Мой маленький кролик.

Воздух в спальне Дона Соннеллино был густым, как старый коньяк, и таким же выдержанным. Он впитался в каждую складку тяжелых бархатных портьер, в каждую пору темного дуба стеновых панелей, в каждый микроскопический слой позолоты на рамах мрачных полотен, изображавших то ли предков, то ли просто жертв дурного расположения духа какого-то забытого итальянского мастера. Здесь пахло властью. Старой, отполированной тысячами рук до слепящего блеска властью, что несет в себе аромат дорогого табака, кожи сандалового дерева, старого воска и непременного, холодного и чистейшего бергамота — личной подписи самого Мафиозо. Мягкий, интимный свет изливался от единственной лампы на прикроватном столике — бронзовая женщина с выгнутой в немой гримасе спиной держала абажур цвета спелой вишни, отбрасывая теплый, сосредоточенный круг на ложе, застеленное черным шелком. В этот островок света, словно мотылек, неудержимо влекомый пламенем, вошел Шанс. Его появление не нарушило тишину, а вплелось в ее ткань, стало ее органичной частью. Он заскользил к массивному зеркалу в резной, почти готической раме, его ботинки бесшумно тонули в ворсе глубокого восточного ковра, беззвучно поглощая каждый шаг. Длинные пальцы с черными ногтями, похожие на изящные инструменты виртуоза или карточного шулера, приступили к расстегиванию пуговиц пиджака. В зеркале отражалась его призрачная, сюрреалистичная красота: серая кожа, отливающая в свете перламутром, тонкие, почти хрупкие запястья, изящный изгиб шеи и ключиц, что, казалось, сошли с полотен прерафаэлитов. Но в золотистых глазах, обычно скрытых очками, горела не детская невинность, а твердая, хищная искра игрока, видавшего и блеск золота, и беспросветную тьму зазеркалья. Серебристые волосы, длинные и тяжелые, ниспадали на спину водопадом расплавленного металла, а более короткие пряди спереди мягко обрамляли высокие скулы и острый, решительный подбородок. Он снял наушники — их тонкая оправе наконец высвободились из плена — Маф, так и будем играть в эти догонялки до скончания веков? — его голос, обычно звонкий и насмешливый, сейчас звучал приглушенно, с театральной ноткой усталости, но и с отчетливым вызовом. Он знал, что его не просто слушают, а впитывают каждое слово. прядей. Без них комната наполнилась новыми, прежде скрытыми звуками: мерным тиканьем массивных напольных часов в углу, потрескиванием поленьев в камине, хотя самого огня видно не было, лишь отсветы его играли на медной решетке, и его собственным, чуть участившимся дыханием. — Маф, так и будем играть в эти догонялки до скончания веков? — его голос, обычно звонкий и насмешливый, сейчас звучал приглушенно, с ноткой театральной усталости, но и с вызовом. Он знал, что его слушают. Ответом ему сначала было лишь медленное, шипящее дыхание. Из глубины комнаты, из кожаного кресла, более похожего на трон, на него смотрели два узких алых огонька. Сигара в руке Мафиозо тлела, словно глаз разгневанного божества. Его исполинская фигура, даже пребывая в сидячем положении, казалась высеченным из единого куска скалы монолитом, вобравшим в себя и солнце, и тьму. Безупречный костюм из тончайшей шерсти лишь подчеркивал нечеловеческую ширину плеч и сокрушительную мощь груди. Кроличьи уши на его голове отбрасывали на стену причудливые, искаженные тени, сливающиеся с резными деревянными панелями. Он поднялся с неспешной, хищной грацией огромного кота, и тень его накрыла полкомнаты, на мгновение погасив свет лампы. Он подошел к комоду, где рядом с изящным флинтлоком Шанса покоилась массивная ониксовая пепельница, и с безразличным видом вдавил в нее сигару, не оставив и намека на тление. — Vale — пророкотал он, используя короткое, емкое словечко с улиц, но в его устах прозвучавшее как непререкаемый указ. Одно-единственное слово, низкое, бархатное, вибрирующее в костях, подобно басу органа в пустом соборе. Он приблизился вплотную со спины, и Шанс почувствовал