Макабр

Жить, придерживаясь некоторых правил и обычной рутины, было правильными для Маркуса Вольтури. Это помогало не сойти с ума окончательно, как он считал. Обычные дела, тихая отстраненность от всех дел, ведь давно уже ничего не вызывает ни интереса, ни даже вспышки эмоций — эмоции это слабость, это то, что заставляет даже мертвое вампирское сердце трепетать, а Маркус более не может этого допустить. Его Дидим… С мыслями о ней мужчина встречал рассветы и провожал закаты. Прошло уже много столетий, но Маркусу до сих пор казалось, что он видит ту связь, что была между ними — за годы она не потускнела, не сменила цвет, не исчезла. Он был уверен, что это именно его чувства поддерживают эту связь, он был уверен, что его жена и их связь, даже после ее смерти, его личное благословение и проклятие одновременно. И когда в один миг он начал видеть еще одну нить, которая тянулась от него к кому-то другому, а та самая, золотая нить Дидим начала тускнеть и едва ли не рассыпаться в прах, он испугался. Эта нить была последним, что держало его рядом с женой и какая-то аномалия не должна была ее разрушить. Мужчина, наверное, впервые за много лет начал искать виновника, начал искать почему эта аномалия разрушает все, что осталось у него. Его мысли сами тянулись к красному цвету, пытаясь нащупать того, кто был на другом конце нити. Он не сразу понял, что именно изменилось. Просто в какой-то момент пространство стало… занятым. Как будто его одиночество впервые перестало быть единственным вариантом структуры. Его одиночество было нарушено, но будто бы ненарочно, осторожно, но при этом максимально четко, чтобы было понятно и ему, и его дару — пути назад уже нет. И когда он нащупал, нашел, то понял, что это единственное место, где его правила больше не сработают. Странная девочка Калленов будет сбоем, который уничтожит все, что сама захочет. Как жаль, что Маркус не понял это с самого начала и не предложил ее уничтожить еще тогда, когда девчонка улыбнулась ему той теплой улыбкой и отошла к матери, во время давней битвы пять лет назад. А сейчас он видел ее, повзрослевшую, но с такими же сияющими глазами. И именно сейчас он понял откуда были те вспышки боли, чувство одиночества или злости, которые внезапно появлялись в его сознании и ощущались абсолютно чужими. Наконец-то пазлы сошлись воедино — все эти ощущения в самом деле были не его, а чем-то чужеродным, чем-то, что он игнорировал, но когда начал рушиться его привычный устой жизни — больше не смог. Он мог назвать это по-разному, но никогда по имени. Это было не страшно, но слишком, будто бы озвучить равнялось признать ее, не как просто аномалию, ошибку, а как и правда угрозу. И где-то на границе мысли, которую он не позволял себе додумать до конца, возникло не решение, а попытка вернуть мир в состояние, где такие вещи не существуют. Это было тяжело, но для мужчины было привычным отрезать все чувства, замыкаясь на единственной золотой нити, которая уже давно стала его смыслом жизни. Сейчас же он не мог даже этого — нить неумолимо распадалась, как будто бы отжила свое. И тогда Маркус понял — если он не исправит аномалию, то потеряет последнюю связь со своей Дидим. Его связь никогда не подводила, и именно сейчас, когда он нуждался в своей жене, связь рвалась. Это было ужасающе, даже после трех тысяч лет отсутствия. Маркус привык пропускать все через свой дар. И сейчас мыслить через устранение искажений, через восстановление порядка, через возвращение структуры, в которой всё имело своё место — было почти что утешением. Он слишком долго жил так, чтобы позволить себе сомневаться в этом механизме, но сейчас даже он давал сбой. Потому что это больше не было просто абстрактным нарушением. Нить Дидим не просто тускнела — она реагировала. Будто рядом с чем-то, что не должно было существовать, сама память о ней теряла устойчивость. Если он не восстановит равновесие, он потеряет не просто связь. Он потеряет саму возможность удерживать прошлое в настоящем. И тогда Маркус наконец позволил мысли оформиться до конца — не как вывод, а как неизбежность: с этой аномалией