Одержимость с Запахом Цветов.

Итэр остался один в темном подвале, боль в спине и ноге пульсировала в такт отчаянию. Он понимал, что слова Сяо – не пустая угроза. Его жизнь действительно принадлежала этому жестокому, непредсказуемому существу. Надежда на спасение угасала с каждой секундой, оставляя лишь страх и смирение. Время тянулось мучительно медленно. Итэр лежал на грязном полу, дрожа от холода и осознания своего бессилия. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как ушел Сяо, но казалось, что прошла целая вечность. Голод истощал его тело, но боль в спине затмевала все остальные ощущения. В полумраке коридора снова показался силуэт Сяо. Итэр замер, его сердце забилось с бешеной скоростью. Он не знал, чего ожидать на этот раз, но был готов ко всему. Сяо вошел в подвал, его лицо было непроницаемым. Он подошел к Итэру и, опустившись на корточки, нежно коснулся его щеки. В его глазах мелькнуло что-то похожее на заботу, но Итэр не позволил себе обмануться. Он знал, что это лишь маска, за которой скрывается безжалостный тиран. – Школа слишком увлеклась твоим делом, сахарок, – произнес Сяо, его голос звучал почти ласково. – Они слишком любопытны, и это мне не нравится. Я не намерен оставлять тебя одного с этими… стервятниками. Итэр не понимал, о чем он говорит, но чувствовал, что в этой фразе кроется что-то важное. Что-то, что может изменить его судьбу. Сяо слегка наклонился и нежно коснулся его губ своими. Поцелуй был легким, но от этого еще более жутким. Это было извращенное проявление "заботы", способ показать, что Итэр полностью принадлежит ему. Сяо отстранился, его глаза снова стали холодными и расчетливыми. – Я решил больше не ходить в школу, – заявил Сяо, его взгляд был прикован к лицу Итэра. – Теперь я смогу проводить больше времени с тобой, мой ангел. Мы будем вместе, всегда. Итэр не знал, радоваться этому или бояться. С одной стороны, он больше не будет один в этом грязном подвале. С другой, постоянное присутствие Сяо означало неминуемую потерю любой надежды на спасение. Его зависимость от тирана станет абсолютной. Итэр молчал, его взгляд был прикован к Сяо. Он не знал, что ответить, какое слово выбрать, чтобы хоть как-то повлиять на ситуацию. Любая ошибка могла стоить ему жизни, поэтому он тщательно взвешивал каждое слово. – Чем ты хочешь заняться сейчас, мой ангел? – повторил Сяо, его голос звучал мягко, но в нем чувствовалась сталь. – Я… я голоден, – прошептал Итэр, стараясь говорить как можно спокойнее. Он не осмеливался поднять глаза на Сяо, боясь увидеть в них гнев. Сяо нахмурился. – Голоден? И это все, что ты можешь сказать? После всего, что произошло? – В его голосе зазвучали ледяные нотки. – Ты забыл, как ко мне обращаться, Итэр. Где твое уважение? Где благодарность за то, что я позволяю тебе жить? Итэр похолодел. Он знал, что допустил ошибку, забыв о правилах этой игры. – Простите… Господин, я голоден, – исправился он, стараясь придать своему голосу как можно больше смирения. Сяо усмехнулся, услышав его исправление. – Неплохо. Но ты еще не заслужил свою трапезу. Ты должен помнить, что каждое твое желание – это моя милость, и ты должен заслужить ее. Сегодня ты был забывчивым. Поэтому есть тебе пока рано. – Но… – Сяо подошел ближе, обдавая Итэра опасным дыханием, – я могу пересмотреть свое решение. Скажи мне, Итэр, чем ты действительно хочешь заняться? Итэр сглотнул, чувствуя, как страх сковывает его горло. Он понимал, что Сяо играет с ним, наслаждаясь его беспомощностью. "Чем я действительно хочу заняться?" - вопрос, на который не было правильного ответа. – Я… я хочу быть полезным, – произнес Итэр, стараясь звучать убедительно. – Я хочу, чтобы вы были довольны мной. Скажите, что я должен сделать, господин, и я сделаю это. Сяо усмехнулся, в его глазах мелькнула тень удовольствия. – Полезным, говоришь? Хорошо. Я люблю инициативных и полезных… зверюшек, – Сяо выделил последнее слово, наслаждаясь реакцией Итэра. – Принеси мне книги из комнаты. Итэр, почувствовав слабую надежду, с трудом поднялся на ноги. Боль в спине пронзила его, но он старался не показывать этого. Он понимал, что это его шанс немного вырваться из заточения, шанс, пусть и небольшой, показать свою "полезность" и отсрочить неминуемое. Медленно, опираясь на стену, он поплелся к выходу из подвала. Выбравшись из темницы, Итэр жадно вдохнул свежий воздух. Дом казался огромным и незнакомым после долгого заточения. Он помнил, где находилась комната Сяо, и направился туда, стараясь не спотыкаться. Он нашел комнату. Войдя в нее, Итэр