После нас

На третьей-четвертой неделе января самочувствие Анны начало неуклонно ухудшаться. Головокружение, слабость. Она ушла на удаленку и теперь почти все время проводила в постели. Вот и сегодня сознание возвращалось к Анне не спеша, как будто всплывая со дна глубокого, вязкого омута. Первыми почувствовались запахи: густой, обволакивающий аромат хорошего чая, который Яков заварил себе к завтраку. Потом приглушенные, будто из другого измерения, звуки города за тройными стеклами панорамных окон и мерный, успокаивающий стук клавиатуры. Он уже работал, сидя в кресле неподалеку от кровати, отгороженный от Анны лишь экраном ноутбука. Аня не открывала глаз, пытаясь отсрочить неизбежное. Потому что следующим всегда приходило оно — физическое ощущение. Не боль, не тошнота в привычном понимании. Нет. Это было всепоглощающее истощение, слабость. Казалось, кто-то выключил ее из розетки, выдернул вилку, соединяющую душу с телом. Каждая мышца, каждая клеточка наливалась свинцовой тяжестью. Даже веки были неподъемными. Поднять руку, чтобы поправить одеяло, казалось задачей титанического масштаба. Утренняя слабость была самым страшным временем. Она обнажала всю ее уязвимость, всю беспомощность, заставляя чувствовать себя не женщиной, вынашивающей ребенка, а тяжелобольным, немощным существом. Аня лежала и притворялась спящей, слушая, как Яков печатает. Его пальцы порхали по клавишам с отточенной, уверенной скоростью. Звук был резким контрастом на фоне ее собственной апатии. Яков — источник бесконечной энергии, действия, контроля. Аня чувствовала себя его прямой противоположностью. Хаос, слабость, полная потеря управления. «Встать, — приказала Анна себе мысленно. — Просто открой глаза и сядь. Это всего лишь утренняя тошнота, у миллионов женщин так бывает». Но это была не просто тошнота. Это было нечто гораздо более глубокое и пугающее. Организм будто вел свою собственную войну, на которую уходили все без остатка ресурсы. Войну, в которой она была лишь пассивным полем боя. Сделав глубокий вдох, Аня все же заставила себя открыть глаза. Свет зимнего утра, пробивавшийся сквозь жалюзи, резанул по глазам. Она поморщилась. Клавиатура смолкла мгновенно. — Ты проснулась? — голос Якова прозвучал тихо, почти шепотом, как будто он боялся ее спугнуть или разбудить окончательно. Аня попыталась кивнуть, но голова была слишком тяжелой. Вместо этого она издала какой-то нечленораздельный, хриплый звук. Яков отложил телефон и подошел к кровати, присев на край. Его лицо возникло в ее поле зрения: усталое, но собранное, с тщательно скрываемой тревогой в уголках глаз. Яков положил прохладную ладонь Анне на лоб. — Как ты? — спросил он, и в его голосе звучала такая бесконечная, такая щемящая нежность, что ей вдруг захотелось заплакать от собственной беспомощности. — Живая, — выдохнула она, и голос ее прозвучал сипло и словно чужой. — Как там... наш главный проект? Аня нарочно использовала его же терминологию. Для Якова сейчас беременность была «Главным Проектом». Со своим планом, этапами, рисками и ресурсами. Анне казалось, это его успокаивало. Давало иллюзию контроля над тем, что контролю не поддавалось. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Проект в стадии активного формирования. Все идет по плану. А вот с главным архитектором есть некоторые сложности. — Архитектору сегодня нехорошо, — призналась Аня, закрывая глаза. — Очень нехорошо. — Я знаю, малышка. Я знаю. Яков наклонился и поцеловал ее в лоб. Его губы были сухими и теплыми. Затем его рука скользнула под одеяло, нашарила ладонь и сжала ее. Его пальцы были сильными, уверенными. В них была вся стабильность этого мира. — Ты попробуешь позавтракать? Я приготовил ту кашу, которую ты вчера ела. И зеленое яблоко. Говорят, помогает. Вчера Аня смогла проглотить три ложки овсянки и дольку яблока. Это был большой успех. Сегодня же одна мысль о еде заставляла желудок сжиматься в болезненном спазме. — Я попробую, — солгала Аня, потому что не могла вынести взгляда его полных надежды глаз. Яков удовлетворенно кивнул и вышел на кухню. Аня осталась лежать, глядя в потолок и прислушиваясь к звукам, доносящимся из-за стены: