Тишина.

      Прошло четырнадцать дней.                   Четырнадцать дней с того вечера, когда он разбил пузырек и видел — он был в этом почти уверен — проблеск чего-то живого в этих проклятых глазах. Гнев, боль, ненависть — неважно. Что-то, что доказывало, что Поттер еще там, внутри.       И вот он снова стоял над его котлом. И снова — идеальное, безукоризненное зелье. Пар поднимался ровной, не колышащейся спиралью. Цвет был выверен до миллиметра. Ни единой пузырьковой пленки по краям.       Но сейчас Снейп смотрел не на зелье. Он смотрел на Поттера.       Тот стоял, уставившись в медную стенку котла, его поза была расслабленной, но не вялой. Словно все мускулы были под идеальным, но абсолютно безразличным контролем. Его руки — Снейп не мог не заметить — не дрожали. Они были неподвижны, как у статуи.       — Поттер, — бросил Снейп, чтобы проверить реакцию.       Гарри медленно поднял на него взгляд. И снова — эта пустота. Та самая, стеклянная и бездонная. Но теперь, зная ее причину, Снейп видел в ней нечто ужасающее. Это была не просто эмоциональная подавленность. Это была насильственная, химическая отчужденность. Душа, запертая в сейфе.       — Объясните, почему вы добавили порошок до, а не после закипания корня мандрагоры, — резко спросил он, задавая каверзный вопрос, на который не было правильного ответа в учебнике. Это был тест.       Гарри ответил тем же ровным, монотонным голосом, что и две недели назад. Он не пытался выдумать или оправдаться. Он просто констатировал извлеченные из книги факты, будто зачитывал инструкцию к бытовому прибору. Без интереса. Без страха. Без чего бы то ни было.       Ярость, острая и жгучая, подкатила к горлу Снейпа. Он видел это состояние. Он знал его. Это было то же самое Зелье Забвения. Но как? Он же разбил его! Он лично вымел каждый осколок и вытер ту жуткую, пахнущую пылью лужу.       И тогда его взгляд упал на руки Гарри. На тыльной стороне левой ладони, почти незаметно, виднелся свежий, аккуратный шрам. Словно от неглубокого, но точного пореза. Порез, который мог оставить осколок стекла при варке чего-то сложного. Или лезвие при нарезке особо жесткого корня.       Он понял. Поттер не нашел новый флакон. Он нашел рецепт. Он варил его сам. Каждый день.       Четырнадцать дней. Четырнадцать доз. Четырнадцать лет жизни.       Легенда о зелье не была метафорой. Оно буквально сжигало жизнь пьющего, день за днем, год за годом, чтобы подарить несколько часов — нет, согласно другим источникам, день — безмятежного покоя.       Снейп почувствовал приступ тошноты. Он всегда хотел сломать этого мальчишку. Унизить его. Стереть с него ухмылку отца. Но он не хотел… этого. Он не хотел быть тюремщиком, охранником в камере, которую заключенный предпочел покинуть, шагнув в небытие, лишь бы не видеть больше его лица.       Он сглотнул комок ярости и чего-то другого, холодного и склизкого, что очень походило на ужас.       — Выйдите, — прошипел он так тихо, что это было почти неслышно.       Гарри не удивился, не обрадовался, не испугался. Он просто кивнул с той же механической точностью, собрал свои вещи и вышел, не обернувшись. Его шаги были беззвучными, призрачными.       Снейп остался один в классе, пахнущем серой и кипящей горькой зеленью. Он смотрел на идеальное зелье в котле Поттера. Оно было безупречным. Совершенным. И абсолютно мертвым. Как и его создатель.       Он чувствовал себя палачом. И это чувство было в тысячу раз невыносимее.