увидел книги, беспорядочно разбросанные по столу. Он собрал их, стараясь быть аккуратным, и понес обратно в подвал. Сяо ждал его, сидя на старом стуле. Он наблюдал за каждым движением Итэра, его взгляд был пронзительным и оценивающим. Итэр поставил книги перед ним и замер в ожидании дальнейших указаний. Сяо лениво перелистал книги, не поднимая взгляда на Итэра. Тишина в подвале давила, нарушаемая лишь тихим шелестом страниц. Итэр стоял неподвижно, боясь нарушить эту зыбкую передышку. Наконец Сяо отложил книги и посмотрел на него с нескрываемым любопытством. – Хорошо. Ты быстро справился. Но этого недостаточно, чтобы заслужить свой обед, – произнес Сяо, растягивая слова. – Подумай, чем еще ты можешь быть мне полезен. Что-то, что действительно меня порадует. У тебя ровно минута. Итэр похолодел. Он понимал, что Сяо ждет чего-то большего, чего-то извращенного и унизительного. Он не знал, что ответить, как угодить этому человеку. В голову лезли самые жуткие варианты, но он отгонял их, стараясь не терять остатки самообладания. Время будто остановилось. Итэр лихорадочно перебирал в голове варианты, чувствуя, как страх сковывает его тело. Что он может предложить этому человеку, у которого есть все? Что может порадовать человека, живущего лишь чужими страданиями? Итэр опустил взгляд, ощущая на себе этот давящий, изучающий взгляд Сяо. Он должен был предложить что-то, что зацепит, что-то, что выделит его из общей массы забитых жертв. В отчаянии он вспомнил слова матери: "Чтобы выжить, нужно быть полезным, а чтобы быть полезным, нужно знать, чего хотят другие". – Я… я могу почитать вам, – выпалил он, сам не веря в то, что говорит. – У вас много книг… Я могу читать вам вслух, пока вы работаете. Или когда вы устанете… Сяо приподнял бровь, явно удивленный. В его глазах мелькнул интерес, но он тут же погасил его, снова надев маску безразличия. – Читать? – протянул он, словно пробуя слово на вкус. – И что, ты думаешь, это меня развлечет? Ангелочек, у меня есть дела поважнее, чем слушать твое чтение. Итэр почувствовал, как надежда, только-только зародившаяся, снова угасает. Он понимал, что Сяо прав. Чтение вслух – это глупость, пустая трата времени для такого человека, как он. Отчаяние вновь захлестнуло его, но он не сдавался. Он должен был что-то придумать, любой ценой. – Тогда… тогда я просто могу быть рядом, – тихо произнес Итэр, не поднимая глаз. – Я могу молчать и не мешать. Просто… просто быть здесь, если вам станет одиноко. Сяо молчал, обдумывая его слова. Итэр чувствовал, как его пронизывает этот пристальный, изучающий взгляд. Наконец Сяо усмехнулся, и эта усмешка была гораздо страшнее любого крика. – Быть рядом, значит? – медленно проговорил он. – Ладно. Мне нравится эта идея. Сяо оттолкнулся от стула и, не говоря ни слова, направился к шаткой кровати, стоявшей в углу подвала. Итэр замер, не зная, что делать. Он ожидал чего угодно, но только не этого. Сяо лег на кровать, закинув руки за голову, и достал из кармана телефон. Подвал наполнился приглушенным светом экрана. Итэр не двигался. Он не понимал, чего от него ждут. "Быть рядом"… означало ли это то, что он должен просто стоять у кровати, подобно безмолвному стражу? Или Сяо хочет, чтобы он… Он медленно доковылял к кровати, стараясь не смотреть в глаза Сяо. Его тело дрожало от страха и предвкушения. Собравшись с духом, Итэр лёг рядом с Сяо, стараясь не касаться его. Сяо не отреагировал, продолжая смотреть в телефон. Итэр замер, боясь пошевелиться. Тишина в подвале давила, нарушаемая лишь тихим мерным дыханием Сяо. Не зная, что делать, Итэр робко приобнял Сяо, стараясь быть как можно нежнее. Его рука дрожала, но он старался не показывать этого. Сяо не отреагировал на объятие, продолжая увлеченно листать что-то в телефоне. Лишь спустя несколько секунд он лениво поднял руку и небрежно погладил Итэра по голове. Прикосновение было легким, почти невесомым, но Итэра пронзила дрожь. Этот жест был полон противоречий: снисходительность, пренебрежение и, возможно, даже мимолетное подобие… симпатии? Итэр не смел надеяться. Он затаил дыхание, стараясь не нарушать тишину. Лежать рядом с Сяо было одновременно страшно и странно успокаивающе. Страх парализовал его, не давая пошевелиться, в то время как близость к телу Сяо вызывала какое-то извращенное чувство защищенности. Неожиданно Сяо отложил телефон и повернулся к Итэру. Их взгляды встретились. В глазах Сяо не было ни злости, ни раздражения. Лишь холодное любопытство. – Расскажи мне что-нибудь, – произнес Сяо, его голос был ровным и