скрип открываемого холодильника, лязг посуды, тихое шипение чайника. Он делал все так тихо, так осторожно, будто боялся расплескать хрупкую тишину, что окутала квартиру. Эта тишина была их новым миром. Миром, в котором не было громких разговоров, внезапных звонков, музыки или грохота телевизора. Миром, состоящим из приглушенных шагов, шепота и бесконечной, утомительной борьбы с ее собственным телом. Аня медленно, как глубокая старуха, перевернулась на бок и потянулась к ноутбуку, стоявшему на прикроватной тумбе. Работа. Только работа могла отвлечь ее от всепоглощающего чувства слабости. К счастью, самые сложные, грандиозные расчеты по проекту «Мечтатели» были позади. Ее часть — архитектура программного обеспечения, алгоритмы управления умным домом — была практически завершена. Сейчас шел этап монтажа «железа» и предварительных испытаний. Задача Анны сводилась к удаленному мониторингу графиков на специальном портале, ответам на вопросы инженеров в чате и проверке ежедневных отчетов. Это была монотонная, рутинная работа. Но она была ее спасением. Она требовала концентрации, достаточной, чтобы на час или два забыть о собственном теле, но не настолько, чтобы истощить и без того скудные умственные силы. Аня чувствовала себя диспетчером, сидящим за пультом управления собственной жизнью, и то едва справлялась с этой ролью. Она открыла ноутбук и запустила программы. На экране замелькали знакомые графики, цифры, диаграммы. Логика. Последовательность. Предсказуемость. Здесь не было места хаосу, который творился внутри нее. Здесь все подчинялось законам и формулам. Это был ее островок стабильности в бушующем море беременности. Аня погрузилась в работу, с трудом фокусируя зрение на мелких цифрах. Время потеряло свою четкость, растеклось в тягучем мареве слабости и концентрации. Она даже не заметила, как Яков вернулся в комнату. Он поставил на тумбочку поднос. На нем стояла глубокая тарелка с дымящейся кашей, кружка с крышечкой, из носика которой торчала соломинка, и тарелочка с нарезанным на идеально ровные дольки яблоком. — Пей, — мягко скомандовал Яков, пододвигая к ней кружку. — Это имбирный чай с медом. Теплый, не горячий. Он поднес соломинку к ее губам. Аня сделала крошечный глоток. Теплая, слегка сладковатая жидкость обожгла горло. Пахло имбирем и лимоном. Неприятно, но терпимо. — Спасибо, — прошептала она. — Кушай, — Яков взял ложку и зачерпнул каши. — Хоть немного. Она покорно открыла рот. Теплая, безвкусная масса заполнила его. Аня сглотнула, чувствуя, как по телу проступает холодный пот. Еще один кусочек яблока. Еще глоток чая. Яков кормил ее с ложки, как маленького, беспомощного ребенка. И она позволяла ему это, потому что у нее не было сил ни на сопротивление, ни на чувство стыда. — Молодец, — похвалил Яков, когда Аня проглотила третью ложку и отвернулась, давая понять, что с нее достаточно. — Уже лучше, чем вчера. Он был неправ. Сегодня было хуже. Но Аня не стала его разубеждать. Яков так старался. Он ходил вокруг нее на цыпочках, говорил шепотом, готовил, убирал, отвечал на рабочие звонки из другой комнаты, чтобы не беспокоить. Яков смотрел на Аню взглядом, полным такой жалости, такой трепетной заботы, что ей иногда становилось неловко. Она чувствовала себя слабой, хрупкой вазой, которую он боялся разбить своим неосторожным движением. А Яков был ее нерушимой скалой. Это и утешало, и немного унижало. После завтрака Штольман забрал поднос, помог ей дойти до ванной и после устроил в гостиной на диване, укутав в огромный, невероятно мягкий плед — подарок от Лики, жены Сергея. Рядом поставил лэптоп, воду с соломинкой и пульт от телевизора. — Кричи, если что понадобится, — сказал Яков, возвращаясь к своему креслу и ноутбуку. — У меня сегодня всего одно совещание, в одиннадцать, по скайпу. Аня кивнула, уткнувшись носом в мягкую ткань пледа. Он пах чем-то домашним, уютным. Она снова попыталась сосредоточиться на работе. На мониторе мигал красный индикатор — сообщение в рабочем чате. Это был Дмитрий Волков, руководитель IT-отдела Якова. «Анна, добрый день. Возник вопрос по протоколу MQTT для датчиков в восточном крыле. В логах периодически выскакивают