Армин, наконец, повернулся к пачке писем на столе. Все взгляды сразу же устремились к ней с новым, живым интересом. Вести из дома были ценнее любой еды или выпивки. — С почты кое-что пришло, — сообщил он, и в его голосе снова появились теплые ноты. Он взял конверты и начал неспешно разбирать их, сверяясь с именами. — Райнер, — он протянул первый конверт могучему воину, чьи руки почти дрожали от нетерпения. Тот почти выхватил его, отойдя в угол, чтобы читать в тишине одни, его обычно суровое лицо смягчилось. — Пик, — Армин передал следующий, аккуратный конверт с бережным почерком. Пик взяла его с своим обычным невозмутимым видом, но ее пальцы сжали бумагу чуть бережнее, чем обычно, и она сразу же отложила его в сторону, чтобы прочесть позже, наедине. Затем Армин нашел еще один конверт, немного потрепанный, с угловатым почерком. Он посмотрел на Энни, которая сидела в своем привычном углу, наблюдая за происходящим с отстраненным видом, будто все это ее не касалось. — Энни, — он протянул ей конверт. — От отца. Она медленно подняла на него глаза, взяла письмо, кивнула без каких-либо видимых эмоций и положила его себе на колени, даже не взглянув на адрес. Она не собиралась открывать его при всех и рассматривать. Но на этом раздача почты не закончилась. Армин покопался в пачке еще и извлек еще один конверт, на сей раз с слегка подстертой, но знакомой печатью Разведкорпуса и четким, убористым почерком, который невозможно было спутать ни с чьим другим. Он снова повернулся к Энни и протянул и этот конверт ей. — И это… тоже тебе, — сказал он просто, как нечто само собой разумеющееся. Это было письмо от капитана Леви, адресованное лично Армину. В комнате на секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Все взгляды переключились с Энни на Армина и обратно. Жан, всегда наблюдательный и не упускающий возможности для подкола, первым нарушил молчание. Он присвистнул, и на его лице появилась широкая, понимающая ухмылка. — Ничего себе, Армин, — протянул он, качая головой. — Уже и почту свою ей доверяешь? Капитан Леви лично пишет, а ты даже не хочешь первым прочесть? Это называется настоящая доверенность. Почти как общая печать на документах. В его голосе звучала откровенная, но добродушная подначка. Армин покраснел, но не смутился. Он лишь пожал плечами, принимая этот легкий упрек. Он посмотрел на Энни, которая спокойно взяла второй конверт и положила его поверх первого, и затем перевел взгляд на Жана. — В этом нет ничего особенного, Жан, — ответил он ровным голосом, без тени сомнения или неловкости. — Я полностью доверяю Энни. Если она и прочтет то расскажет мне всё, что сочтет нужным, или просто передаст, если там что-то сугубо официальное. Его тон был настолько естественным и уверенным, что любое дальнейшее подтрунивание теряло смысл. Это была не демонстрация чувств, а простая констатация факта: их доверие друг к другу было абсолютным и не требовало доказательств. Жан, получив такой прямой ответ, лишь усмехнулся и поднял руки в знак поражения, а остальные, скрывая улыбки, вернулись к своим делам. Армин же отвернулся, чтобы разобрать оставшуюся почту. Официальные новости и прочее.

...

