Тишина.

      Лаборатория тонула в густых сумерках, нарушаемых лишь трепетным светом пламени под медным котлом. Воздух был густым и горьким, пропахшим порошком корня мандрагоры и увядшей волчьей шкурой. Гарри Поттер, вымазанный в саже и с покрасневшими от едкого дыма глазами, замирающе смотрел на профессора Снейпа.       Тот медленно, с преувеличенной брезгливостью, помешивал образец зелья Гарри, доставленный ему в пробирке. Молчание было гуще и тяжелее лабораторного смога.       — Жалко, — наконец, прошипел Снейп, и его голос, низкий и ядовитый, впился в Гарри острее любого лезвия, — Жалко потраченных ингредиентов. Жалко моего времени. И жалко того, что гены твоего отца, похоже, полностью подавили скромные способности твоей матери в этой области.       Гарри сглотнул комок в горле. Он знал, что будет больно. Он всегда знал. Но каждый раз надеялся, что maybe в этот раз... Может, он увидит не Джеймса Поттера, а его самого? Может, заметит, как дрожат руки Гарри от бессонных ночей, проведенных над книгами по темнейшим из искусств, которые Снейп ценил? Может, поймет, что все это — только ради одного его взгляда, в котором будет не ненависть, а хоть капля признания?       — Ожидал большего? — продолжил Снейп, ставя пробирку с резким стуком. Его черные глаза, пустые и холодные, как угольные ямы, бурили Гарри насквозь, — Напрасно. Такое ощущение, что ты не только внешностью, но и интеллектом пошел в того зазнавшегося хулигана. Он тоже считал, что может добиться всего одной лишь наглой ухмылкой.       Прямо в сердце. Точнее, чем любое заклинание. Гарри почувствовал, как знакомое жгучее отчаяние подкатывает к горлу, давит на глаза, грозя пролиться предательскими слезами. Еще секунда — и он сломается. Опять.       Но нет. Он лишь кивнул, опустив голову, чтобы спрятать глаза.       — Я исправлю, профессор, — голос его звучал приглушенно и странно ровно.       — Удивите меня, — бросил Снейп, уже отворачиваясь к своим записям, отрезая Гарри от своего поля зрения, как отслуживший и бесполезный инструмент. — И в следующий раз, если снова принесете подобную бурду, занятие будет отменено. Навсегда.       Гарри развернулся и вышел, не сказав больше ни слова.       Его комната в башне Гриффиндора была пуста. Рон и Гермиона были на занятиях у клуба защиты. Тишина звенела в ушах.       Он не плакал. Он просто сел на кровать и достал из-под матраса маленький пузырек с мутной, перламутрово-серой жидкостью. Он нашел рецепт в одной из потрепанных книг в Запретной секции. Там было смазано написано: «Приглушает чувство». Единичное число. Он хотел приглушить только одно — эту всепоглощающую, разрывающую его на части, унизительную любовь к человеку, который видел в нем лишь призрак своего ненавистного прошлого.       Он не видел, что в оригинальном тексте, стершемся от времени, стояло: «приглушает все чувства». Но даже если бы и видел — какая разница?       Профессор не узнает. Он не увидит больше этой дурацкой надежды в его глазах, этой боли, этой слабости. Он не станет ненавидеть его еще сильнее. А что еще нужно?       Гарри знал, что это зелье — не решение. Он читал мелкий шрифт. Длительное применение ведет к апатии, эмоциональной пустоте, постепенному разрушению души и личности. Он осознавал это. Острое лезвие осознания резало изнутри.       Но ему было плевать. На себя ему было плевать уже давно.       Он дрожащей рукой вытащил пробку. Пахло пылью и пустотой. Он залпом выпил содержимое.       Эффект был мгновенным. Не как от удара, а как от тихого, безразличного угасания. Острая боль в груди, вечно ноющая рана, внезапно отпустила. Не потому что зажила, а потому что он перестал чувствовать ее. Тревога, стыд, отчаяние, эта дурацкая, пьянящая надежда — все это утекло сквозь пальцы, как вода. В голове воцарилась тихая, безэховая пустота. Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали.       Он подошел к зеркалу. Из него на него смотрел Гарри Поттер. С изумрудными глазами, в которых не было ни искорки. Ни любви. Ни ненависти. Ничего.       Он повернулся, отошел от зеркала и сел за учебник по зельеварению. Нужно было готовиться к следующему уроку. Теперь ничто не будет его отвлекать.