тайм-ауты. Можете глянуть?» Аня вздохнула. Могла ли она? Физически — едва. Но мысленно — да. Ее мозг, несмотря на слабость, все еще мог решать такие задачи. Это было как на автомате. «Дмитрий, добрый день. Скорее всего, проблема не в протоколе, а в «железе». Проверьте, пожалуйста, физическое соединение хабов в подвале восточного крыла. Там была проблема с влажностью. И посмотрите логи самих хабов, а не центрального сервера. Дам вам временный доступ к их веб-интерфейсам». Она отправила сообщение и потянулась к воде. Ее пальцы дрожали. Аня сделала несколько глотков, чувствуя, как холодная жидкость растекается по телу, ненадолго прогоняя апатию. Через минуту пришел ответ Волкова. «Блин, точно! Там действительно один хаб показывает 100% влажность в корпусе. Он, похоже, затоплен. Отправляем техника. Спасибо, Анна! Вы как всегда на высоте». На высоте. Аня горько усмехнулась про себя. Если бы он только знал, что «высота» в данном случае — это диван, трясущиеся руки и полное физическое истощение. Но это маленькое профессиональное взаимодействие, эта крошечная победа над проблемой подарила ей минутный прилив сил. Она была полезна. Она все еще что-то могла. Аня была не просто беременной женщиной, она была специалистом. Аня украдкой взглянула на Якова. Он сидел, уткнувшись в экран, наушник был пристроен к одному уху. Он вел свое совещание, его лицо было сосредоточенным и строгим, каким оно всегда бывало на работе. Таким она увидела его впервые на том самом тендере — холодным, недоступным, идеально отточенным боссом. А сейчас этот же человек поил ее из соломинки и заботился о том, чтобы она не пролила воду на клавиатуру. Штольман почувствовал ее взгляд и поднял глаза. Его взгляд мгновенно смягчился. Он прикрыл микрофон рукой. — Все хорошо? — беззвучно спросил он губами. Она улыбнулась ему и так же беззвучно ответила: — Все хорошо. Яков кивнул и вернулся к разговору. А Аня утонула в своих мыслях. Мыслях о нем, о них, о том маленьком существе, что рос внутри нее и переворачивал с ног на голову всю их жизнь. Они так долго шли к этому счастью. Через боль, предательство, пять лет разлуки, недоверие, медленное примирение. Они только-только научились снова быть вместе, быть мужем и женой не только по документам, но и по сути. Они строили их общий дом, их «проект «Мечтатели»» в прямом и переносном смысле. И вот — новая реальность. Беременность. Пока тяжелая, но желанная до дрожи в коленях. Они думали, это будет новый, прекрасный этап. Награда за все страдания. А вместо этого Аня получила состояние, похожее на тяжелую, изматывающую болезнь. Анна знала, что так бывает. Читала книги, которые они с Яковом скупали целыми комплектами. Но читать о токсикозе и испытывать его на себе — это две огромные разницы. Теория не передавала этого ощущения полной потери себя, тотального подчинения тела какому-то другому, неведомому закону. Она положила руку на еще совершенно плоский живот. Там была жизнь. Их жизнь. Плод их любви, их прощения, их нового начала. Она должна была радоваться каждому мгновению, как советовали все пособия для будущих мам. А вместо этого Аня считала минуты до того, как можно будет снова закрыть глаза и забыться в тяжелом, не приносящем отдыха сне. Она ненавидела себя за эти мысли. За эту слабость. Яков был так счастлив, так трепетно заботился обо ней. А она не могла разделить его радость. Аня могла только лежать и стараться не стонать. Рабочий день тянулся мучительно медленно. Аня отвечала на письма, проверяла графики, иногда набирала какие-то коды, но делала это с огромным трудом. Мысли путались, в голове стоял туман. В какой-то момент она просто уснула прямо над ноутбуком, разбуженная лишь настойчивым звонком. Это был Томас Келлер. Его лицо на экране было озабоченным и недовольным. — Анна, вы где? Мы ждем вас на еженедельном совещании по интеграции уже десять минут. Аня протерла глаза, стараясь придать своему лицу хоть какое-то подобие собранности. —Томас, добрый день. Я на удаленке, как и договаривались. У меня проблемы со связью, — соврала Аня. — Не могу подключиться к конференции. Продублируйте, пожалуйста, решения мне по почте. Келлер