Утро третьего дня выдалось прохладным и туманным, словно сам город кутался в дымку, не желая полностью раскрываться перед чужеземцами. Армин, Пик и Жан шли по почти безлюдным в этот ранний час улицам к массивному зданию из темного камня, где должны были состояться первые официальные переговоры. Воздух был наполнен напряженным ожиданием, и даже обычно разговорчивый Жан молчал, погруженный в свои мысли. Армин, одетый в свой лучший, хоть и скромный, костюм, держал под мышкой кожаную папку с бумагами, его лицо было сосредоточенным и непроницаемым. Он был готов к битве умов и дипломатических уловок, но первый раунд, как он знал, редко бывает "жарким". Зал заседаний оказался просторным и холодным, с высокими потолками и длинным полированным столом, за которым с одной стороны расположилась их тройка, а с другой — делегация принимающей стороны. Воздух гудел от тихого голосов переводчиков и скрипа перьев. Представители ведущих стран, грузные мужчины в дорогих костюмах с надменными выражениями лиц, представлялись один за другим. Их имена и титулы были длинными и витиеватыми, звучали как отзвуки другой, незнакомой им цивилизации. Армин внимательно слушал каждого, кивая с вежливой, но отстраненной учтивостью. Его глаза, острые и аналитические, скользили по лицам оппонентов, пытаясь уловить малейшие нюансы в их интонациях, в том, как они смотрят на них — выходцев, бывших "грязных" Эльдийцев Пик сидела рядом с ним, абсолютно неподвижная, как изваяние. Ее взгляд, прямой и не моргающий, был прикован к говорящим, и казалось, она впитывала не только слова, но и сам воздух вокруг них, анализируя каждую молекулу информации. Она не делала заметок, полагаясь на свою феноменальную память. Жан, напротив, старался сохранять подчеркнуто официальный и нейтральный вид, но Армин видел, как время от времени его пальцы сжимались в кулаки под столом, как напрягалась его челюсть, когда один из иностранных дипломатов позволял себе снисходительную или едва уловимо презрительную нотку в голосе. Молчать и просто слушать, когда на тебя смотрят свысока, было для Жана самой сложной частью этой миссии. Сам Армин то и дело аккуратно, почти каллиграфическим почерком, что-то записывал в свой блокнот. Это были не стенограммы, а короткие, ключевые слова: имена, упомянутые регионы, возможные болевые точки, проскальзывающие в речах намеки на те или иные экономические или политические интересы. Его перо скользило по бумаге бесшумно, его внимание никогда не ослабевало. Он задал несколько уточняющих вопросов, вежливых и точно выверенных, чтобы прояснить формальности, но в целом держался в тени, позволяя другой стороне говорить. Активных споров не возникало; это был танец формальностей, взаимное прощупывание почвы, обмен ничего не значащими любезностями, за которыми скрывалось море недоверия и предубеждений. Переговоры прошли строго нейтрально, без прорывов, но и без провалов — именно так, как и ожидалось от первой встречи. Когда все ритуалы были соблюдены и заседание объявили закрытым до следующего дня, они молча покинули прохладный зал, вышли в оживленный теперь коридор и, наконец, очутились на свежем воздухе. Туман уже рассеялся, и солнце ярко светило на каменных мостовых, но холодок от встречи все еще витал между ними. Они отошли на приличное расстояние от здания, к небольшой площади с фонтаном, прежде чем кто-то заговорил. Армин остановился и повернулся к своим спутникам. Он глубоко вздохнул, сбрасывая с себя маску официального лица, и его взгляд стал теплее, более человечным. Он сначала посмотрел на Пик, затем на Жана. — Спасибо вам обоим, — сказал он тихо, но очень искренне. Его голос звучал устало, но в нем чувствовалась глубокая благодарность. — Я прекрасно понимаю, насколько это было трудно и… неприятно. Я видел, как на нас смотрят. Я слышал эти нотки в их голосах. Молчать и просто слушать, когда внутри всё закипает от желания что-то доказать, возразить, поставить на место… это требует огромной выдержки. Он особенно внимательно посмотрел на Жана, который, смущенно хмыкнув, отвел взгляд в сторону фонтана. — Жан, я видел, как тебе было нелегко. И ты, Пик, — он кивнул в ее сторону, — твое терпение и внимание к деталям бесценны. Вы оба вели себя безупречно. Именно такая сдержанность и дисциплина сейчас нам нужна больше всего. Мы не можем позволить себе эмоции, мы должны играть в долгую. Спасибо, что вы со мной и что вы меня слушаете. В его словах не было снисхождения или упрека, лишь полное понимание и признание их усилий. Он знал цену их молчанию и хотел, чтобы они знали, что он это ценит.

...