исходящее от него тепло, словно от раскаленной печи, и легкий, до боли знакомый запах бергамота, табака и чистой, ничем не разбавленной силы. Его длинные пальцы замерли на шелковом галстуке с перламутровой булавкой. Руки Мафиозо, огромные, с острыми, сильными пальцами, способными с одинаковой нежностью держать новорожденного крольчонка и ломать кости, сняли с него сначала шляпу. Он положил ее на полированную поверхность комода с почти ритуальной точностью, белая шелковая лента ярко белела в полумраке. Затем те же руки принялись стаскивать пиджак. Ткань скользнула с плеч с шелестом, похожим на сдержанный вздох. — Но только беготни за тобой мне хватило сполна за сегодня, — его голос прозвучал прямо у самого уха Шанса, губы коснулись мочки, заставляя того вздрогнуть от знакомой электрической искры. Большие, горячие ладони легли на его тонкую, почти осиную талию под миллиметровой тканью рубашки, сомкнулись на ней, ощутимо и безраздельно властно. — А после, быть может, я дам тебе фору скрыться. Он притянул Шанса к себе, заставив того почувствовать всю неумолимую мощь и твердость своего тела, каждый мускул пресса, каждый рельеф бицепса под дорогой тканью. Маф склонил голову, уткнувшись кроличьим носом в серебристые волосы. Он глубоко вдохнул, словно вбирал в себя всю его сущность — запах ночного города, пьянящий дух азарта, дорогого одеколона с нотами апельсина и сандала, и чего-то неуловимого, что было просто Шансом, его уникальным, сокровенным ароматом. — Можешь возблагодарить госпожу Удачу за это... — прошептал он, и его губы проследовали за ухом, оставляя влажный, обжигающе горячий след на коже шеи. Шанс рассмеялся тихо, счастливо, почти истерично, откинув голову ему на грудь. Легкая дрожь, смесь возбуждения и глубочайшего облегчения, пробежала по его телу. Мафиозо отошел, аккуратно, с той же ритуальной точностью повесив пиджак на спинку его же кресла. Каждое его движение, несмотря на исполинские размеры, было исполнено неоспоримой элегантности, грубой силы и абсолютной уверенности в своем праве здесь распоряжаться. — Заканчивай дела, и я жду тебя в постели, —произнес он, и его красные глаза на мгновение поймали золотистый взгляд в отражении зеркала, пронзив его насквозь. — Ага, — кивнул Шанс, его голос вдруг слегка осип. Он взял тяжелый серебряный гребень, подарок самого Мафа — на рукояти был выгравирован прыгающий кролик, — и начал медленно, почти медитативно расчесывать свои длинные волосы. Хотя прежде он не утруждал себя подобным, и проще было бы ему вырвать клок волос, чем потратить более минуты на это дело. Сейчас же каждое движение было успокоением взвинченных нервов после погони. Серебро прядей переливалось в мягком свете, словно жидкий металл, рассыпаясь по его плечам и спине, касаясь серой кожи и создавая с ней поразительный контраст. Он видел в зеркале, как огромная фигура Мафиозо опустилась на широкую кровать, как черный шелк простыней затрепетал, как кровать слегка прогнулась приняв его вес, как красные глаза, не мигая, следили за каждым его движением, полные животного голода, усталости и тихого, глубокого обожания, которое никто и никогда не должен был увидеть. Скинув последние элементы одежды, Шанс предстал во всей своей причудливой красоте. Его тело в полумраке казалось высеченным из лунного камня — гладкое, гибкое, с длинными линиями и тонкой талией, которая резко контрастировала с крепкими, но не грубыми мышцами пресса и бедер. Каждый мускул был подчеркнут игрой света и тени, создавая картину отточенной, хищной грации. Он был воплощением изящной силы, тогда как Мафиозо — силой первозданной и необузданной, скульптурой из желтого мрамора и стали. Шанс скользнул под прохладный, шелковистый гладь простыней, прижавшись щекой к могучей груди. Кожа под его щекой была теплой, упругой, испещренной старыми шрамами — картой их опасной, совместной жизни. Рука Мафиозо, тяжелая и уверенная, с золотым перстнем-печаткой на