поморщился. Он терпеть не мог нештатных ситуаций. — Снова проблемы? Это уже становится системой. Ваше присутствие критически важно, Анна. Мы не можем принимать финальные решения по интерфейсам без вас. Вы куратор проекта. — Я ваш помощник. Куратор — вы, Томас. — Я только номинально куратор. — Все ключевые интерфейсы были утверждены еще на прошлой неделе, — парировала Аня, чувствуя, как во рту пересыхает от волнения. — Вы можете свериться с протоколом встречи № 347. Если возникнут вопросы по конкретным пунктам, я готова ответить в чате. Анна знала, что ведет себя не лучшим образом. Раньше она никогда бы не позволила себе пропустить совещание, даже будучи при смерти. Но сейчас она просто физически не могла высидеть часовую дискуссию. Ее бы просто вырвало от напряжения. Келлер что-то пробурчал себе под нос и бросил в пространство: —Ладно. Я отправлю вам результаты. Но, Анна, — его голос стал жестче, — ситуация с вашим постоянным отсутствием начинает вызывать вопросы. Я надеюсь, в конце месяца вы вернетесь к нормальному режиму работы. — Надеюсь, — честно ответила Аня и отключилась. Сердце бешено колотилось. Анна откинулась на подушки, чувствуя приступ дурноты. Этот разговор забрал последние силы. Она ненавидела эту слабость. Ненавидела себя за то, что не может быть такой же собранной и эффективной, как раньше. Она чувствовала, что подводит команду, подводит Якова, который так ее защищал и продвигал. Яков к тому времени уже закончил свое совещание. Он подошел ко ней, его лицо было напряженным. — Это был Келлер? — спросил он тихо. — Он опять что-то требовал? — Все в порядке, — Анна постаралась сделать свой голос ровным. — Просто рабочие моменты. — Я поговорю с ним, — в его глазах вспыхнули знакомые огоньки гнева. — Он не имеет права тебя напрягать. Я ему ясно дал понять... — Яша, нет! — Аня схватила его за руку. — Не надо. Пожалуйста. Я сама разберусь. Это моя работа. Я не хочу, чтобы ты меня от нее ограждал. Иначе... иначе я совсем перестану себя чувствовать человеком. Штольман замолчал, сжав губы. Он понимал ее. Понимал, что для Анны значит ее независимость, ее профессиональная состоятельность. После всего, что было, после тех лет, когда она выстраивала себя с нуля, она не могла позволить себе снова стать слабой, зависимой женщиной, которой нужна постоянная защита. — Хорошо, — наконец сдался Яков. — Но если он хоть раз еще позволит себе... — Он не позволит, — Аня перебила его. — Я сама с ним поговорю. Яков вздохнул и сел рядом со ней на диван, обняв за плечи. —Ты у меня самая сильная. Знаешь это? — Сейчас не очень на это похоже, — горько усмехнулась Аня. — Похоже, — он поцеловал ее в висок. — Ты борешься. И я так тобой горжусь, что словами не передать. Яков говорил это так искренне, так горячо, что у Анны снова навернулись слезы. Черт возьми, эти гормоны. Анна плакала теперь по пять раз на дню. От усталости, от беспомощности, от его нежности. Вечер у нее прошел в той же тягучей, изматывающей череде маленьких дел и попыток заставить себя что-то сделать. Яков кормил ее ужином — легким куриным бульоном, который он сам варил. Потом помог принять душ — стоять под струями воды одной ей было страшно, кружилась голова. Он обтирал Аню полотенцем, аккуратно, почти благоговейно, как будто она была хрупкой фарфоровой статуэткой. Его забота была безграничной, и она одновременно согревала и душила ее. Когда они легли спать, он прижался сзади, обняв за талию, и положил свою большую теплую ладонь ей на живот. — Спи, моя хорошая, — прошептал он ей в волосы. — Завтра будет лучше. Обязательно будет. Она кивнула, уткнувшись лицом в подушку. Аня не верила, что завтра будет лучше. Но она верила ему. Верила в его бесконечную силу и уверенность. И это позволяло ей наконец расслабиться и провалиться в тяжелый, бездонный сон. На следующее утро стало не лучше. Стало хуже. Слабость была такой, что Аня с трудом могла говорить. Ко всему прочему добавилась тупая, ноющая боль внизу живота. Не сильная, но навязчивая, пугающая. Яков, увидев ее состояние, сразу позвонил врачу. Той самой Ларисе Викторовне Михайловой, которую они выбрали после долгих поисков. Он говорил с ней тихо, в