Утро четвертого дня началось не с расслабленной тишины и планов на отдых Жана и Пик, а с резкого и настойчивого стука в двери их временного жилища. Солнце едва успело подняться над горизонтом, окрашивая небо в бледные, размытые тона, когда по коридору разнесся голос курьера из местной администрации, потребовавшего немедленной встречи с главой делегации. Армин, уже одетый и просматривавший бумаги за утренним чаем, открыл дверь и принял срочное сообщение. Его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное по утрам, после короткого разговора стало серьезным и озабоченным. Он молча кивнул курьеру, закрыл дверь и, обернувшись к остальным, которые понемногу собирались в общей гостиной, привлек внимание легким, но властным жестом. — Планы меняются, — объявил он без предисловий, его голос был ровным. — Сегодня на переговоры идем все. Собирайтесь, через двадцать минут выходим. Это известие повисло в воздухе, вызывая недоумение и легкое раздражение. Особенно у Жана, который мысленно распределили этот день: дописать письма домой, просто выспаться. Пик вчера кратко упомянула, что хочет почитать и выпросила у Арлерта выйти тихо осмотреть те уголки города, до которых не дошли в первый раз. Мысль о новом многочасовом сидении в душном зале заседаний ни у кого не вызывала энтузиазма. Жан, который как раз потягивался, собираясь сходить на кухню за кофе, замер на полпути. На его лице отразилось самое непосредственное и искреннее недовольство. — Все? — переспросил он, явно надеясь что ослышался. — Армин, сегодня же должен был быть выходной для нас. Что случилось-то? Вчера все шло по плану. Он скрестил руки на груди, выражая протест, от имени и Пик в том числе. Остальные, включая Райнера и Конни, смотрели на Армина с немым вопросом, в то время как Энни, уже готовая к любому развитию событий, лишь внимательно наблюдала за его реакцией. Армин вздохнул, понимая их недоумение. Он потер переносицу, демонстрируя, что это решение не его прихоть, а вынужденная мера. — Непредвиденные обстоятельства, — объяснил он, стараясь говорить максимально спокойно и по делу. — Только что сообщили. У нескольких ключевых представителей с их стороны срочно сорвались планы — то ли болезнь, то ли какие-то внутренние политические дрязги, точных деталей нам, естественно, не сообщают. В результате сегодняшнее заседание рискует оказаться неполноценным и малопродуктивным с точки зрения предметного обсуждения. Но отменять его полностью они не хотят, дабы не терять лицо. Он сделал паузу, позволяя этой информации усвоиться. — Поэтому они предложили провести его в более… расширенном формате. Нечто среднее между официальными переговорами и неформальной встречей. Чтобы заполнить пространство. И в такой ситуации, — продолжил Армин, его взгляд стал более острым, стратегическим, — наше отсутствие, отсутствие кого-либо из нас, может быть воспринято как неуважение. Нас могут счесть слишком беспечными или, что хуже, не заинтересованными. На фоне их внутренних проблем это создаст крайне негативный фон. Поэтому будет лучше, безопаснее и дипломатически грамотнее, если мы придем в полном составе. Продемонстрируем единство и серьезность наших намерений, даже если по факту само заседание окажется пустой формальностью. Жан выслушал это объяснение, и его недовольная гримаса понемногу смягчилась, уступая место пониманию, хоть и нерадостному. Он не был дураком; он видел логику в словах Армина. Дипломатия часто была игрой в образы и символы, и иногда присутствие значило куда больше, чем слова. Он тяжело вздохнул, выражая капитуляцию. — Ладно, — проворчал он. — Понятно. Пустая формальность, говоришь? Значит, можно будет просто сидеть и кивать, не вникая особо? — в его голосе прозвучала слабая надежда на то, что хотя бы умственно этот день будет не таким напряженным. Армин слабо улыбнулся. — Боюсь, кивать придется с особым усердием, чтобы скрыть зевоту, — заметил он с легкой иронией. — Но да, активного участия, скорее всего, не потребуется. Просто будем там. Наше физическое присутствие сегодня — это и есть главное сообщение. Он обвел взглядом всех собравшихся, видя, как они с разной степенью готовности принимают новый план. Райнер с обреченностью пожал плечами, Пик, уже мысленно перестраиваясь, кивнула с привычной невозмутимостью, Энни молча направилась к своей комнате, чтобы надеть что-то более подходящее. Жан, хотя и был внутренне недоволен срывом своего законного дня отдыха, не стал спорить дальше. Он понимал необходимость. Он лишь покачал головой и громко, чтобы все слышали, пробормотал. — Ничего, потом отыграемся за этот выходной вдвойне, — но уже беззлобно, принимая правила игры. Через двадцать минут вся группа, одетая в свою лучшую, пусть и скромную, официальную одежду, вышла из дома, направляясь к зданию переговоров, чтобы просто быть там, превратившись из активных участников в живые символы своей миссии.

...

