Месть.

      — Поисково-спасательная операция завершена. Сегодня утром в акватории реки, в районе старой промзоны… Офицер запнулся, и эта секунда молчания показалась вечностью. Эллиот почувствовал, как у него за спиной замерло дыхание Севена. — …было обнаружено тело ребёнка, — офицер выдохнул, и его тон смягчился, стал почти соболезнующим, но с новой, странной ноткой осторожности, — Предварительная идентификация… затруднена. Состояние… — он подбирал слова на ходу, чтобы как можно меньше шокировать людей перед собой, — нехарактерно для длительного пребывания в воде. Цианоз выражен слабее, чем можно было бы ожидать. Оттенок кожи… неестественный. Нам необходимо ваше присутствие для опознания. Чтобы прояснить… Но офицер не договорил. Из глубины комнаты раздался звук, от которого у Эллиота похолодела кровь. Это не был крик. Это был тихий, сдавленный хрип, словно у человека одновременно вырвали и душу, и голос, оставляя ни с чем. Следом за хрипом послышалось шмыганье носом. Офицер умолк, его взгляд, полный не скорби, а уже настороженного внимания, встретился со взглядом Эллиота. Приговор был произнесён в самом худшем виде. Неопределённом. Что казалось ещё страшнее. Слова офицера — «неестественный оттенок кожи», «нехарактерно для пребывания в воде» — повисли в воздухе, не долетая до сознания. Сначала они были просто набором звуком, лишённых смысла. Лицо Эллиота, за мгновение до этого искажённое гримасой ярости, вдруг обмякло. Глаза, полные ненависти, расширились, в них плеснулось непонимание, словно он услышал фразу на незнакомом ему языке. Он медленно отступил от двери, отходя от проёма. Его взгляд, остекленевший, упёрся в пустоту, куда-то за спину офицера. Ярость, что была его топливом все эти недели — испарилась без следа. Но на её место не пришло ничего. Ничего, кроме пронизывающего до костей холода. Осознание было слишком чудовищным, чтобы его принять. Это не была просто смерть, это было нечто, оставившее после себя больше вопросов, нежели ответов. Севен в свою очередь даже не дёрнулся. Наоборот, вся дрожь, что постоянно жила в его теле, разом прекратилась. Он застыл в кресле, словно его облили жидким азотом. Его глаза, обычно пустые или полные страха, стали воплощением огромных чёрных дыр, втягивающих в себя весь свет и смысл из этой комнаты. В них не было ни отчаяния, ни горя, лишь шок. Причём такой всепоглощающей силы, что он был пострашнее любой другой боли. Разум Севена, уже находившийся на грани, отступил перед этой новой, невообразимой информацией. «Неестественный оттенок…» — слова, которые эхом отдавались в пустоте, которую они сами и создали. Его губы приоткрылись, но звука не последовало. Казалось, сама жизнь из него вытекает, уступая место абсолютной, безмолвной пустоте. Офицер, видя их реакцию, или же её полное отсутствие, тихо, почты неслышно, добавил: — Мне… жаль. Дежурный следователь будет ждать вас в морге. Когда… будете готовы. Он больше ничего не сказал. Просто кивнул, развернулся и ушёл, аккуратно прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко, как выстрел, ставящий точку в одной жизни и открывающий другую, ещё более страшную.       Дверь закрылась. Гробовое молчание обрушилось на комнату. Оно было гуще прежнего, тяжелее. Оно было наполнено тем, что осталось после слов офицера. После надежды, после ненависти, после всякого другого смысла. Эллиот стоял, не двигаясь, и смотрел в стену. Он больше не видел Севена, не видел ничего. Всё, что он построил — свою месть, свои оправдания, свою роль надзирателя над Севеном — в одно мгновение обратилось в пыль. Бессмысленную и крайне ядовитую пыль. А впереди сияла новая бездна, а именно — необходимость смотреть в лицо не просто смерти, а чему-то неправильному, искажённому. Севен сидел в своём кресле, беззвучно раскачиваясь. Его взгляд был прикован к пятну на столе, рядом с которым лежал пистолет. Но сейчас оружие, казалось, ничего не значило. Оно было просто куском металла. Настоящее оружие, безмолвное и неумолимое, только что ушло за дверь, унеся с собой последний смысл существования отца-одиночки. Леденящая душу пустота заполнила комнату, вытеснив всё остальное. Война была окончена. Не потому, что кто-то победил, а потому, что само поле боя оказалось проклятым, а тело павшего — осквернённым. Эллиот стоял, просто не в силах пошевелиться. В конце концов его взгляд всё же упал на Севена, и в горле встал ком. Он открыл рот, чтобы сказать… сказать что? «Мне жаль»? «Я не хотел»? Все слова были никчемными. Они не могли ничего изменить, не могли склеить осколки того, что он сам же своими руками и разбил. Севен молча поднялся с кресла. Его движения были плавными, почти механическими, как у заводной куклы, которую вот-вот и снова придётся заводить. Он сделал шаг, потом другой, проходя так близко от Эллиота, что тот почувствовал исходящий от него холод. Рука Севена без задних мыслей легла на пистолет, лежавший на столе. Он взял его, как берут ключ от собственной квартиры — привычно и не глядя. И тут ледяной ужас пронзил Эллиота. Он понял. Понял всё без слов. Только он хотел что-нибудь сказать, чтобы остановить Севена от глупости, как вдруг осознал, что тот уже зашёл в свою комнату и щёлкнул замком. Тихий, но однозначный звук. Стоило с самого начала запираться, тогда бы ничего этого с ним не происходило. — Севен! Открой! — Эллиот рванулся к двери, ударив по ней ладонью. Ответом была лишь гробовая тишина из-за двери. Он начал бить в неё плечом. Отчаянный, иррациональный страх вытеснил всё остальное. Он не мог допустить этого. Не сейчас. Не после всего, что он натворил. Не таким образом. И вдруг снова щёлкнул замок. Дверь распахнулась так резко, что Эллиот отшатнулся. На пороге стоял Севен, но его лицо… на его губах играла странная, безжизненная улыбка. Его глаза смотрели куда-то сквозь Эллиота, в какую-то другую реальность. И в его руке по-прежнему красовался пистолет. Прежде чем Эллиот успел что-то понять, Севен рванулся вперёд, проскочил мимо него и, не открывая, а буквально вышибив входную дверь, выбежал на улицу, закрывая глаза на сильный ливень. — СТОЙ! — закричал Эллиот, бросаясь за ним. Улица была пуста, залита дождём и мраком. В такое время и в такую погоду все сидели по домам, только этим двоим на месте не сиделось. Холодные капли дождя бились об лицо Эллиота, но он не обращал на это внимания. Он мчался за бегущей впереди него фигурой, пока под ногами то и дело хлюпали лужи. Навернув круг вокруг дома и перебежав через улицу, Эллиот наконец настиг сбежавшего, схватил за мокрое плечо и с силой повернул на себя. — Севен, хватит! Послушай меня! Тот взглянул на Эллиота. Безжизненная улыбка всё ещё сияла на его лице, а в глазах не было ни капли осознания.