спокойным. – Что-нибудь интересное. Итэр растерялся. – Что… что именно вам рассказать, господин? – Он не знал, с чего начать, какую тему выбрать. В голове было пусто. – Что угодно, – пожал плечами Сяо. – Удиви меня. Развлеки меня. Итэр судорожно вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Он должен был придумать что-то, что заинтересует этого человека. Он вспомнил свои детские годы, рассказы матери о далеких странах и приключениях отважных героев. – Когда я был маленьким, моя мама рассказывала мне сказки о героях, – начал Итэр, стараясь говорить уверенно. – О тех, кто боролся за справедливость и защищал слабых. Она говорила, что каждый из нас может стать героем, если захочет. Сяо не перебивал, лишь молча наблюдал за ним. Итэр продолжал, вспоминая все новые и новые истории, стараясь придать им как можно больше красок и эмоций. Он рассказывал о драконах, принцессах и волшебных артефактах, мечтая хоть на мгновение отвлечь Сяо от мрачной реальности. – Но это все сказки, – внезапно прервал его Сяо. – В жизни нет героев и принцесс. Есть только хищники и жертвы. – Может быть, вы и правы, – тихо произнес Итэр. – Но даже в жизни хищников и жертв иногда случаются чудеса. Иногда даже самый слабый может победить сильнейшего. Если очень захочет. Сяо усмехнулся, услышав его слова. – Ты наивен, милый. Но в твоей наивности есть что-то… трогательное. Продолжай. Расскажи мне еще что-нибудь. Что-нибудь, что заставит меня забыть о моей жизни. Итэр немного осмелел и продолжил рассказывать. Теперь он говорил о путешествиях, о городах, в которых никогда не был, о культурах, которые видел только в книгах. Он описывал высокие горы, глубокие моря, бескрайние пустыни. Он старался передать красоту мира так, как её видела его мать – с любовью и восторгом. Сяо слушал. Казалось, он действительно увлечен рассказами Итэра, хотя и не показывал этого. Вдруг Сяо прервал его: – А что насчет твоей семьи? Где они сейчас? Итэр вздрогнул. Этого вопроса он боялся больше всего. Он не хотел говорить о своей семье, не хотел делиться своей болью с этим человеком. Итэр сглотнул ком, подступивший к горлу. Рассказывать о своих родителях Сяо казалось нестерпимо сложным. – Они… они не вместе, – пробормотал он, опустив взгляд. – Мама и папа… они развелись. Голос прерывался, выдавая его волнение. Сяо не стал давить, просто ждал, пока Итэр продолжит. – Папа уехал в другой город, – с трудом выговорил он. – А мама… мама тоже переехала. В другой конец страны. В горле пересохло, и Итэр замолчал, пытаясь справиться с внезапно нахлынувшими воспоминаниями. Сяо, заметив его смятение, неожиданно приобнял Итэра. Объятие было крепким, но без злобы, пытаясь разделить с ним часть его боли. – Не стоит грустить, сахарок, – прошептал Сяо, его голос звучал непривычно мягко. – У каждого своя история, и не всегда она бывает счастливой. После этих слов Сяо отстранился и окинул Итэра оценивающим взглядом. – Что ж, довольно слезливых историй на сегодня, – произнес он, возвращаясь к своей обычной отстраненной манере. – Ты, кажется, порядком проголодался, судя по твоему жалкому виду. Что бы ты хотел поесть? Итэр опешил от такой заботы. Он не ожидал, что Сяо вообще заинтересуется его потребностями. – Я… я не знаю, – пробормотал он, чувствуя, как краска стыда заливает его щеки. – Что угодно, господин. Я буду рад всему, что вы мне дадите. Сяо закатил глаза, но в голосе его прозвучала едва заметная теплота. – "Что угодно"… какой ты предсказуемый. Ладно, решим это вместе. Что ты вообще любишь? Не стесняйся, говори как есть. Итэр немного осмелел, почувствовав этот странный прилив уверенности. – Я… я люблю лапшу с овощами, – тихо сказал он. – И фрукты. Любые. Сяо хмыкнул. – Лапша с овощами… фрукты. Но это слишком скучно. Я думаю, сегодня мы закажем что-нибудь особенное. Сяо достал телефон и принялся быстро набирать что-то в приложении доставки. Итэр наблюдал за ним, стараясь не мешать. Он все еще не мог поверить в происходящее. Еще несколько часов назад он был уверен, что его ждет лишь боль и унижение, а теперь вот он лежит в обнимку с тираном, и тот заказывает ему еду. Мир явно сошел с ума. Заказ привезли довольно быстро. Сяо, не говоря ни слова, поднялся, забрал пакет и вернулся к кровати. Он протянул его Итэру. В пакете оказалась большая порция лапши с морепродуктами, салат с экзотическими фруктами и, к удивлению Итэра, небольшой, изящно украшенный тортик. – Угощайся, сахарок, – произнес Сяо, присаживаясь рядом. – Надеюсь, это хоть немного поднимет тебе настроение. Итэр осторожно взял палочки и