Группа вошла в зал заседаний, на этот раз чувствуя себя не гостями, а скорее статистами, приглашенными для заполнения пространства. Воздух по-прежнему был прохладным и спертым, пахнущим старыми книгами, воском и пылью. Длинный полированный стол блестел под тусклым светом массивных люстр, отражая серьезные, надменные лица представителей принимающей стороны, которые уже заняли свои места. Их было меньше, чем в предыдущий раз, и в их позах читалась некоторая рассеянность и формальность предстоящего процесса. Армин беззвучно указал своим на места, и они заняли их в заранее оговоренном порядке: по правую руку от него сел Жан, его взгляд был настороженным и внимательным, слева расположилась Энни, ее поза была расслабленной, но глаза, как всегда, ничего не упускали. Рядом с Энни устроился Райнер, его массивная фигура казалась еще более внушительной в этой официальной обстановке, а по другую сторону стола, рядом с Жаном, сели Пик и Конни. Они выстроились в ровную, сплоченную линию, молчаливым бастионом, готовым поддержать своего лидера. Они договорились заранее: основную нагрузку по ведению диалога берет на себя Армин, их же задача — сохранять спокойствие, демонстрировать единство и вступать лишь изредка, по заранее оговоренному сигналу, для уточнения деталей или поддержки его позиции. Первая часть встречи прошла вяло и предсказуемо. Стороны обменялись формальными приветствиями, обсудили малозначительные вопросы, касающиеся графика будущих встреч и обмена документами. Армин вел себя безупречно: он был вежлив, корректен, его вопросы были точными и взвешенными. Он внимательно слушал, делая заметки в своем блокноте, его вид казался незыблемым. Жан сидел, стараясь не выдать своего скучающего вида, Пик анализировала каждого говорящего с холодной отстраненностью ученого, Райнер старался выглядеть представительно, а Конни изо всех сил боролся с желанием зевнуть. Энни же просто наблюдала, ее взгляд был устремлен куда-то в пространство, но при этом она регистрировала каждое движение, каждую интонацию, каждый вздох по ту сторону стола. Казалось, день пройдет именно так, как и предсказывал Армин, — впустую, но без эксцессов. Однако атмосфера начала меняться, когда слово взял один из представителей, сидевший почти в центре их делегации, — сухощавый мужчина с острым, недобрым лицом и тонкими, поджатыми губами. Его речь, начавшаяся с формальных оборотов о необходимости взаимопонимания, постепенно стала приобретать иной, более едкий и агрессивный оттенок. Он говорил о «бремени ответственности», о «тяжелом наследии прошлого», и его взгляд, холодный и оценивающий, то и дело скользил по их ряду, задерживаясь на каждом из них с откровенным презрением. А затем его тон сменился на откровенно грубый и провокационный. Он откинулся на спинку стула и, играя пером в руках, произнес с напыщенной задумчивостью, которая не могла скрыть злорадства. — Конечно, мы все здесь стремимся к миру и сотрудничеству. Это благородная цель. Но иногда я задаюсь вопросом… а насколько вообще возможно строить что-то прочное с народом, чья история написана такой… сомнительной краской? Я имею в виду те жертвы, те методы, что применялись вами. Это накладывает определенный… отпечаток на доверие. Сложно верить в искренность тех, кто еще так недавно… ну, вы понимаете, о чем я. Он не назвал имен, не привел конкретных фактов, но его намеки были прозрачны, как стекло. Он говорил о титанах, о войне, о разрушениях, возлагая всю вину и всю «сомнительность» методов исключительно на них, эльдийцев с Парадиза, словно они были единственными акторами в той трагедии, забывая о роли остального мира. В зале повисла гробовая тишина. Переводчик закончил фразу и замер, смотря на своих начальников с легкой паникой. Воздух стал густым и тяжелым, будто зарядившимся перед грозой. На противоположной стороне стола некоторые дипломаты смотрели в свои бумаги, явно смущенные такой откровенной атакой, но никто не спешил прерывать оратора. По их ряду прошел шок, а затем волна холодной ярости. Жан резко выпрямился на стуле, его пальцы впились в край стола так, что костяшки побелели. Райнер сглотнул, и его массивная челюсть напряглась, глаза сузились. Даже Конни перестал быть сонным, его лицо выразило сначала недоумение, а затем возмущение. Пик не шелохнулась, но ее взгляд из аналитического стал ледяным и острым, как скальпель. Энни, сидевшая слева от Армина, не изменилась в лице, но ее глаза, обычно отстраненные, медленно поднялись и уставились на говорившего с таким безразличным, бездонным холодом, что, казалось, температура в комнате упала на несколько градусов. Ее пальцы, лежавшие на столе, непроизвольно сжались в легкий, почти незаметный кулак...