***

      Воздух в классе зельеварения был, как обычно, насыщен ароматами кипящих металлов, горьких трав и чего-то неуловимо кислого. Северус Снейп, подобно огромной черной птице, скользил между столами, его плащ развевался, сея за собой леденящее молчание. Его острый взгляд выискивал малейшую ошибку, малейший промах.       Его путь неизбежно лежал к столу Поттера. Он уже готовился излить очередную порцию язвительного сарказма, сравнивая текущие потуги Гарри с неудачными опытами его отца. Он уже видел в памяти знакомую картину: сжатые кулаки, вспыхнувшие от гнева и боли зеленые глаза, дрожь в уголках губ.       Но он остановился. И молчал дольше, чем обычно.       На столе перед Поттером кипело зелье. Оно должно было быть идеально прозрачным, с мерцающим серебристым паром, поднимающимся ровной спиралью. И оно именно таким и было. Цвет, консистенция, запах — все было безупречно. Это было… идеально.       Снейп сузил глаза. Он машинально протянул руку, чтобы взять пробирку для проверки. Его пальцы едва не коснулись котла — стандартная уловка, чтобы заставить нервничающего ученика дернуться и испортить всё. Но Поттер не дернулся. Он просто стоял. Неподвижно. Его руки, обычно летающие в нервозной суете, двигались с выверенной, почти механической точностью.       — Поттер, — прошипел Снейп, заставляя его посмотреть на себя.       Гарри поднял голову. И это было самым странным. Его глаза встретились со взглядом Снейпа, но Поттер не отвел их тут же, полные ненависти или вызова. Он просто смотрел. Зеленые, как всегда, но… плоские. Пустые. Как два куска стекла, за которыми никого нет. В них не было ни страха, ни злости, ни той невыносимой, навязчивой надежды, которую Снейп видел все последние месяцы и которую ненавидел больше всего.       Снейп почувствовал смутное, неприятное недоумение. Что-то было не так. Это было не то исправление, которого он ожидал. Это была не победа. Это было… ничто.       — Объясните процесс варки на этапе добавления сока асфоделя, — резко бросил он, пытаясь вывести ученика из равновесия, заставить ошибиться, проявить хоть что-то.       Гарри ответил. Его голос был ровным, монотонным, без единой эмоциональной ноты. Он изложил теорию слово в слово, как из учебника, без запинки. Это был идеальный, бездушный ответ.       Снейп, не сказав больше ни слова, резко развернулся и отошел. Он чувствовал себя… озадаченным. И это чувство было ему глубоко неприятно.

***

      Гарри вернулся в пустую комнату. Его движения были медленными, точными. Он достал пузырек. Руки его предательски дрожали, как у старика, но стоило ему сконцентрироваться, и дрожь утихала. Контроль. Всего лишь вопрос контроля.       Он наливал мерную ложку мутной жидкости в стакан с водой. Он прекрасно видел, что происходит. Он чувствовал, как с каждой дозой что-то внутри него разъедается, стирается, как чернила на пергаменте. Остается лишь ровная, серая, безразличная плоскость.       Воспоминания о Дурслях всплывали без боли. Издевательства Дадли, унижения от тети и дяди, запирание в чулане под лестницей… Раньше от этих мыслей сжималось горло. Теперь он просто констатировал факт: «Да, было. Над моим телом и душой уже измывались. Многократно. Да».       Так какая разница, если это делает какое-то зелье? По крайней мере, оно давало ему то, чего он хотел. Безупречные зелья. Отсутствие боли. Возможность смотреть на него, не разрываясь изнутри.       Он видел, как мир терял краски. Музыка больше не трогала, еда стала просто топливом, шутки Рона и заботливые взгляды Гермионы отскакивали от него, как горох от стены. Он наблюдал за этим со стороны, как за интересным клиническим случаем.       Он поднес стакан к губам. Руки снова задрожали. Он сделал глоток. Почему нет? Он все перетерпит. Он всегда терпел.