другой комнате, но Аня слышала обрывки фраз: «слабость ужасная», «не встает», «жалуется на живот»... Он вернулся к Анне бледный, но старался выглядеть спокойным. —Собирайся, Анечка. Мы едем в клинику. Лариса Викторовна ждет нас через час. Анну охватила паника. — Почему? Что случилось? Со мной что-то не так? — Все в порядке, — он гладил ее руку, но его пальцы были холодными. — Просто осмотр. Она хочет сама тебя посмотреть, сделать УЗИ, сдать анализы. Для спокойствия. Нашего с тобой спокойствия. Аня понимала, что Яков не договаривает. Понимала, что дело не просто в «спокойствии». С ней было действительно что-то не так. Эта боль, эта слабость... это было ненормально. Дорога до клиники промелькнула как страшный, размытый сон. Яков вел машину плавно, избегая резких торможений и поворотов. Он молчал, и его молчание было красноречивее любых слов. Яков был напуган. А если пугался он, ее несгибаемый Яков, то Анне и вовсе начинало казаться, что дело пахнет керосином. Клиника была новой, современной, с приятным интерьером в спокойных, пастельных тонах. В воздухе витал легкий запах антисептика и кофе. Все было создано для того, чтобы успокаивать, но на Аню это не действовало. Ее сердце бешено колотилось, ладони были влажными. Их сразу же провели в кабинет к доктору. Лариса Викторовна Михайлова оказалась женщиной лет сорока с умными, добрыми глазами за очками в тонкой металлической оправе. У нее были спокойные, уверенные движения. — Ну что, Анна, рассказывайте, что у нас происходит, — сказала она, усаживаясь напротив нее и внимательно глядя на пациентку. Аня попыталась собраться с мыслями и рассказала ей о слабости, о тошноте, о боли. Говорила сбивчиво, путаясь. Яков сидел рядом и молча держал ее за руку, его пальцы сжимали ее так сильно, что было больно. Лариса Викторовна внимательно выслушала, кивая. —Да, токсикоз бывает очень разным. И слабость — это обычное дело. Но боль... это уже другой разговор. Давайте я вас посмотрю. Осмотр на кресле был быстрым и безболезненным. Ее руки были профессиональными и аккуратными. —Шейка закрыта, матка мягкая, соответствует сроку. Вроде бы все в порядке. Но для полной картины нам нужны анализы и, конечно, УЗИ. Срок уже приличный, должны увидеть и сердцебиение. Сердцебиение. Эти слова заставили Анино собственное сердце екнуть. Они с Яковом переглянулись. В его глазах читалась та же надежда и тот же страх. Аню повели в процедурный кабинет. Белая комната, хромированные поверхности, запах спирта. Медсестра, жизнерадостная девушка с ямочками на щеках, ловко наложила жгут на ее руку. — Кулачок, красавица. Сейчас комарик укусит. Аня сжала пальцы, глядя, как она протирает кожу спиртовой салфеткой. Резкий запах ударил в нос. И вдруг все поплыло перед глазами. Комната закружилась, в ушах зазвенело. — Мне... плохо, — успела Анна прошептать. Она увидела, как испуганное лицо медсестры приблизилось к ней, потом резко удалилось. Потом — резкая боль в локте, Аня дернулась, и... все пропало. Погрузилось во тьму. Аня очнулась от резкого, неприятного запаха. К носу кто-то подносил ватку с нашатырным спиртом. Она дернула головой, пытаясь увернуться, и открыла глаза. Над ней склонились встревоженные лица медсестры и Якова. Он был белее стен. — Аня! Анечка, ты слышишь меня? — Да, — прохрипела Анна. — Что... что случилось? — Вы потеряли сознание, — пояснила медсестра, убирая ватку. — Резко встали после забора крови. С кем не бывает. Ничего страшного. Полежите минутку, придите в себя. Ничего страшного. Ане было страшно до жути. Унизительно и страшно. Она лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы. Яков вытер их большим пальцем, его рука дрожала. — Все хорошо, милая. Все кончилось. Ты просто не позавтракала как следует, вот и упало давление. Но Аня видела по его глазам, что он тоже напуган. Напуган до смерти. Через пятнадцать минут, когда Аня более-менее пришла в себя, они пошли на УЗИ. Дорога по коридору показалась ей дорогой на эшафот. Аня шла, почти не чувствуя ног, опираясь на руку Якова. Кабинет УЗИ был затемнен. Доктор, серьезный мужчина, уже ждал их там. — Ну что, Анна Викторовна, пришли в себя? — спросил он бодро. — Ложитесь, сейчас