нельзя сосуществовать. Её нужно либо понять до основания, либо вернуть мир в состояние, где она больше не является частью системы. Он не был готов отпустить, не был готов оставить это. И его наблюдение, сначала осторожное, превратилось в контроль, который наконец-то превратился в одно четкое действие, когда он нашел ее, когда попытался распутать нить, еще не понимая, что его сопротивление только привязывает его крепче. Маркус не был готов отпустить, не был готов признать, что существует нечто, неподвластное его дару. Сначала он наблюдал. Наблюдать, пожалуй, было проще всего — казалось, что таким образом он обезопасил себя, позволил контролировать хоть немного, осторожно присматривая. Этот присмотр ощущался чем-то обычным, привычным, будто бы он каждый вечер следил за трещиной в мраморе, убеждая себя, что она не станет шире. Потом он начал проверять, насколько большой может стать эта трещина. Ему казалось, что если она увеличится, то нить Дидим вернется в прежнее состояние, что таким образом он сможет поломать одну связь, снова заменив ее предыдущей. Возвращался к этой нити снова и снова, отслеживал малейшие изменения, искал закономерность, убеждал себя, что любая аномалия обязана подчиняться правилу, если смотреть достаточно долго. Но правила больше не работали. Каждый новый взгляд не ослаблял связь. Он делал её отчетливее. И только тогда Маркус понял, что перестал наблюдать. Он контролировал. Или, по крайней мере, пытался. Впервые за тысячи лет он использовал свой дар не для того, чтобы понимать мир. А для того, чтобы заставить мир снова стать понятным. Когда он попытался коснуться чужой нити, разобраться в её переплетении, осторожно отделить её от своей, ему показалось, что он действует так же хладнокровно, как всегда. Но дар не ответил привычным спокойствием. Нить не распуталась. Она дрогнула. И едва уловимо натянулась. Словно почувствовала прикосновение. И лишь спустя мгновение Маркус осознал то, чего не мог допустить. Он тянул не её. Он тянул себя. Эта связь становилась его личным проклятием и игнорировать ее он больше не мог, как и не мог допустить того, чтобы кто-то узнал, что маленькая Каллен, маленькая проблема, начала являться ему в странных видениях, где девочка не видела его, лишь он мог оценить определенные моменты с ее жизни. Это было слишком странным, даже для вампира, который уже более двух тысяч лет жил на этом свете. Он не хотел касаться этой нити, даже думать о ней, но каждый раз, когда ему приходилось, он видел что-то слишком родное. Первое видение пришло не сразу. Маркус даже не понял, что произошло. На одно неуловимое мгновение ему показалось, будто по краю сознания скользнул солнечный свет. Самый настоящий, такой, которого вампиры не видят уже тысячи лет. Он решил, что ошибся. Рыжие кудри, громкий смех, тихий шум, который, казалось, был с ним постоянно, в независимости от касаний. Ему не хотелось это ощущать, но и выбора у него больше не было. Он вдруг поймал себя на мысли, что в его сознании появилось место, которое больше не принадлежало ему одному. Это ощущение было почти физическим. Будто кто-то без спроса переставил предмет в комнате, где тысячелетиями ничего не менялось. Предмет был крошечным, почти незаметным. Но именно поэтому взгляд неизменно возвращался к нему. Маркус ненавидел эту мысль. Не потому, что она причиняла боль. А потому, что она нарушала тишину. *** Как оказалось, мой подростковый возраст только-только начался — эти двенадцать были просто ни о чем, самое главное началось, когда мне стукнуло шесть лет от рождения и ровно пятнадцать в пересчет на человеческие годы. Мое тело изменилось достаточно резко — я слишком редко смотрела в зеркало, пытаясь перестать замечать изменения. Тело будто решило наверстать всё сразу. Иногда я ложилась спать с волосами чуть ниже плеч, а просыпалась — и они уже спадали на спину. Лицо менялось так быстро, что зеркало становилось чужим. Казалось, ещё вчера я смотрела на ребёнка, а сегодня — на кого-то, кто слишком старательно притворяется взрослым. Иногда они были слишком резкими — за одну ночь волосы