***

      Снейп шел по коридору, ведомый привычной ночной бессонницей и необходимостью проверить, не устроили ли очередной глупый рейд на кухни какие-нибудь не в меру предприимчивые Пуффендуйцы. Его шаги были беззвучными, тень от него плясала на стенах, длинная и уродливая.       Он уже собирался откинуть гобелен, ведущий к бочке с виноградом, когда движение в полумраке кухни заставило его застыть. Он отступил вглубь темного проема, слившись с тенями.       Это был Поттер.       Мальчик выглядел ужасно — бледный, исхудавший, с синяками под глазами, проступающими даже в слабом свете ночных факелов. Но не это привлекло внимание Снейпа. Его руки. Они дико, мелко и беспорядочно дрожали, когда он брал со стола пустой стакан.       Снейп почувровал странное, едкое чувство — нечто среднее между удовлетворением («Вот она, расплата за его беспечность») и… тревогой. Это была не нервная дрожь. Это походило на ту самую предательскую тряску, что бывала у старых, отставных авроров, слишком долго сидевших на Останавливающем зелье после тяжелых ранений.       Поттер поставил стакан. Потом, с невероятным усилием, заставив пальцы слушаться, достал из внутреннего кармана мантии маленький пузырек и… специальную мерную ложку из темного дерева, с тонкой резьбой.       Ледяная волна прокатилась по спине Снейпа. Он узнал этот цвет зелья. Узнал форму пузырька.       Поттер налил в ложку прозрачную, но мутную жидкость, от которой шел едва уловимый перламутровый отсвет. Он с крайней осторожностью, будто совершая священный ритуал, перелил ее в стакан с водой. Жидкость растворилась, сделав воду матово-серой.       И тогда Гарри поднял стакан. Его губы искривились в чем-то ужасном, что должно было быть улыбкой. Это была гримаса боли, отчаяния и полного саморазрушения. Кривая, болезненная складка, не имеющая ничего общего с радостью.       Он залпом выпил содержимое.       Эффект был мгновенным и пугающим. Дикая дрожь в его руках прекратилась, сменившись мертвенной, восковой неподвижностью. Он глубоко выдохнул, и из его груди вырвался звук, похожий не на облегчение, а на стон утопающего, которому, наконец, разрешили пойти ко дну.       А потом он поднял голову, и Снейп увидел его глаза.       Пустота. Та самая, что он видел на уроках. Но теперь, в контексте этой ночной сцены, эта пустота обрела жуткое, конкретное значение. Зеленые глаза, всегда полные огня, ярости, боли или надежды, теперь были просто… глазами. Бездушными витражами в храме, где больше не было божества.       И Снейп понял. Словно пазл, сложившийся в единую, ужасающую картину. Безупречные зелья. Отсутствие реакции. Дрожь. Мерная ложка. Она не используется, когда ты пьешь обычное Бодрящее. Мутно-перламутровая жидкость.       «Приглушающее Зелье». Одно из самых коварных и запретных. Не обезболивающее — убивающее чувства. По капле. По грамму души. Он читал труды о нем. Он знал, к чему оно ведет. К полной эмоциональной капитуляции, к распаду личности, к тому, что человек становится пустой, безжизненной раковиной.       И Поттер… Поттер пил его. Добровольно. С этой ужасной, самоуничижительной улыбкой.       Снейп стоял в тени, не в силах пошевелиться. Он всегда хотел сломать мальчика, унизить, стереть с него спесь отца. Он добился своего. Он добился того, что Поттер предпочел уничтожить себя, лишь бы больше не чувствовать той боли, которую Снейп так усердно в нем взращивал.       И впервые за очень долгое время Северус Снейп почувствовал не триумф, а леденящий, абсолютный ужас.