И тут, прямо за спиной Эллиота, в доме через дорогу, грохнул выстрел. Звук был оглушительным в ночной тишине.

      Улыбка на лице Севена мгновенно исчезла. Его черты исказились, пока вдруг и вовсе не потерялись в шуме дождя. Спустя всего секунду тело начало рассыпаться. Не как плоть и кровь, а как пепел, как цифровой сигнал, потерявший связь. Оно потеряло чёткость, расплылось в дождевой пелене и за несколько секунд обратилось в ничто. В руках Эллиота осталась лишь пустота и мокрая ткань его собственной куртки, которую он сжимал прямо сейчас в своих пальцах. Он стоял один посреди пустынной улицы, под ледяным дождём, вглядываясь в то место, где только что был человек. Будто если смотреть на него, то Севен вдруг воскреснет и восстанет из пепла ядерного огня, и пойдёт война на уничтожение человечества. Но этого не произошло. Тишину снова нарушил отдалённый вой сирены — кто-то неравнодушный услышал выстрел. Но Эллиот уже понимал. Это был не просто выстрел, это был сигнал отбоя. Настоящий Севен только что принял своё решение в собственной комнате. А это… был всего лишь его клон для отвлечения внимания. Чтобы никто не помешал совершить глупость. Последняя, жестокая иллюзия, в которую Эллиот поверил. Глупый, глупый…

***

      Он не помнил, как вернулся в дом Севена. Дверь захлопнулась, отсекая вой сирены с улицы, и вновь наступила та самая, до боли знакомая тишина. Теперь она была окончательной. Без дыхания Севена, без скрипа клавиатуры, без гнетущего ожидания очередной вспышки гнева или ярости. Эллиот стоял посреди гостиной. Его взгляд скользнул по пустому креслу, по столу, где ещё недавно лежал пистолет, по чёрному экрану ноутбука, хранившего призраки чужого счастья. Воздух всё ещё пах затхлостью и отчаянием, но теперь это был запах склепа. Снаружи, за окном, город продолжит жить. Будет и гул машин, и чей-то смех, и музыка вдалеке. Будет мир, которому никогда не было дела до трагедии, разыгравшейся в этих четырёх стенах, который уже забыл о Севене-хакере, о пропавшем мальчике, о сгоревшей пиццерии. Жизнь будет идти дальше, простая и безжалостная в своём движении вперёд.