***

      Снейп возвращался в свои покои после проверки периметра. Его путь лежал через затемненные коридоры, и короткая дорога вела мимо пустующего в этот час класса Защиты. Он уже было прошел мимо, когда из-за приоткрытой двери донеслись приглушенные, но полные отчаяния голоса. Он замер, узнав один из них — настойчивый, умный, женский. Грейнджер. И второй… тихий, плоский, безжизненный. Поттер.       — …просто не могу больше так смотреть на это, Гарри! — голос Гермионы дрожал, сдерживая слезы. — Ты снова пьешь это зелье? Ты даже не отрицаешь. Оно убивает тебя, я проверяла! С каждым днем оно забирает…       — Я знаю, Гермиона.       Ответ прозвучал так тихо, так спокойно, что это было страшнее любого крика. В нем не было ни вызова, ни страха, ни даже печали. Просто констатация факта.       — Прости, — добавил Гарри, и в этом слове не было ни капли раскаяния.       — «Прости»? — Гермиона почти всхлипнула. — Это всё, что ты можешь сказать? «Прости»? Почему, Гарри? Ради всего святого, почему ты это делаешь? Если это так важно… если ты… — она запнулась, подбирая слова, — если ты испытываешь к нему такие чувства, почему ты не можешь просто… поговорить с ним? Признаться?       Снейп застыл, вжавшись в тень стены. Его собственное дыхание замерло. Он чувствовал, как что-то холодное и тяжелое сжимается у него в груди.       Последовала долгая пауза. Когда заговорил снова Гарри, его голос был таким же ровным, но в нем, сквозь химическую преграду зелья, проступила тончайшая, лезвийная нить боли.       — Он ненавидит меня, Гермиона. Ты же видишь. Каждый день. Каждое слово. Он сравнивает меня с отцом. Он видит во мне Джеймса Поттера, а не Гарри. — Гарри сделал короткую паузу, и Снейп услышал тихий, прерывивый вдох. — То, что он говорит… то, как он на меня смотрит… это убивает меня быстрее любого зелья. Каждый раз. Прямо здесь, — послышался глухой стук — возможно, Гарри прижал кулак к груди, — С зельем просто… проще. Оно не причиняет мне боль. С ним я ничего не чувствую. И он… он не увидит в моих глазах всего того, что он так ненавидит. Он не станет ненавидеть меня еще сильнее.       — Гарри… — его имя на устах девушки прозвучало как стон, как мольба, полная бессилия и любви.       Больше они не говорили. Послышались тихие шаги, и Снейп отпрянул глубже в тень, сливаясь с мраком. Дверь класса распахнулась, и наружу вышла Гермиона, смахивая с лица слезы. Она прошла мимо, не заметив его.       Снейп остался один в темноте коридора. Он не двигался, прислушиваясь к тишине, что осталась за дверью. В ушах у него звенели слова, впиваясь в сознание, как иглы.       «Он видит во мне Джеймса Поттера, а не Гарри».       «Это убивает меня быстрее любого зелья».       «Он не станет ненавидеть меня еще сильнее».       Внезапно все насмешки, все унижения, все ядовитые сравнения с отцом предстали перед ним не в свете справедливого возмездия, а в виде холодного, бездушного орудия пытки. Он хотел заставить мальчика страдать, и он преуспел. Он добился того, что его жертва предпочла медленную, осознанную смерть от яда — жизни под весом его ненависти.       Он всегда видел призрак Джеймса Поттера. Он никогда не пытался разглядеть самого Гарри. А тот… тот просто смотрел на него. И то, что он видел, заставляло его травить себя насмерть.       Снейп резко развернулся и зашагал прочь по коридору, его плащ взметнулся сзади него. Но на этот раз в его походке не было привычной уверенности. Она была сломленной. И в глубине черных, пустых глаз, которые видели так много ужасов, поселилось новое, незнакомое чувство — всепоглощающее, оглушающее раскаяние.