попробовал лапшу. Вкус был восхитительным – нежные креветки, сочные мидии и ароматные специи. Он невольно застонал от удовольствия. Сяо наблюдал за ним с легкой улыбкой. – Ешь, не стесняйся, – сказал он, – ты, наверное, давно ничего нормального не ел. Итэр с аппетитом уплетал лапшу, время от времени поглядывая на Сяо. Он ел молча, наслаждаясь каждым кусочком. После лапши он перешел к салату, а напоследок решился попробовать торт. Это был нежный бисквит с кремовой начинкой и свежими ягодами. – Вкусно? – спросил Сяо, наблюдая, как Итэр уплетает последний кусочек торта. Итэр кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он был настолько переполнен эмоциями, что просто не находил подходящих слов. Ему было вкусно, приятно, и, что самое главное, он чувствовал себя… нужным? Эта мысль показалась ему настолько дикой, что он невольно вздрогнул. Сяо забрал опустевшую коробку из-под лапши и другие упаковки, отнес их в сторону. Затем он подошел к Итэру, наклонился, взял поводок и легонько потянул на себя. Итэр, удивленный этим жестом, подался вперед. Итэр не успел ничего сообразить, как Сяо прильнул к его губам. Поцелуй был коротким, почти невесомым, но от него по телу пробежала дрожь. Сяо отстранился и, не говоря ни слова, лёг на кровать, прикрыв глаза. Снова дернул поводком, давая понять, чего хочет. Итэр послушно лёг рядом. Сяо потянул поводок сильнее, настаивая на объятиях. Итэр неуверенно обхватил его за талию. Сяо прижался ближе, устраиваясь поудобнее. Итэр чувствовал его ровное дыхание у себя над ухом. В голове царил полный сумбур. Он не понимал, что происходит, но сопротивляться не хотелось. Они лежали в тишине, лишь изредка слышалось тихое дыхание Сяо. Итэр боялся пошевелиться, боялся разрушить эту странную, хрупкую атмосферу. Он закрыл глаза и постарался расслабиться, отпустить все мысли. Незаметно для себя он уснул, так и не выпуская Сяо из объятий. Проснулся Итэр от ощущения чужого тепла и тяжести на талии. Сначала он запаниковал, но потом, вспомнив вчерашний вечер, немного успокоился. Сяо всё ещё спал, крепко обнимая его. Итэр осторожно попытался высвободиться, но Сяо лишь сильнее прижал его к себе, что-то невнятно пробормотав во сне. Итэр решил не сопротивляться и просто лежал, наблюдая за спящим Сяо. Вблизи он казался совсем другим, менее грозным и более уязвимым? Эта мысль заставила Итэра невольно улыбнуться. Через некоторое время Сяо проснулся. Он открыл глаза и посмотрел на Итэра. Он моргнул, просыпаясь окончательно, и отпустил Итэра из объятий. – Доброе утро, – произнес Сяо, его голос звучал немного хрипло после сна. Он зевнул и потянулся. – Как спалось? Итэр немного смутился от такого непринужденного обращения. – Хорошо, господин, – ответил он, опуская взгляд. – Спасибо за… всё. Сяо хмыкнул. – Не стоит благодарности, – сказал он, вставая с кровати. – Пора вставать. Сяо вышел из подвала, оставив Итэра в недоумении. Несколько минут спустя он вернулся, уже одетый и готовый к выходу. – Я должен отлучиться по делам, – сказал Сяо, окидывая Итэра внимательным взглядом. – Вернусь часа через три. И даже не думай сбежать, милый. Будет только хуже. Он сделал паузу, а затем добавил, вспомнив что-то. – Да, и вот ещё что. Пока меня не будет, займись уборкой. Весь дом твой. С этими словами Сяо вышел, оставив Итэра одного. Итэр огляделся. Дом был огромным, с высокими потолками и множеством комнат. Он знал, что с больной ногой убраться во всём доме будет практически невозможно. Но ослушаться Сяо он боялся ещё больше. Итэр вздохнул и поднялся с кровати. Нога всё ещё болела, но ему нужно было двигаться. Он начал с подвала, где провёл последнюю ночь. Комната была довольно чистой, если не считать разбросанной одежды. Итэр собрал вещи и отнёс их наверх, в спальню Сяо. Поднявшись в спальню, Итэр огляделся. Комната была в полном беспорядке – одежда валялась на полу, на столе громоздились бумаги, а на прикроватной тумбочке стояла недопитая чашка кофе. Итэр принялся за уборку. На кухне Итэра ждало новое испытание. Пол был липким от пролитых напитков, на шкафчиках толстым слоем лежала пыль. Итэр тяжело вздохнул, но не отступил. Он нашел швабру и ведро, наполнил его теплой водой и добавил немного моющего средства. Пол пришлось мыть несколько раз, чтобы избавиться от липкости, но в итоге он засиял чистотой. Затем Итэр принялся за шкафчики. Пыль приходилось оттирать с усилием, но он методично протирал каждый сантиметр поверхности. Закончив с уборкой кухни, Итэр почувствовал, что сил почти не осталось. Нога нещадно болела, и он уже с трудом