все посмотрим. Аня легла на кушетку. Яков сел на стул рядом, снова взял ее за руку. Его ладонь была горячей и твердой. Их точка соприкосновения, их якорь в этом море неизвестности. Доктор нанес на ее живот холодный гель. Аня вздрогнула. Он переключил аппарат, взял датчик и приложил его к ее коже. На экране, повернутом от них, замелькали какие-то серые, неясные тени. В кабинете воцарилась тишина, прерываемая только скрипом колесика мышки, которую врач крутил, замеряя что-то. Минута, вторая, третья... Сердце Ани замирало с каждым щелчком. Яков сидел не двигаясь, его взгляд был прикован к экрану, хотя он ничего не видел. Тишина становилась невыносимой. И вдруг Яков не выдержал. Его голос прозвучал глухо, напряженно, нарушая тишину: —Доктор, сердцебиение есть? Уже шесть недель, вроде как должно быть. Доктор не отрывался от экрана. —Я смотрю, смотрю... — ее голос был спокойным, без эмоций, чисто профессиональным. Еще несколько томительных секунд. Аня уже была готова закричать от напряжения. И тогда врач наконец оторвался от монитора и повернулся к ним. Его лицо было невозмутимым. — Вижу плодное яйцо. Сердцебиения пока нет. Мир рухнул. Просто взорвался в тишине этим одним коротким, безжалостным предложением. «Плодное яйцо». Эти слова прозвучали как приговор. Окончательный и бесповоротный. Аня внутренне замерла. Воздух ушел из легких. Она почувствовала, как рука Якова судорожно, почти до боли сжала ее пальцы. Аня не смотрела на него. Не могла. Она смотрела в лицо врачу, пытаясь прочесть в нем хоть каплю надежды. Но оно было гладким и бесстрастным. — Рядом сгустки, гематома, довольно большая, — продолжил доктор тем же ровным тоном. — Это может быть причиной. Приходите через неделю, посмотрим в динамике. Сгустки должны рассосаться. Через неделю. Посмотрим. Должны рассосаться. Эти слова долетали до Ани как сквозь толщу воды. Бессмысленные, пустые. Она не помнила, как они вышли из кабинета. Не помнила, как оделись, как сели в машину. Аня сидела, уставившись в одно точку на лобовом стекле, и не могла выдавить из себя ни звука. Внутри была пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота. Яков вел машину молча. Его лицо было каменным. Он смотрел на дорогу, но она чувствовала, что его мысли где-то далеко. Он так же, как и она, пытался осознать произошедшее. Дома Яков уложил ее в постель, принес чаю, но она только покачала головой. Она не могла ни пить, ни есть. Аня могла только лежать и смотреть в потолок, чувствуя, как внутри нее все же живет надежда. «Плодное яйцо. Сердцебиения нет». Значит, ребенка нет. Никогда и не было. Была лишь оболочка, иллюзия. И ее болезнь, ее слабость, ее страдания — все это было напрасно. Ради пустоты. К Анне подкрадывались ужасные мысли. А что, если это наказание? Наказание за их счастье? За то, что они посмели быть вместе после всего, что было? За ее грехи? За его? Может, бабушка была права, и они не должны были быть вместе? Может, это знак свыше? Аня закрыла глаза, пытаясь выдавить эти мысли. Но они лезли в голову, настойчивые и ядовитые. Яков сел на край кровати. Он не пытался ее утешать. Он просто сидел и молча держал Анну за руку. Его молчание было красноречивее любых слов. Он тоже был сломлен. Так прошел тот день и несколько последующих. Неделя, которую им назначили ждать, растянулась в бесконечную, мучительную пытку. Физические страдания отошли на второй план перед страданиями душевными. Аня была как в тумане. Она выполняла свои рабочие обязанности на автомате, отвечала на вопросы односложно, почти не вставала с постели. Яков пытался быть сильным, но и он сдавал. Он стал более молчаливым, более замкнутым. Он проводил много времени у компьютера, что-то читая, изучая. Аня знала, что он ищет в интернете информацию о «пустом плодном яйце», о гематомах, о шансах. Но чем больше он читал, тем мрачнее становился его взгляд. Они почти не разговаривали о том, что случилось. Не было слов. Была только тишина, прерываемая иногда ее тихими рыданиями по ночам. Яков в такие моменты просто молча прижимал ее к себе, и она чувствовала, как бьется его сердце — гулко, тревожно, в унисон ее горю. За два дня до повторного