***

      Снейп искал его. Не для того, чтобы отчитать или наказать. Искал, движимый тем самым гнетущим, новым чувством, что не давало ему покоя. Он проверял все укромные уголки замка, и его шаги сами привели его к редко используемой аудитории на седьмом этаже. Дверь была приоткрыта, и из щели лился тусклый свет и приглушенные голоса. Он уже слышал этот диалог. И снова замер.       — Я просто не могу этого понять! — голос Гермионы звучал сдавленно, будто она только что плакала. — Ты… ты любишь его? По-настоящему? Гарри…       Последовала долгая пауза. Когда заговорил Гарри, его голос был усталым, простуженным, но на этот раз в нем не было пустоты зелья. Эффект, должно быть, уже почти прошел, обнажив сырую, незаживающую рану.       — Что? — его смех был коротким, сухим и горьким, как полынь, — Что он старше меня лет на двадцать? Я знаю. Что он презирает саму землю, по которой я хожу? Ненавидит моего отца, и ему, кажется, доставляет искреннее удовольствие видеть, как мне больно? Я знаю. Я не слепой, Гермиона.       Он замолчал, и Снейп услышал, как он с силой выдыхает.       — Я пытался, блять, пытался убить это в себе. Вырвать это с корнем. Думал, если буду лучше в зельях, в этих темных штучках, в том, что он ценит… Может, он увидит хоть что-то во мне, кроме копии Джеймса. Но нет. Ничего. Только больше ненависти. Поэтому я и пью это дерьмо. Потому что это единственный способ сделать так, чтобы он не видел этого во мне. Чтобы он не ненавидел меня еще сильнее, если узнает.       — Но ты умираешь! — выдохнула Гермиона, и в ее голосе послышались слезы, — Каждый день! Ты сознательно…       — А если я умру? — перебил ее Гарри, и его голос внезапно стал ужасающе спокойным, принявшим что-то, — Мне нечего терять, Гермиона. Так было с самого рождения. Я никогда никому не был нужен. Дурсли… ты знаешь. А вы с Роном… вы справитесь. У вас есть друг друга. Вы сильные. Вы переживете. Вы будете счастливы. А я… я просто перестану быть обузой. Для всех.       — Не говори так! — всхлипнула она, — Ты не обуза! Мы любим тебя! Я люблю тебя, как брата!       — Я знаю, — тихо ответил Гарри, — И поэтому мне так жаль, что я причиняю тебе боль. Прости. Но это мой выбор. Лучше медленный конец от зелья, чем быстрый — от каждого его взгляда.       Снейп отшатнулся от двери, будто его ударили. Он прислонился к холодной каменной стене, не в силах сделать вдох. Слова жгли его изнутри, как кислота.       «…ему, кажется, доставляет искреннее удовольствие видеть, как мне больно…»       «…чтобы он не ненавидел меня еще сильнее…»       «…лучше медленный конец от зелья, чем быстрый — от каждого его взгляда».       Он всегда считал себя жертвой. Жертвой Джеймса Поттера, жертвой насмешек, жертвой обстоятельств. Он носил свою ненависть как доспехи, а свои колкости — как оружие. И он никогда не задумывался, во что превращается его месть, когда ее цель — не зазнавшийся хулиган, а сломленный, одинокий мальчик, у которого за душой не было ничего, кроме боли.       Он не просто издевался над Поттером. Он систематически уничтожал его. И мальчик, вместо того чтобы ответить ему ненавистью, предпочел уничтожить себя, лишь бы не становиться для Снейпа еще большим раздражителем.       Снейп резко выпрямился. Он больше не мог это слушать. Он не мог этого выносить. Он развернулся и почти побежал по коридору, его черные одежды развевались за ним. В висках стучало: «Обуза. Он считает себя обузой. Из-за меня».       Он добежал до своего кабинета, влетел внутрь и захлопнул дверь, прислонившись к ней спиной. Его сердце бешено колотилось. Впервые за долгие годы по его щеке, против его воли, скатилась единственная, обжигающая слеза. Это была не слеза жалости. Это была слеза осознания. Осознания того, что он стал тем, кого всегда презирал больше всего на свете — бездушным тираном, мучителем беззащитных.       И он понял, что должен это остановить. Прямо сейчас.