передвигался по дому. Но мысль о том, что Сяо может вернуться раньше, давала ему силы продолжать. Оставалась еще ванная комната – пожалуй, самое неприятное место во всем доме. Грязные полотенца валялись на полу, брызги воды украшали зеркало и раковину, а мусорка возле туалета была переполнена. Итэр собрал грязные полотенца и отнес их в стиральную машину, надеясь, что она окажется рабочей. Затем он вернулся в ванную и принялся за уборку. Сначала он вымыл раковину и зеркало, оттирая засохшие пятна зубной пасты. Затем он вынес мусор и протер пол, стараясь удалить все пятна и разводы. Когда с полом было покончено, Итэр принялся за душевую кабину. Стеклянные дверцы были покрыты известковым налетом, и отмыть его оказалось не так просто. Он долго тер щеткой, используя специальное средство для чистки душевых кабин, пока стекло не засияло чистотой. Наконец, он протер все поверхности сухой тряпкой и убедился, что в ванной комнате больше нет ни одной пылинки. Закончив с ванной, Итэр почувствовал, что у него больше не осталось сил. Он устало опустился на кровать в спальне Сяо, чувствуя, как нога пульсирует от боли. Но мысль о том, что нужно убрать еще несколько комнат, коридор и лестницу, заставила его подняться. Собрав остатки воли в кулак, Итэр принялся за уборку коридора. Здесь было не так грязно, как в других комнатах, но пыль все равно приходилось вытирать с полок и фотографий, развешанных на стенах. Затем он принялся за лестницу. Он тщательно протер каждую ступеньку, стараясь не пропустить ни одной пылинки. Работа была утомительной, но Итэр продолжал, пока лестница не засияла чистотой. Итэр добрался до последней комнаты. Здесь царил полумрак, плотные шторы закрывали окна, и в воздухе витал запах сигарет. На столе громоздились бумаги, книги и какие-то странные приборы. Итэр не стал ничего трогать, боясь случайно повредить что-нибудь важное. Он лишь протер пыль с полок и стола, стараясь не сдвинуть ни один предмет. Закончив уборку, Итэр почувствовал, что тело отказывается подчиняться. Он с трудом доковылял до подвала и рухнул на кровать, обессиленный. Он закрыл глаза, надеясь, что Сяо не вернется слишком скоро. Однако ему не удалось долго отдохнуть. Вскоре он услышал звук открывающейся двери и шаги, приближающиеся к подвалу. Сердце забилось быстрее, и Итэр затаил дыхание. Сяо вошел в комнату, окинул его оценивающим взглядом и хмыкнул. – Что ж, ты неплохо потрудился, – произнес он, его голос звучал немного мягче, чем обычно. – Дом и правда сияет чистотой. Но не думай, что это освобождает тебя от дальнейшей работы. А теперь иди сюда. Итэр послушно поднялся и приковылял к Сяо, не зная, чего ожидать. Он боялся, что его сейчас отругают за что-то недоделанное, но Сяо вместо этого просто обнял его. Итэру стало немного легче. – Ты устал, – произнес Сяо, отстраняясь. – Иди отдохни немного. Итэр, не веря своим ушам, медленно вернулся на кровать. Он лежал, уставившись в потолок, пытаясь понять, что происходит. Неужели Сяо действительно доволен? Неужели его работа оценена по достоинству? Эта мысль волей-неволей согревала его изнутри. Дни потекли один за другим, похожие один на другой, словно капли воды. Итэр убирал дом, готовил еду и старался не попадаться Сяо на глаза без необходимости. Сяо же, казалось, немного смягчился. Он больше не был таким требовательным, иногда даже позволял себе легкую улыбку в адрес Итэра. Итэр начал понемногу привыкать к своей новой жизни, хотя неуверенность все еще не покидала его. За время, что Итэр провел в доме Сяо, его нога постепенно заживала. Сяо тщательно следил за процессом, ежедневно менял повязки и применял какие-то целебные мази, которые, казалось, источали аромат горных трав и свежести. Итэр послушно выполнял все указания, стараясь лишний раз не испытывать терпение своего хозяина. Сяо стоял у окна, скрестив руки на груди, когда в дверь постучали. Два сухих удара, полная противоположность той настойчивости, с которой обычно являлись незваные гости. Он знал, кто это. Слишком поздно бежать, да и некуда. Итэр сидел на кровати в подвале. – У тебя будет желание позвать на помощь, но лучше тебе этого не делать, – тихо произнес Сяо, не поворачиваясь. – Просто ответь, готов ты нести ответственность за смерть невинных людей? Почему ты не старался больше бороться? Честно говоря, ты, вероятно, мог бы это сделать. Слова Сяо прозвучали как гром среди ясного неба. Итэр вздрогнул, не понимая, что происходит. Почему Сяо спрашивает его об этом сейчас? Ведь он всегда держал его взаперти, подавлял любую попытку