отрастали, черты лица становились взрослее, не менялись только глаза. И это раздражало сильнее всего. Они всегда выглядели так, будто знали обо мне что-то, чего не знала даже я. Иногда мне казалось, что в них поселилась тоска. Иногда — скука. Иногда — такое одиночество, которое не объяснишь даже самой себе. В целом, жаловаться было не на что — родители так и не приезжали с того времени, как начали учебу, даже на каникулы. С одной стороны, это уже почти не задевало — я не ждала от них внимания, но какая-то часть меня, маленькая, возможно, душа той самой Ренесми, отчаянно хотела внимания именно родителей. Все, кто пытался заменить их — Карлайл и Эсми, Розали и Эммет, на это не годились. Мне хотелось кричать каждый раз, когда они проявляли эту самую, правильную заботу. Этот подростковый возраст иногда влиял на меня крайне странно — мне хотелось много времени проводить в одиночестве, и из-за этого я часто сбегала в лес, оставаясь там все равно под надзором, иногда Джейкоба, иногда кого-то из Калленов. Правду говоря, когда наблюдали Каллены — было проще, чем когда на горизонте маячил Блэк. С наступлением моих шести, он начал раздражать намного больше, чем всегда. Его запах оказался невыносимым, мне было противно даже находиться рядом, уже не говоря о том, чтобы даже заговорить или позволить ему прикоснуться ко мне. К счастью, пока Беллы не было рядом, мне было совершенно не обязательно контактировать с ним настолько близко. Это радовало, ведь она слишком радела за то, чтобы мы с Джейком все-таки стали парой. С одной стороны, насколько я помню, это все же было логично — авторка объясняла это тем, что у них равное количество хромосом и это намекало на возможность размножения, будто бы оборотни и вампиры-полукровки это один вид. Но насколько логично это не было бы, все внутри меня противилось этому и я буквально ненавидела его присутствие рядом со мной. Блэк этого не понимал и часто ночевал у моего окна, иногда скуля, как обиженная псина, но это не могло растопить мое сердце. В нем не было места для этого мальчишки. Иногда я даже пыталась понять, что именно меня в нем раздражает. Он был хорошим. Правда. Заботливым, терпеливым, предсказуемым. Наверное, любая нормальная девушка моего возраста только радовалась бы, если бы рядом постоянно находился кто-то, кто готов выполнить любое желание еще до того, как ты его озвучишь. Меня же от этого начинало подташнивать. Мне не хотелось, чтобы кто-то решал за меня, что я чувствую. Не хотелось, чтобы моя жизнь уже была расписана кем-то другим только потому, что когда-то какая-то магическая ерунда решила: вот этот волк теперь твой. Спасибо, конечно. Очень удобно. Особенно если забыть спросить моего мнения. Я не ненавидела Джейкоба. Наверное. Иногда мне казалось, что я ненавижу само чувство вины, которое неизменно появлялось каждый раз, когда я видела его взгляд. Он смотрел так, словно уже потерял что-то очень важное, хотя ничего еще не произошло. И именно это пугало. Будто все вокруг жили в истории, финал которой давно написан, а я единственная отказывалась читать последнюю главу. Поэтому я уходила. На самом деле, я думала о том, что хочу исследовать природу этой связи, но сейчас было слишком противно даже думать об этом. Лес же никогда не пытался стать мне семьей. Он не спрашивал, почему я грущу, не убеждал, что все обязательно наладится. Деревьям вообще было плевать, кто я такая. И, наверное, именно поэтому рядом с ними дышалось легче. И мне это нравилось, это позволяло отключиться от всего, что ждало меня за кромкой леса. Я могла часами сидеть на поваленном стволе, слушая, как ветер путается в ветках. Иногда мне казалось, что лес понимает меня лучше, чем кто-либо другой. Он тоже умел молчать. Мне нравилось молчать вместе с ним, слушать его звуки и быть частью тишины этого леса. Это было безопасно. Я сидела, поджав ноги к груди, лениво ковыряя носком кроссовка влажную землю, когда вдруг внутри что-то оборвалось. Это не было моей эмоцией. Я поняла это сразу. Настолько тяжелой тоски я никогда не испытывала. Она навалилась резко, словно кто-то накинул на плечи