День 817

Однажды У Се притащил домой цыпленка. Совсем крошечного, ультражелтого, буквально двухдневного, пищащего. "Ебанулся", — подумал Панцзы. Далеко не в первый раз причем подумал. Но цыпленок был лучше алкоголя и сигарет и, по крайней мере, имел все шансы сдохнуть. Панцзы точно знал, что У Се никогда в жизни не ухаживал за двухдневными цыплятами. Цыпленок не сдох. У Се кормил его спецкормом, который заказывал в спецмагазине, поил бутилированной водой, о цене которой Ван Панцзы предпочитал даже не спрашивать, и ходил на ним по пятам, как неправильная наседка. Цыпленок пищал. Возможно, от радости жизни, а возможно, от чрезмерной заботы. Панцзы не вмешивался. Между цыпленком и У Се он однозначно выбирал У Се. Прошла неделя. — Смотри! — У Се тыкал цыпленка Панцзы в лицо, Панцзы уворачивался. — Тут написано — "первые перья начинают пробиваться уже в возрасте семи дней". Где перья, Панцзы? Панзцы говорил, что все в порядке, это просто цыпленок такой заторможенный, и про себя молил богов дать ему терпения. Простого человеческого терпения. Когда крылья не оперились и к двенадцатому дню, У Се впал в панику. Панцзы впал в отчаяние. У Се просиживал часы на форумах птицеводов, Панцзы — на любительских форумах психологической помощи. Цыпленок пищал и оставался ультражелтым. На шестнадцатый день — ночь — Панцзы нашел У Се сидящим у цыплячьего вольера. Выглядел он как зомби на первой стадии разложения. — Наивняш, — позвал Панцзы, — ложись спать. Утро вечера... — Он не настоящий, — сказал У Се. — Что? — не понял Панцзы. — Цыпленок. Он не настоящий. — У Се поднял взгляд на друга. Панцзы посмотрел в его глаза и тоже сел на пол — для устойчивости. Он уже сомневался в существовании цыпленка как таковом, а заодно и во собственном здравомыслии. То, что У Се съехал с катушек, было ясно. Неясно было, что с этим делать. — Какая разница, Наивняш? — сказал он, беря У Се за обе руки и заставляя посмотреть на себя. — Реальность вообще сомнительна. Каждый видит ее по-своему. Знаешь что? Я обещаю, однажды мы втроем поселимся в деревне и заведем столько цыплят, сколько ты захочешь. И все они будут настоящие. А сейчас пойдем спать, а? Пол твердый, и задница мерзнет. Удивительно, но У Се согласился. Панцзы смотрел, как тот укладывается на соседнюю кровать, и отчетливо понимал: надо звать Се Юйченя. Или Сяцзы. Или кто там еще может разбираться в подобной хрени. Цыпленок был перебором. Хорошо, если У Се завтра притащит собаку, настоящую плюшевую собаку с глазами-пуговицами. А если сам вообразит себя собакой? Цыпленком? Птицей? Панцзы представил возможные последствия и от волнения заснул. Проснулся он поздно, хотя хотел встать первым. Вышел в гостиную. От кухонного острова пахло кофе. Никаких следов пребывания цыпленка не было. — У Се? — позвал он. — Да? — отозвался тот с дивана, где просматривал новости с телефоном в одной руке и чашкой кофе в другой. Панцзы надеялся, что новости, а не форум начинающих собаководов. — Ничего, — пробормотал Панцзы. В последующие дни он жил с ощущением, что заминировал все подходы к дому, но определенно где-то накосячил. Потом У Се заинтересовались неизвестные, оказавшиеся Чжанами, и Панцзы, конечно, встревожился, но одновременно успокоился. У Се выглядел настороженным, собранным, готовым к бою, собакой, напавшей на след, — в общем, нормальным. Чжаны были гораздо лучше цыпленка, за это Панцзы мог поручиться. *** Через несколько лет, делая крупномасштабные закупки для дома в Дождливой деревне — первого дома, который дом и который для них, для троих и ни для кого больше, вместе с комплектами постельного белья и столовыми приборами Панцзы бросает в тележку и пару белых трусов с цыпленком — почти таких же, какие купил для Братца в покрытом пылью песчаного моря "давно". И со странным ощущением в груди наблюдает, как в ближайший поход на пляж У Се пялится на раздевшегося до трусов Братца все теми же — теми же — теми же глазами, что и десять с лишним лет назад, а потом падает перед ним на колени, обнимает за бедра — притискивает изо всех сил, чего уж там, — и прижимается щекой прямо к желтому цыпленку. "О господи", — бормочет Панцзы, закрывая лицо рукой, и отворачивается. Ему невыносимо стыдно за этих двоих, даже слезы выступают, и он абсолютно точно не должен видеть этой отчаянной нежности в глазах У Се, этой нечеловеческой любви в глазах Чжан Цилина, и вообще не должен здесь быть, но что поделаешь, если оказался по уши замешан во всей этой цыплячьей истории. Господи, когда они уже отрастят перья и обретут хоть какую-то защиту для этой своей ничем не прикрытой трогательности. Впрочем, для защиты у них есть Ван Панцзы. А они пусть будут друг для друга. С этой мыслью Панцзы с разбегу плюхается в воду бомбочкой, окатывая пару на берегу волной брызг, и слышит негодующий вопль У Се.