***

      Снейп вызвал его сразу после ужина. Предлог был пустяковый — «недостаточно ярко выраженный пар» у утреннего зелья. Гарри молча последовал за ним в подземелье, чувствуя, как под плащом предательски начинают дрожать пальцы. Эффект вчерашней дозы ослабевал, и мир по краям снова начинал обретать острые, ранящие грани. Он почти физически ощущал, как щупальца старой боли и унижения начинают шевелиться где-то глубоко внутри, готовые прорваться наружу.       Он знал, что делать. Просто перетерпеть. Главное — не смотреть ему в глаза. Не дать увидеть то, что всегда было там — этот глупый, жалкий, влюбленный взгляд, который Снейп, без сомнения, презирал больше всего на свете.       — Садитесь, Поттер, — бросил Снейп, его голос был низким и опасным, без привычной язвительности, лишь ледяная сталь.       Гарри сел, уставившись в зеркальную поверхность стола. Он видел в ней размытое отражение профессора — черную, напряженную тень.       — Вчера ночью, — начал Снейп, не двигаясь с места, — мне показалось, я видел нечто… интересное.       Гарри не шелохнулся. Сердце не заколотилось — зелье все еще притупляло панику, превращая ее в далекий, почти теоретический шум.       — Вы, кажется, что-то принимали, — Снейп сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, — Что-то, что заставляет ваши руки трястись, как у старой маггловской алкоголички. И что-то, что тушит свет в ваших наглых глазах.       Гарри молчал. Он сконцентрировался на собственном отражении в столе, на едва заметной ряби от своего дыхания.       — Я задаюсь вопросом, — Снейп наконец сдвинулся с места и медленно, словно хищник, начал обходить стол. — Это новая причуда? Новый способ привлечь внимание, убого подражая своему отцу? Он тоже любил эпатировать публику, правда, другими способами. Или это та самая гриффиндорская тупость, что заставляет вас травить себя, лишь бы не признать собственную несостоятельность?       Он остановился прямо напротив. Гарри упрямо смотрел в стол, чувствуя на себе тяжесть его взгляда.       — Взгляните на меня, когда я с вами разговариваю! — резко, со свистом рассекающим воздух, прозвучал приказ.       Гарри медленно поднял голову. Его глаза встретились со взглядом Снейпа. Они были почти пусты. Почти. Где-то в глубине, за стеклянной преградой, еще теплилась та самая искра, которую Снейп ненавидел. Надежда. Боль. Обожание.       Снейп увидел это. Его лицо исказилось гримасой ярости и… чего-то еще. Отвращения? Страха?       — Что вы приняли? — прошипел он, наклонившись так близко, что Гарри почувствовал запах какого-то зелья на его одежде, — Я требую ответа!       Гарри молчал. Его рука непроизвольно потянулась к внутреннему карману мантии, где лежал спасительный пузырек.       Это движение не ускользнуло от Снейпа. Молниеносным движением он схватил Гарри за запястье. Хватка была стальной, болезненной. Другой рукой он вырвал из кармана маленький пузырек с мутно-перламутровой жидкостью.       — Это? — его голос звенел от невероятной, чистой ярости, — Это то, во что вы превратили себя? В безмозглого, дрожащего наркомана, который травится этой дрянью, лишь бы не посмотреть правде в глаза? Вы… вы именно что он. Та же слабость, та же жалость к себе, прикрытая напускной бравадой!       Он с силой швырнул пузырек на каменный пол. Хрусталь звонко разбился, и едкий запах пустоты и пыли заполнил пространство между ними.       Гарри смотрел на блестящие осколки и лужу зелья. Он не чувствовал отчаяния. Не чувствовал паники. Лишь холодную, безжизненную констатацию факта: его спасение разлито по полу.       Он должен был сдержаться. Нельзя показывать. Нельзя. Доза еще действовала, совсем чуть-чуть. Он сможет. Он просто перетерпит эти крики. А потом… потом он найдет способ сделать новое. Обязательно найдет.       Он снова опустил глаза и замер, приняв свой приговор с пустым, каменным лицом, за которым бушевала лишь одна мысль: «Главное — перетерпеть».

