Месть.

      Эллиот ушёл, оставив за собой гробовую тишину и осколки разбитого устройства на полу. Севен же сидел неподвижно, глядя на чёрный, битый экран. Его обычная апатия на этот раз была приправлена чем-то новым, чем-то острым и щемящим. Это был не просто ноутбук, это был целый архив жизни. Единственной жизни, что имела значение — Кулкид. В его памяти всплывали обрывочные кадры из видео и фото: Кулкид, лет трёх, сосредоточенно тыкающий пальцем по клавишам, пока Севен показывал ему простейшие команды. Их совместные просмотры глупых мультфильмов про машинки, за которыми мальчик засыпал у него на коленях. Сотни, нет, тысячи фотографий! Там было буквально всё: первые шаги, испачканное мороженым лицо, поделки, сделанные специально для папы. И всё это было прямо там. Внутри этого молчаливого, разбитого прямоугольника. И он, Севен, позволил этому случиться. Сначала он потерял сына, теперь он мог потерять и его образ, его последние, пускай и цифровые, следы. Что-то в нём щёлкнуло. Не надежда, а отчаяние иного рода. Тяга к работе не ради будущего, а ради прошлого. Он просто не мог позволить воспоминаниям исчезнуть. Поэтому, с рычанием, полным ярости на самого себя, Севен пополз к ноутбуку, игнорируя всю ту боль, которая пронзала его тело. Он собрал осколки экрана, дрожащими пальцами нащупал оторванный шлейф, а в ящике стола, под разного рода электронным хламом, нашёл отвёртку. Всю ночь он просидел на полу, склонившись над железом и пластиком. Слёзы смахивались каждые пару секунд, дабы влага не попала на внутренности устройства. Севен не был инженером-железячником, его гений лежал в области кодинга. Но сейчас он сражался на чужой территории, ведомый лишь слепым, животным упрямством. Он паял, ковырялся, бормотал бессвязные проклятия и снова паял, пока экран наконец не загорелся.

***

Утро. Раннюю тишину нарушал лишь тихий гул работающего ноутбука. Севен спал, свалившись головой на клавиатуру, его дыхание было ровным, но изнеможённым. На экране переменно сменялись счастливые лица. Слайд-шоу, когда-то сделанное самим Кулкидом: вот он, Севен, корчит рожицу, а Кулкид, лет пяти, заливается хохотом; вот они вместе лепят из пластилина нечто бесформенное; вот мальчик спит, упав головой на плечо отца. Дверь в дом открылась. Эллиот тихо вошёл, морально готовый к очередному дню борьбы со стеной апатии. Его взгляд скользнул по Севену, и он уже собрался разбудить его грубым толчком в бок, но его внимание приковал экран ноутбука. Фотографии, улыбки, следы жизни, которые он, Эллиот, в ярости чуть не уничтожил навсегда. Воспоминания о вчерашнем гневе, о хрусте пластика под его ногами, вызвали у него не новую волну злости, а странное, тяжелое похолодание внутри. Он чуть не стал вандалом на могиле, пусть и цифровой. Он едва не отнял у сломленного человека последнее, что у того осталось. Кулкид… От одного его вида мышцы лица непроизвольно дёргались, а руки сжимались в кулаки. Эллиот не плохой человек. Он просто пытается добиться справедливости за то, что Севен и его выродок натворили. ОСОБЕННО его выродок. Никому не будет грустно, когда убийца умрёт. Но когда этот убийца ребёнок? Тут уже спорно. Тут уже надо спрашивать с родителей. Жёстко и радикально. И в этот момент в Эллиоте созрело холодное, чёткое решение. Апатия Севена была слишком сильна, а угрозы и крики не работали, нужен был другой язык. Язык, который Севен выучил раз и навсегда. Язык абсолютного, физического ужаса. Эллиот развернулся и вышел. Он вернулся через полчаса, а в его руке был пистолет. Он не кричал, не будил Севена. Он молча подошёл к столу и с негромким, но отчётливым стуком положил оружие рядом с ноутбуком. Чёрный металл лёгким блеском контрастировал с матовой поверхностью устройства. Стук железа об стол практически под ухом закономерно разбудил Севена. Он вздрогнул, поднял голову и осмотрелся. Затуманенный взгляд скользнул по Эллиоту, потом по столу, а потом наконец зацепился за пистолет. Всё тело Севена мгновенно окаменело, а дыхание будто бы остановилось. Это был не просто страх, это была боль в своем ужасном обличии. Та самая холодная тяжесть, тот самый запах страха и металла, тот безмолвный ужас, который навечно стал фоном его существования. Пистолет лежал не как угроза выстрела, а как напоминание о живом кошмаре, который, судя по всему, может повториться в любой момент. Эллиот же стоял в стороне и наблюдал, как по лицу Севена градом проходит холодный пот, как его пальцы судорожно впиваются в колени. И он видел, как вслед за страхом в его глазах появляется что-то ещё — вымученная, отчаянная ясность. — Вот, — голос Эллиота был тихим и ровным, почти беспристрастным, — Чтобы ты помнил. Этот ноутбук — твой архив. Единственное, что у тебя есть. Хочешь его сохранить? Хочешь, чтобы эти картинки не стали просто набором байтов на сломанном диске? Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, отравленное страхом. — Тогда работай. Ищи. Докажи, что твоё прошлое заслуживает права на существование. Потому что если нет… — Эллиот не стал договаривать. Его взгляд скользнул с лица Севена на пистолет и обратно. Угроза витала в воздухе, густая и неоспоримая. Севен медленно кивнул. Это был не кивок согласия. Кажется, снова капитуляция? Да, именно она. Капитуляция перед неизбежным. Его дрожащая рука потянулась к тачпаду. Он свернул слайд-шоу, и на экране появилось чистое окно браузера. Севен будет искать. Не потому, что верил, что найдёт, а потому, что пистолет на столе был самым мощным аргументом, связывающим воедино страх за свою шкуру и отчаянное, болезненное желание сохранить хрупкие цифровые воспоминания о сыне. Эллиот, наконец, нашёл ключ к тому, чтобы Севен работал. Самый аморальный и самый эффективный.