«Семь миллиардов голосов. А Севена? А Севена уже не будет. Видимо, миру так проще.»

Эллиот больше не мог оставаться здесь. Он вышел, не оглядываясь, не закрывая за собой дверь. Пусть этот склеп проветривается. На улице его обступила толпа зевак. Каждый спешил. Кто по своим делам, кто просто посмотреть. Они были повсюду — живые, дышащие, говорящие. Но Эллиот шёл сквозь них, как сквозь стены. Он был абсолютно, бесповоротно один. Его месть, выстраданная и осуществлённая, обернулась пирровой победой, которая уничтожила и объект его ненависти, и в придачу его самого. Он был больше не Эллиот, не владелец пиццерии, не жертва и не мститель. Теперь он и сам стал просто сосудом, полным до краёв тяжестью вины за случившееся. За все те чудовищные поступки, которые навсегда отравили его душу. В конце концов Эллиот смешался с кучкой людей, растворившись в серости города. Он был всего лишь ещё одним человеком в толпе, носящим в себе целую вселенную боли, которую никто и никогда не увидит. На опознание Кулкида никто так и не пришёл. А зря. Ведь тогда можно было избежать бессмысленных смертей.

***

      От самоубийства Севена прошла неделя. Может, две. В любом случае, на опознание тела горе отец так и не смог прийти, чтобы опровергнуть причастность его сына к найденному в реке мальчику. А ведь он мог сейчас радостно встречать Кулкида, который наконец вернулся домой. Откуда — большая загадка. Может, его похитили, может, он сбежал с кулгаем творить хаос, подобно отцу, а может просто заблудился. К сожалению, больше нет того взрослого, который мог расспросить бы ребёнка о случившемся. Кулкид нашёл Севена в спальне. Папа сидел на полу, прислонившись к кровати. Он был мертвенно-бледным и совсем не двигался. Он был холодным. Но Кулкид этого будто не заметил. Ибо его детский мозг, столкнувшись с ужасной реальностью, сделал единственное возможное: он отключил её. Он не увидел смерть. Он увидел, что папа просто крепко спит. Так крепко, что не разбудить. Так крепко, что ни одна мышца на его теле не содрогалась. И Кулкид решил его беречь. Ведь папа всегда заботился о нём! Теперь настало время меняться. Теперь его черёд.       Так начался их новый жуткий быт: • Утром Кулкид приносил папе воды. Он аккуратно подносил стакан к посиневшим сомкнутым губам. Вода стекала по подбородку и впитывалась в уже давно испорченную кровью ткань рубашки. «Папа не хочет пить сегодня», — тихо заключал мальчик и ставил стакан на место. • Он разговаривал с ним. Рассказывал, что видел за окном, делился своими страхами, вспоминал стихи, которым учил его папа. Ответом была лишь гробовая тишина, но Кулкид её не слышал. Он слышал в голове папины ответы. Тёплые, родные, мягкие… • Вечером Кулкид укрывал папу одеялом, стараясь спрятать от осеннего холода. Плотно закутывал его ноги, поправлял складки. Иногда ложился рядом, прижимался к холодному боку и рассказывал, как они завтра пойдут гулять вместе, когда папа наконец-то проснётся.       Еда в доме стремительно кончалась. Сначала кончились печенья и прочие сладости. Потом каши. Потом даже те странные консервы, которые всегда ел папа, уставившись в монитор. Кулкид не плакал, не истерил. Он просто постепенно ослабевал. Его движения становились медленными, вялыми. Силы уходили на самое главное — на заботу о спящем отце. В один из дней он уже не смог встать, чтобы принести стакан воды. Он просто из последних сил дополз до папы, устроился у него под мышкой, как делал тот всегда, когда ему было страшно, и положил голову ему на колени. Ему было так холодно. Но папа был рядом, значит, всё будет хорошо. Он просто должен поспать немного. Немного, и папа сам его разбудит, обнимет и сделает самый вкусный завтрак. А потом они обязательно пойдут гулять! Кулкид закрыл глаза, в последний раз почувствовав под щекой шершавую ткань папиных штанов. Его дыхание стало тише. Ровнее. Пока в один момент в доме не воцарилась тишина. Окончательная и абсолютная. Два тела, отца и сына, застыли в немом объятии, наконец-то воссоединившись в том единственном месте, где не было ни боли, ни предательства, ни голода. В вечном сне.

«Неужели после смерти ничего нет?

Суд Божий, ангелы поют —

И ничего этого не будет?

Вечная тьма, Форсакен.»