мизинце, легла на его обнаженное бедро, властно притягивая его еще ближе, так, что их тела слились воедино. — Ora sei mio, per tutta la notte, — тихо, но отчетливо прошептал Маф, и его сицилийский диалект, грубый и певучий, прозвучал как самое сладкое и самое неотвратимое заклинание. — Опять ты на своём языке мурчишь, — выдохнул Шанс, но его пальцы уже скользили по мощному торсу, вырисовывая сложные узоры на желтоватой коже, ощущая под ней стальные мышцы и биение могучего сердца. Маф ухмыльнулся, но лишь продолжил. — А после, так уж и быть, дам тебе фору ускользнуть, — продолжил Дон, и в его бархатном басе заплясали знакомые игривые, почти что кошачьи нотки. — Вы сегодня неслыханно добры, мистер Соннеллино, — Шанс приподнялся, опершись локтями о его грудь, его золотые глаза сияли в полумраке, как у настоящего хищника, поймавшего взгляд своего укротителя. — Безусловно, — парировал Маф, без тени улыбки, и его рука двинулась вверх, запутываясь в серебристых волосах, мягко, но неуклонно направляя его вниз. Шанс послушно скользнул вниз по шелку простынь, его движения были плавным, гипнотическим танцем, продолжением их уличного балета — того самого, что они начинали на пыльных мостовых и крышах, и заканчивали всегда здесь. Каждый его жест был отточенным, полным скрытого смысла, словно раздача карт в самой важной игре его жизни. Он погрузился в темноту у изголовья кровати, в ту самую область, где свет от лампы почти не достигал, превращаясь в бархатистую, интимную тьму. И в этой тьме его прикосновения стали единственным языком, на котором они говорили в такие моменты — языком покаяния, прощения и обоюдного поклонения. Его длинные, изящные пальцы с черными ногтями скользили по знакомой территории, исследуя каждый шрам, каждую выпуклость мышц, каждый изгиб ребер на мощном теле. Он ласкал горячую кожу губами, вкушал ее солоноватый вкус, чувствуя, как под его прикосновениями монолитная, ледяная маска Дона начинает трескаться и осыпаться. Могучее тело под ним постепенно сбрасывало оковы контроля, отвечая глубокой, идущей из самых недр дрожью, сдавленными стонами, низкими рыками, которые, казалось, рождались где-то глубоко в самой сердцевине его существа, и вырывались на свободу с трудом, с хрипотой. Его длинные серебряные волосы, прохладные и тяжелые, рассыпались по бедрам Мафиозо, как живое, шелковистое покрывало. Шанс уловил, как дыхание над ним замирает, как сбивается его ритм, когда отдельные пряди, легкие как паутина, касаются самых интимных, самых чувствительных мест, и этот звук — сдавленный вздох, обрывок рычания — был для него слаще любой похвалы. Когда дыхание Дона стало совсем прерывистым, а его пальцы, вцепившиеся в шелк простыней, сжались с такой силой, что ткань затрещала на грани разрыва, Шанс поднялся. Его губы, влажные и покрасневшие, припухли от страсти, а золотистые глаза, обычно такие острые и насмешливые, были затуманены желанием и той иллюзорной властью, которую он ненадолго обрел. Он перекинул ногу через мощные, как стволы вековых деревьев, бедра, занимая позицию сверху. Он начал опускаться медленно, с почти невыносимым наслаждением, растягивая каждый момент, каждый микроскопический сдвиг. Он ощущал каждым нервом, каждой клеткой, как их тела соединяются в идеальном, болезненно-сладком симбиозе, как стираются все границы между охотником и добычей, кредитором и должником. Его голова запрокинулась, обнажая уязвимую, бледную линию горла, а серебряные волосы каскадом спадали на спину, мерцая и переливаясь в полумраке, как спокойная поверхность озера в лунную ночь. Мафиосо не сводил с него своего пылающего, алого взгляда. Его большие, сильные руки, способные сокрушать кости, теперь с поразительной нежностью охватили его узкую, изящную талию. Его пальцы почти смыкались вокруг нее. Он не просто помогал, он задавал неторопливый, глубокий, властный ритм, полностью контролируя этот танец, оставаясь его безусловным хореографом. Он