визита Аня обнаружила на белье слабые, мажущие следы. Коричневые, не алые. Она сказала Якову. Его лицо исказилось от ужаса. — Все, мы едем сейчас же! — заявил он, хватая телефон. — Я звоню Ларисе Викторовне. — Нет, — Аня остановила его. — Нет, Яша. Мы подождем. Как и сказала врач. Это... это может быть та самая гематома. Она выходит. Так и должно быть. Она сама не знала, почему так говорила. Может, это был последний оплот надежды. Может, она просто была слишком утомлена, чтобы куда-то ехать и снова слышать плохие новости. Яков смотрел на нее, и в его глазах читалась борьба. Инстинкт требовал действовать, немедленно везти жену в больницу. Но спокойствие Ани, ее странная, неестественная покорность остановили его. — Ты уверена? — спросил он тихо. — Да, — солгала Аня. — Я уверена. Они дождались дня икс. Утро их второго визита в клинику было хмурым, серым. Яков и Аня ехали молча, как на казнь. Оба были морально готовы к худшему. К тому, что им скажут: «Да, к сожалению, беременность не развивается. Нужно делать выскабливание». Аня даже мысленно уже проигрывала этот сценарий. Как они будут это переживать? Сможет ли она снова забеременеть? Захочет ли Яков еще раз пройти через это? А вдруг он разочаруется в ней? Вдруг она не сможет дать ему ребенка? Эти мысли сводили ее с ума. В клинике их снова сразу провели к доктору Михайловой. Она встретила их своей обычной, спокойной улыбкой. — Ну что, как наши дела? — спросила она, усаживаясь за свой стол. — Никак, — уныло ответила Аня. — Все так же. Слабость, тошнота. И... были выделения. Коричневые. — Ага, — сделала доктор пометку в карте Ани. — Это гематома дает о себе знать. Ничего страшного. Проходите в кабинет УЗИ, раздевайтесь, ложитесь. Сейчас посмотрим, что там у нас. Ее спокойствие казалось Анне почти издевательским. Как доктор может быть такой невозмутимой, когда решается их судьба? Яков с Аней снова оказались в том же кабинете УЗИ. Та же кушетка, тот же аппарат, тот же холодный гель. Аня лежала, закрыв глаза. Она не хотела ничего видеть. Не хотела смотреть на экран, который снова покажет ей пустоту. Яков снова сел рядом и взял ее за руку. На этот раз его ладонь была холодной и влажной. Узист переключил аппарат. Снова зазвучало мерное щелканье мышки. Снова тишина. Аня лежала с закрытыми глазами, слушая стук собственного сердца. Оно билось где-то в горле, гулко и часто. Минута. Две. Тишина становилась все невыносимее. И вдруг ее нарушил Яков. Его голос прозвучал резко, почти грубо, полный сдержанного отчаяния: —Доктор, скажите как есть. Не томите. Есть сердцебиение или нет? Щелчки мышки прекратились. Раздался строгий вздох. И потом... потом Аня услышала нечто совершенно неожиданное. Тихий, счастливый смешок. — Так я и смотрю, как есть, — сказал врач, и в его голосе впервые зазвучали теплые, живые нотки. — У вас все хорошо. Я бы даже сказал, очень хорошо. Аня резко открыла глаза. Доктор разворачивал монитор в их сторону. — Вот, смотрите. Видите эту мигающую точку? Это сердцебиение вашего малыша. Все прекрасно, ритм хороший, четкий. Аня не сразу поняла. Ее мозг, заторможенный страхом и слабостью, отказывался обрабатывать информацию. Она уставилась на экран. Среди серых размытых пятен она увидела маленький, темный овал. И внутри него — крошечную, мерцающую точку. Она пульсировала быстро-быстро, как крылышки колибри. И тогда до нее дошло. Сердце. Бьющееся сердце их ребенка. У нее перехватило дыхание. Слезы хлынули из глаз сами собой, горячие, обжигающие. Она повернула голову и посмотрела на Якова. Он сидел, застыв, с широко раскрытыми глазами, уставившись на экран. Его лицо было бледным, а губы слегка дрожали. Яков тяжело выдохнул, и его плечи, бывшие все это время напряженными, вдруг расслабились и опустились. — О, Боже, — прошептал он. — О, Господи... Они смотрели на экран, улыбаясь друг другу сквозь слезы. Счастье, дикое, всепоглощающее, заливало Аню с головой, смывая всю боль, весь страх, всю усталость последних двух недель. Оно было таким ярким, таким физическим, что она почувствовала головокружение. — А теперь включу звук, послушаете, — сказал доктор, и его голос звучал теперь по-настоящему