сопротивления. Неужели он хотел… чтобы Итэр сбежал? Эта мысль казалась абсурдной. Сяо, не дрогнув, повернулся и вышел из подвала, закрыв за собой дверь. Итэр остался в темноте, вцепившись руками в колени. Блондин сидел, оглушенный, пытаясь осмыслить слова Сяо. Почему он не пытался сбежать? Да потому что каждая попытка заканчивалась жестоким наказанием! Или может, Сяо просто играл с ним, подкидывая ложную надежду, чтобы потом раздавить ее с особым цинизмом? Ответа у Итэра не было. Тяжелые шаги наверху смолкли, и в доме воцарилась зловещая тишина. Итэр боялся даже дышать, ожидая, что вот-вот произойдет что-то страшное. Внезапно дверь распахнулась, и на пороге появился Сяо. Он выглядел спокойным, даже каким-то отрешенным. В руках у него ничего не было, что немного успокоило Итэра. Он молча подошел к нему, наклонился и протянул руку. – Вставай, – произнес он тихо. – Ты был хорошим мальчиком. Хороший мальчик всегда получает награду. Итэр, не решаясь поверить своим ушам, осторожно протянул руку в ответ. Сяо помог ему подняться, и Итэр почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. – Что ты хочешь сделать, сахарок? – спросил Сяо, глядя ему прямо в глаза. – Сейчас ты можешь сказать мне что угодно, и я это исполню. Итэр растерялся. Он не знал, что ответить. Он так долго мечтал о свободе, о побеге, но теперь, когда она была так близко, он не мог сформулировать ни одного желания. Он молчал, глядя на Сяо в замешательстве. Видя замешательство Итэра, Сяо усмехнулся. – Не знаешь, чего хочешь? Понятно. Что ж, тогда я сам сделаю выбор за тебя. Я знаю, что тебе нужно. – С этими словами он повел Итэра из подвала. Итэр шел за ним. Они прошли через темные коридоры дома, поднялись по лестнице и вскоре оказались на крыше. Солнце садилось, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Итэр и Сяо молча уселись на край крыши, свесив ноги вниз. Ветер нежно трепал волосы, принося с собой запах поздних цветов и дыма из далеких труб. Запах напомнил Итэру о доме, о матери, о простых радостях, которые казались такими далекими сейчас. Он взглянул на Сяо. Его лицо, всегда такое суровое и неприступное, казалось, смягчилось в лучах заходящего солнца. В глазах мелькнуло что-то похожее на грусть, или, возможно, это просто игра света и тени. Запах дыма и цветов смешался с горьким привкусом воспоминаний. Итэр закрыл глаза и, собравшись с духом, положил голову на плечо Сяо. Бетон под руками казался холодным, но прикосновение Сяо обжигало. Прошло несколько долгих секунд, наполненных тревогой и тихим ожиданием, и Сяо, откликаясь на безмолвный вопрос, опустил свою голову на его. Казалось, время замерло. Итэр чувствовал тепло руки Сяо, касающейся его пальцев, и ему хотелось верить, что этот момент – реальность, а не очередной кошмар. Он вспомнил, как впервые увидел Сяо – надменного, прекрасного в своей жестокости. Вспомнил страх, отчаяние, боль, но… и редкие моменты тепла, заботы, намеки на нечто большее, скрытое под маской непроницаемости. Была ли между ними хоть какая-то связь, кроме зависимости и страха? Солнце скрылось за горизонтом, и небо постепенно заполнилось звездами. Итэр не знал, сколько времени они просидели так, в тишине, на краю крыши. Слова были излишни, да и никакие слова не смогли бы выразить всего, что они чувствовали в этот момент. Он лишь плотнее прижался к Сяо, стараясь запомнить каждое ощущение – легкий ветерок, тепло его тела и чего-то неуловимого, принадлежащего только ему. В этом хрупком моменте ему казалось, что весь мир сузился до размеров этой крыши, до них двоих, до заката, который никогда не повторится. Сяо взял Итэра за подбородок и нежно поцеловал. Это был не страстный, исступленный поцелуй, а скорее прикосновение губ. Итэр ответил на поцелуй, закрыв глаза. В этом прикосновении не было ни грубости, ни принуждения, лишь усталость и какая-то щемящая нежность. Он почувствовал, как по щеке скатилась слеза, и позволил ей упасть, не пытаясь скрыть свою слабость. Сяо взял его за руку, и они медленно спустились с крыши. В комнате Сяо царил полумрак, единственный источник света – настольная лампа, отбрасывающая причудливые тени на стены. Запах сигарет был сильнее, чем на крыше, смешиваясь с терпким ароматом вина. Сяо молча указал на кровать. Итэр послушно лег, чувствуя, как дрожь пробегает по телу. Он прикрыл глаза, пытаясь унять волнение. Шаги приблизились, и матрас слегка прогнулся под весом Сяо. В следующее мгновение Итэр почувствовал его над собой. Сяо навис над ним, его лицо было близко, дыхание касалось щеки. Итэр не открывал