мокрое, ледяное одеяло. Захотелось закрыть глаза. Захотелось опустить голову. Захотелось… ждать. Чего именно — я не знала. Это чувство было слишком старым. Слишком глубоким. Слишком чужим. Через несколько секунд все исчезло. Я резко вдохнула, будто только сейчас вспомнила, как вообще дышать. — Отлично, — пробормотала я себе под нос. — Теперь у меня еще и эмоциональные галлюцинации. Подростковый возраст определенно набирал обороты. Мне казалось, что эти эмоции были определенно старыми, старее, чем я сама и это было странно. Мне хотелось спрятаться, укрыться в безопасном месте, но у меня такого не было. В доме я не чувствовала себя своей, в лесу же меня мог достать кто-угодно. В прошлой жизни я бы пошла к матери, в этой же — мне не было к кому пойти. Хотя казалось, что какая-то невидимая нить изнутри звенит, напоминая, что мне есть куда пойти, только я пока не знаю где это место или человек, с которым мне будет безопасно. Или вампир. А следующее утро порадовало меня кровавым пятном на постели и всей семьей вампиров, которые не знали, что с этим делать. Сначала я даже не обратила внимания. Лениво перевернулась на другой бок, пытаясь убедить себя, что вставать совершенно необязательно. Но запах заставил открыть глаза почти мгновенно. Железо. Совсем немного. Для вампирского нюха этого было более чем достаточно. Я резко села на кровати, а на белой простыне расплылось темно-красное пятно. Несколько секунд я просто смотрела на него, пытаясь понять, почему совершенно не чувствую боли. Потом машинально коснулась ладонью живота. Никаких ощущений, никакой боли, просто кровь. «Только не говорите, что я умираю…» — резко промелькнуло в голове. Но это было слишком нелепо, моя регенерация вполне могла справиться с этим всем, более чем. Никакой незапланированной смерти в ближайшее время. Да и если бы со мной действительно происходило что-то настолько серьезное, организм наверняка дал бы знать как-нибудь… поэффектнее. — Несси? — осторожно позвала Эсме. Ну естественно, запах крови уже пропитал не только простыни, а и весь дом, наверняка. Сейчас совершенно не хотелось видеть бабушку с ее сладкой заботой, ненужной заботой, но деваться было некуда. — Можно войти? — раздался следом спокойный голос Карлайла. — Да, — деваться все равно было некуда и я лишь наблюдала за дверью, что открылась почти сразу. Карлайл вошел первым, следом — Эсме. Они одновременно перевели взгляд на кровать. Карлайл выглядел удивленным. Не испуганным. Именно удивленным. Настолько, будто теория, которую он допускал лишь где-то на краю сознания, вдруг подтвердилась. Он первым отвел взгляд. — Полагаю… — медленно произнес он, — это означает, что твой организм продолжает развиваться по человеческому типу. Я грустно улыбнулась. Я много думала над этим — смогу ли я в итоге иметь детей или нет, но никак не могла прийти к логичному выводу. Каждый вывод казался крайне логичным. — Для большинства человеческих девушек — совершенно обычная часть взросления. — попыталась сгладить углы Эсме, то ли меня успокаивая, то ли саму себя. Мне же внезапно захотелось завыть от осознания того, что поскольку я буду жить почти вечно, то и эта «совершенно обычная часть взросления» будет продолжаться всю мою долгую жизнь. — А для полувампиров? Улыбка исчезла. — Для полувампиров, — честно ответил он, — ты первая. Стоило чему-нибудь случиться, и выяснилось, что никакой инструкции к моей жизни снова не существует. — Значит, — тяжело вздохнула я, — поздравляю нас всех. Мы опять проводим эксперимент, сами того не планируя. Карлайл тихо усмехнулся. А внизу что-то будто бы разбилось. Мне показалось, что это Розали, которая уже набирала номер Беллы, чтобы наконец-то напомнить ей о дочери и вернуть ее в родную гавань. Я не была уверена в этом, но это тревожило. Эсме покачала головой, ласково убирая прядь волос с моего лица. А я вдруг поймала себя на мысли, что меньше всего меня сейчас волновала кровь и даже этот разговор с Беллой. Гораздо страшнее было другое: я снова менялась. И никто, даже Карлайл Каллен, мой всезнающий дедушка, не мог сказать, какой стану завтра.