радостно. Он нажал кнопку, и тишину кабинета разорвал частый, быстрый, упругий стук. Ту-ту, ту-ту, ту-ту... Это был самый прекрасный звук на свете. Звук жизни. Звук их будущего. Аня зажмурилась, слушая эту музыку, и плакала, не в силах сдержать слез. Яков сжимал ее руку так сильно, что кости хрустели, но она не чувствовала боли. Аня чувствовала только безумное, оглушительное счастье. А потом врач снова пошевелил мышкой. Звук сердцебиения на мгновение прервался. —Так, — сказал он задумчиво. — А теперь послушайте еще вот это. И снова раздался стук. Такой же частый, такой же ритмичный, но... другой. Чуть более глухой, может быть. И он шел как будто из другой точки. Аня открыла глаза, недоумевая. Яков нахмурился. — Это что, сердцебиение мамы? — глупо спросил он. Доктор рассмеялся, и в его смехе теперь звучал настоящий восторг. —Нет, Яков Платонович. Нет. Это сердцебиение второго малыша. В кабинете воцарилась абсолютная, гробовая тишина. Звук сердца заполнял собой все пространство, но Яков с Аней не слышали ничего, кроме оглушительного звона в ушах. Она не понимала. Ее мозг, способный решать сложнейшие уравнения, отказывался обрабатывать эту информацию. Он просто завис, как глючный компьютер. — Второго? — наконец выдавила она, и ее голос показался ей тонким и писклявым, как у испуганного ребенка. Яков сидел абсолютно неподвижно. Он побледнел так, что Аня испугалась, не станет ли ему плохо. Он выглядел совершенно потерянным, растерянным, как мальчишка. — Как два? — его голос был сдавленным, хриплым. — Вы ничего не путаете? Доктор снова рассмеялся, его глаза сияли за очками. — Нет, не путаю. Все видно достаточно хорошо. Вот, смотрите: два плодных яйца, два желточных мешка. И два абсолютно четких, ритмичных сердцебиения. Поздравляю, у вас двойня! Он произнес это так легко, так буднично, как будто сообщал о хорошей погоде за окном. Двойня. Это слово повисло в воздухе, огромное, невероятное, не умещающееся в голове. Аня с Яковом молча смотрели сначала на врача, потом друг на друга, потом снова на монитор, где мерцали две крошечные, упрямые точки. Два сердца. Две жизни. Шок был настолько полным, настолько всепоглощающим, что не оставалось места даже для радости. Только ошеломление. Только тихий, внутренний ужас перед масштабом происходящего. Яков первым нарушил молчание. Он медленно, очень медленно поднял руку и провел ладонью по лицу, как будто пытаясь стереть с него маску неведения. —Двойня, — произнес он вслух. Врач, глядя на них, иронично улыбнулся. Его взгляд скользнул по лицу Анны, и он, как профессионал, отметил про себя, что несмотря на болезненную бледность и следы усталости, эта женщина обладает удивительной, одухотворенной красотой. Черты лица — изящные, правильные, большие глаза, синие, как глубокое озеро, сейчас распахнутые от изумления. «Таких мам приятно наблюдать, — мелькнула у него мысль. — Сильная, красивая пара. Справятся». Выйдя из клиники, Яков и Аня оказались в притихшем зимнем парке. Свежий морозный воздух обжег легкие. Снег хрустел под ногами. Они молча шли несколько минут, не в силах вымолвить ни слова, переваривая услышанное. И вдруг Яков остановился. Он повернулся к Ане, и она увидела в его глазах бурю эмоций — шок сменился недоумением, недоумение — осознанием, а осознание — такой безудержной, дикой, всепоглощающей радостью, что у нее перехватило дыхание. — Двойня, — произнес он громко, и его голос прозвучал уже не хрипло, а звонко, срываясь на смех. — У нас будет двое, Аня! Двое! Он не дал ей ответить. Он внезапно, легко и мощно подхватил ее на руки, закружив в стремительном вихре вокруг себя. Она вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвила его шею, и через секунду ее испуганный крик перешел в счастливый, заразительный смех, который подхватил он. Они кружились среди заснеженных елей, как два больших ребенка, а вокруг них искрился на солнце снег, и эхом разносилось его счастливое, повторяемое снова и снова слово: «Двое! Двое! Двое!» Он кружил ее, свою прекрасную, удивительную, сильную жену, несущую в себе двойное чудо, и в этот миг мир для него состоял только из ее смеха, хруста снега и этого ошеломляющего счастья.