глаз, боясь увидеть в его взгляде то, что сломает весь хрупкий мир, созданный ими на крыше. Он лишь крепче сжал простынь в руках, ожидая, что будет дальше. Сяо нежно раздвинул его ноги, устроившись между ними. Подбородок Сяо коснулся груди Итэра, и тот почувствовал легкое покалывание. Нежные прикосновения губ Сяо к его лицу казались чем-то нереальным. Сначала нос – легкое касание, словно бабочка села на мгновение. Потом щеки – одна за другой, короткие, почти невесомые поцелуи. Лоб, виски… Итэр чувствовал, как его тело расслабляется, напряжение уходит, уступая место странному чувству. Мочки ушей – нежное покусывание, вызывающее мурашки по коже. Итэр затаил дыхание. Эти нежные прикосновения совсем не похожи на те грубые ласки, которым он подвергался раньше. В них не было ни насилия, ни желания унизить. Неверие обжигало горло, не позволяя вымолвить ни слова. Наконец, Сяо оторвался от него и, посмотрев в глаза, тихо произнес: – Ты дико красив. Итэр покраснел, не зная, что ответить на такой неожиданный комплимент. Щемящая нежность в груди становилась все сильнее. Сяо опустился обратно на его грудь, прикрыв глаза. Итэр лежал, не шевелясь, боясь нарушить эту хрупкую идиллию. Он чувствовал тепло его тела, его ровное дыхание и… что-то еще. Что-то твердое и неудобное, упирающееся ему в живот. Он сглотнул. Сяо резко поднял голову, его глаза сверкнули. Только не снова. – Что это у тебя там? – прошептал он, приподнимаясь. Заметив причину неловкости Итэра, он усмехнулся: – Ну и извращенец же ты, ангелочек. Сяо тихо рассмеялся, прикрывая рот рукой. – Неужели я действительно произвел на тебя такое впечатление? Кто бы мог подумать, что ты, такой пай-мальчик, окажешься таким извращенцем. Итэр густо покраснел, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он попытался отвернуться, спрятать взгляд, но Сяо не позволил, нежно коснувшись пальцами его подбородка. – Не стыдись, ангелочек. Это естественно. И, признаюсь, мне это льстит. – С этими словами Сяо наклонился и коснулся его губ легким, дразнящим поцелуем. Итэр вздрогнул от его слов, сердце бешено заколотилось. Слова Сяо были такими откровенными, такими… вызывающими. Он не знал, как реагировать, что говорить. Все его тело было наполнено странным возбуждением и одновременно страхом. Неужели это действительно происходит? Неужели Сяо действительно хочет этого? Сяо продолжал шептать, его голос был хриплым и чувственным: – Я был очень плохим господином. Накажи меня так же грубо, как и я тебя. Итэр не выдержал, его рука непроизвольно потянулась к лицу Сяо. Он робко коснулся его щеки, провел пальцами по острому подбородку. И, словно повинуясь невидимой силе, наклонился и нежно коснулся его губ. Тело Сяо напряглось под прикосновением Итэра. Поцелуй стал более требовательным, губы Сяо приоткрылись, приглашая к углублению. Итэр ответил, робко касаясь языком его языка. В голове помутилось, мир перестал существовать, остались только их тела, их дыхание, их поцелуй. Сяо отстранился, его глаза горели темным пламенем. – Хочу, чтобы ты намотал мои волосы на кулак, – прошептал он, его голос звучал хрипло от возбуждения. Итэр повиновался, его пальцы запутались в темных прядях волос Сяо. Он слегка потянул, ощущая, как Сяо вздрагивает в ответ. В этом жесте была и нежность, и власть, и какое-то необъяснимое желание подчиниться. – Хочешь, я сяду тебе на лицо? – снова прошептал Сяо, его голос звучал почти умоляюще. Итэр задохнулся от неожиданности. Это сарказм? Он никогда не думал, что Сяо может предложить что-то подобное. Итэр молчал, не зная, что ответить. Ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание от волнения. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался лишь невнятный хрип. Сяо усмехнулся, видя его замешательство. – О, лисёнок смущается? Не бойся, я не кусаюсь, – прошептал он, наклоняясь ближе. Его дыхание опаляло шею Итэра, вызывая мурашки по коже. – Просто скажи, чего ты хочешь. Я сделаю все, что угодно, чтобы доставить тебе удовольствие. Итэр почувствовал, как его охватывает волна решимости. Все страхи и сомнения отступили на второй план, уступив место жгучему желанию и жажде близости. Он больше не мог выносить эти шепотки, эти намеки, эту мучительную неопределенность. Он хотел большего. Он хотел прикосновений, объятий, поцелуев, всего того, чего был лишен так долго. Резким движением Итэр сел, отталкивая Сяо, и, не давая ему опомниться, принялся торопливо снимать с него футболку. Футболка отлетела в сторону, падая на пол. Руки дрожали от волнения, но он не