***

Прошло точно несколько часов перед тем, как Севен снова сдался в своих поисках. Эллиот стоял посреди комнаты, а его грудь вздымалась от сдерживаемых эмоций. Взгляд, полный яда, был прикован к Севену, сжавшемуся в кресле перед ноутбуком. На столе, в зоне досягаемости, лежал пистолет — немой участник их противостояния. — Нет, ну я так не могу, — сквозь зубы прошипел Эллиот. — Ты снова просто пялишься в экран. Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь этот пистолет здесь для красоты?! Севен не отвечал. Его пальцы снова сжались на коленях, но взгляд оставался прикованным к тёмному экрану, будто в нём всё же была разгадка. Может он просто не там искал всё это время? Может ответы не в сети, а в самом ноутбуке? Так или иначе, игнорирование со стороны Севена было худшим, что он мог сделать. — Смотри на меня, когда я с тобой говорю! — голос Эллиота сорвался, он сделал резкий шаг вперёд. И в этот момент раздался стук. Три отчётливых, размеренных удара в дверь. Звук был настолько инородным для этого места, что оба замолчали, застыв на месте. Даже воздух, казалось, перестал двигаться. Гнев Эллиота мгновенно сменился настороженностью. Севен медленно, очень медленно поднял голову. Его глаза, абсолютно пустые секунду назад, расширились. В них вспыхнул первобытный, животный ужас. Это был страх не перед Эллиотом, как обычно, а перед внешним миром, который сейчас ворвётся в их личный ад. Звук повторился. Терпеливый и неумолимый. Стиснув зубы, Эллиот двинулся к двери, приоткрыв её и заслонив проём своим телом. На пороге стоял офицер полиции. Его форма была безупречно чистой, резко контрастируя с грязью и мраком квартиры позади. По лицу твёрдый профессионал своего дела, но в глазах читалась усталая серьёзность. — Мистер Севен? — спросил офицер, взгляд которого скользнул за спину Эллиота. — Что вам? — буркнул Эллиот, перекрывая обзор. Офицер перевёл взгляд на него. В его глазах не было ни вражды, ни подозрения, только тяжесть предстоящего разговора. — Я по поводу вашего заявления. О пропаже несовершеннолетнего…