наблюдал, как его беглый кролик, его азартный должник, его сокровенная слабость, теряет над собой контроль, взлетая на первые, головокружительные вершины наслаждения. Вид этой красоты, отдающейся ему с такой доверчивостью и страстью, был для него дороже любого выигрыша, любой взятой крепости, любого украденного приза. — Il mio coniglio scaltro... il mio tesoro prezioso.. — бормотал Маф, роняя на грубом сицилийском обжигающие слова между поцелуями, которые он оставлял на его шее, плечах и губах. Его движения в этой новой позиции стали еще более глубокими, властными, не оставляющими права на отступление, на какую-либо другую реальность. Каждый толчок был медленным, неотвратимым, вымеренным до миллиметра, чтобы достичь самых сокровенных глубин. Шанс полностью растворился в этой всепоглощающей силе, отдаваясь ей добровольно, с восторгом и полным доверием. Его ногти с черным лаком впились в массивные плечи, оставляя на загорелой коже красные полумесяцы. Его тихие, прерывистые стоны сливались с тяжелым дыханием Мафиосо и его хриплым шепотом. Затем, меняя угол, желая проникнуть еще глубже, Мафиозо перевернул его на бок, прижав спиной к своей груди, не разрывая их соединения. Одной рукой он продолжал держать его за бедро, уверенно направляя движения, а другой обвил его грудь, прижимая к себе так плотно, что Шанс чувствовал каждое сокращение мощных мышц его пресса у себя в спине. Он кусал его шею, его плечо, и эта поза абсолютной близости, полного доверия и уязвимости заставила Шанса закричать тихо, подавленно, запрокинув голову ему на плечо. Каждое движение Мафиозо отзывалось внутри него влажными, слышимыми только им звуками их соединения. Пик настиг их сокрушительно и неизбежно. Тело Шанса выгнулось в немом крике, его пальцы судорожно сжались на руке, державшей его, когда волны удовольствия прокатились по нему, горячие и сладкие. Мафиозо, с глухим, победным стоном, вжал его в себя, заставляя почувствовать каждый мускул, каждую клетку своего могучего тела в момент наивысшего, тотального единения. Влажная теплота разлилась внутри Шанса, и он со сладострастным стоном принял ее, чувствуя, как тело Мафиозо содрогнулось в последних судорогах наслаждения. Тишину нарушало лишь тяжелое, выравнивающееся дыхание. Шанс лежал, пригвожденный к матрасу его весом и тяжестью его руки, прислушиваясь к бешеному, но постепенно успокаивающемуся стуку сердца в могучей груди под щекой. По комнате медленно разливалось блаженное, густое оцепенение, пахнущее теперь их смешанными запахами — дорогой сигарой, потом, шелком и удовлетворением. Пальцы Мафиозо снова запутались в его серебристых волосах, на этот раз с бесконечной, почти что умиротворенной нежностью. Он расстегивал прядь за прядью, разглаживал их, убирая с его влажного лба. Его прикосновения были медленными, усталыми, полными странной, почти отеческой заботы. Шанс лишь слабо хмыкнул, слишком уставший, чтобы ответить. Он прижимался к нему, чувствуя, как внутри него все еще пульсирует в такт их недавнему ритму. Это было откровенно, интенсивно и совершенно — их собственная, украденная у мира реальность. — Беги кролик, — тихо, хрипло прошептал он, и в его бархатном голосе не было приказа, а лишь смирное предложение, продолжение их вечной, необходимой им обоим игры. — Я дам тебе..пятнадцать минут. Шанс слабо хмыкнул, лениво потираясь щекой о его влажную кожу, чувствуя под губами шрамы. — Grazie, amore mio, — прошептал он, нарочито картавя, имитируя его акцент, и почувствовал, как под его щекой участилось могучее сердцебиение, а грудь под ней вздрогнула от беззвучного смеха. Он и не думал двигаться. Они оба знали, что он не побежит. Не в эту ночь. Ведь самое большое сокровище, которое он когда-либо выигрывал, самое большое богатство, которое он украл и за которое был готов платить вечно, лежало здесь, прямо рядом с ним, в безопасности их общей, украденной у всего мира тайны. И этот выигрыш стоил любых долгов.