***

      Тишина в Запретной секции была особенной — густой, давящей, живой. Она пряталась в переплетах из кожи неведомых существ и шелестела страницами, исписанными знаниями, за которые можно было поплатиться рассудком. Гарри копался в груде книг, отложенных мадам Пинс в дальний угол библиотеки. Его руки все еще дрожали, но теперь это была не только ломка, но и голод. Голод по пустоте. По тому благословенному отсутствию всего, что он чувствовал сейчас.       Каждое слово Снейпа, сказанное в тот вечер, отзывалось в нем жгучим эхом. «Слабость». «Жалость к себе». «Наркоман». Они впивались в него острее любого заклятья, и от них не было защиты. Он пытался злиться. Пытался ненавидеть. Но проклятое, больное, неизменное чувство в груди лишь сжималось от боли, но не умирало. Оно было сильнее его. Сильнее разума. Сильнее инстинкта самосохранения.       Он нашел его почти случайно. Старая, истрёпанная книга без названия на корешке. Страницы пожелтели и крошились по краям. Рецепт был озаглавлен просто: «Забвение». Ингредиенты были мрачными. Сложно добываемыми. Но Гарри, когда читал ради Снейпа книжки о зельях, узнал многое. Так что найти и получить эти ингредиенты будет несложно. И пояснение мелким, убористым почерком на полях:

«Сие зелье не лечит раны души, но погружает их в сон. С каждым глотком пьющий обретает час покоя ценой года жизни. Ибо что есть год в сравнении с вечностью боли?»

      Гарри замер, вчитываясь в строки. Год жизни. Целый год. Он мысленно прикинул. Ему почти семнадцать. Если он проживет хотя бы до семидесяти… это пятьдесят три года. Пятьдесят три дозы, чтобы заглушить боль на пятьдесят три дня. Смехотворно мало.       А потом он представил себе лицо Снейпа. Его взгляд, полный презрения. Его голос, сравнивающий его с отцом. Острую, физическую боль под ребрами, которая возникала каждый раз.       Пятьдесят три дня полного покоя против пятидесяти трех лет этой агонии.       Выбор был очевиден.       Ему всегда было плевать, выживет он или нет. Он не боялся смерти. Он сталкивался с ней слишком часто. Он был всего лишь мальчиком, который должен был умереть, но почему-то продолжал жить. И эта жизнь приносила боль всем, кого он любил. Сириус… Он содрогнулся, отгоняя воспоминание.       Он думал о Роне и Гермионе. Они были идеальной парой. Сильными вместе. Они справятся. У них будет прекрасная, счастливая жизнь, полная любви и детей. Они будут иногда вспоминать его с легкой грустью, как вспоминают о далеком, трагическом детстве. Им будет больно, но они переживут. Они всегда справлялись без него, когда он в очередной раз влипал в историю.       Никому от его смерти не будет по-настоящему плохо. По-настоящему, до боли, до исступления. Некому будет разбиться о его потерю.       А это зелье… Оно давало то, чего он так отчаянно хотел. Забвение. Пусть и на день. Пусть ценой будущего, которого у него все равно не было. Ценой того, что он и так ненавидел — самого себя.       Он переписал рецепт дрожащей рукой, аккуратно выводя каждую букву. В его голове вдруг зазвучала старая маггловская поговорка, которую он когда-то слышал по телевизору: «Когда родители кричат на детей, дети не перестают любить их. Они перестают любить себя».       Снейп был для него не родителем. Он был чем-то гораздо более важным и болезненным. Но смысл был тот же. Гарри не мог перестать любить. Не мог вырвать это чувство из груди. Единственное, что ему оставалось — уничтожить того, кто был его объектом. Себя.       Он вышел из библиотеки с новым рецептом, зажатым в потной ладони. Мир вокруг казался серым и безразличным. И это было к лучшему.       Он шел варить новое зелье. Свое новое спасение. Свой медленный, тихий конец.