останавливался, торопясь освободить бледное тело из плена ткани. Обнаженная грудь Сяо предстала перед Итэром во всей своей красе – рельефные мышцы, очерченный пресс, сеть старых шрамов. Итэр залюбовался им, не в силах отвести взгляд. Кожа Сяо была прохладной на ощупь, но под пальцами Итэра она быстро нагревалась. Он провел рукой по его груди, ощущая твердость мышц, и спустился ниже, очерчивая линию пресса. Сяо затаил дыхание, наблюдая за каждым движением Итэра. Сяо прикрыл глаза и прошептал сдавленным голосом: – Я причинил тебе боль, я морил тебя голодом, я унижал тебя. Накажи меня. Покажи мне, что значит быть настоящим господином. Заставь меня страдать. Итэр продолжал изучать его тело. Он опустился на колени перед Сяо, его руки скользнули к его брюкам. С замиранием сердца он расстегнул молнию и медленно стянул ткань, обнажая его. Он смотрел, не отрываясь, на возбужденный член Сяо, и чувствовал, как его собственное тело наполняется жаром. Сяо не стал медлить, резко сорвав с Итэра штаны вместе с нижним бельём, не обращая внимания на протестующий шорох ткани. Итэр вздрогнул от неожиданности, но не отстранился. Блондин положил руку на плечо Сяо, слегка сжимая его. Это был немой приказ, намек на то, чего он хочет. Сяо усмехнулся, оценив его жест. – А ты быстро учишься, – прошептал он, наклоняясь к его уху. – Неужели хочешь, чтобы я отсосал у тебя, как последняя шлюха? Чтобы я глотал твою сперму, пока ты не закричишь от удовольствия? Итэр не ответил, лишь крепче сжал плечо Сяо, направляя его движения. В его глазах горело нетерпение и какое-то дикое, первобытное желание. Он хотел этого. Безумно хотел. Сяо подчинился без колебаний. Он запустил пальцы в его волосы, нежно массируя кожу головы, и приблизился губами к его члену. Сяо медленно облизал головку, вызывая у Итэра мурашки по всему телу. Затем он взял член в рот, обхватывая его горячими губами. Итэр застонал, запрокинув голову назад. Он вцепился пальцами в волосы Сяо, чувствуя, как сладострастная волна накрывает его с головой. Движения Сяо были уверенными, умелыми. Он то ласкал его нежно, то усиливал хватку, вытягивая из Итэра стоны, полные наслаждения и муки. Сяо оторвался от члена Итэра, его губы лоснились от слюны. Он посмотрел на Итэра снизу вверх, и в его глазах мелькнула тень насмешки. – Ну что, нравится? – прошептал он, облизывая губы. – Или ты хочешь, чтобы я был более усердным? Итэр воспринял его слова как издевку. Он подумал, что Сяо снова играет с ним, пытается унизить его. Внутри вскипела ярость, смешанная с обидой. Он не хотел быть марионеткой в его руках. Не в силах сдержать гнев, Итэр резко сжал волосы Сяо в кулаке и с силой потянул его обратно к своему члену. Он не позволил ему отстраниться, заставил его вновь обхватить губами. Сяо охнул от неожиданности и боли, но не сопротивлялся. Он лишь сильнее обхватил член Итэра губами, продолжая свои ласки. Он управлял каждым движением Сяо, заставляя его извиваться от удовольствия и боли. Стоны и хрипы вырывались из горла Сяо, смешиваясь с прерывистым дыханием Итэра. Комната наполнилась запахом возбуждения и похоти. Итэр чувствовал, как его тело наливается жаром, как напряжение достигает предела. Еще немного, и он не сможет сдерживаться. Он ослабил хватку, позволяя Сяо немного передохнуть. Но лишь для того, чтобы возобновить ласки с еще большей страстью. Он хотел увидеть в его глазах не только похоть, но и мольбу, отчаяние, подчинение. И вот, наконец, настал этот момент. Тело Итэра содрогнулось в конвульсиях, и горячая сперма брызнула в рот Сяо. Он продолжал сжимать его волосы, не позволяя отстраниться, пока не почувствовал, что истощен до предела. Сяо проглотил все до последней капли. Затем поднял на Итэра глаза, полные похоти и удовлетворения. Сяо ухмыльнулся и прошептал: – Что ж, ангелочек, ты научился кусаться. Мне это нравится. Итэр, прикрывая лицо рукой, пробормотал сбивчиво, чувствуя, как щеки заливает краской: – Ты… ты такой грязный. Сяо лишь усмехнулся, наслаждаясь его замешательством. Он не стал спорить, не стал отрицать. Он знал, что Итэр сейчас находится в состоянии крайнего возбуждения, что все его чувства обострены до предела. И он собирался этим воспользоваться. – А тебе понравилось, – прошептал Сяо, приближаясь к нему вплотную. Он провел пальцем по его губам. Итэр издал какой-то нечленораздельный звук, пытаясь скрыть смущение. Ему одновременно хотелось убежать и остаться. Он не знал, что ответить, как реагировать на его провокации. Сяо видел его замешательство и, казалось, наслаждался этим. Он наклонился ближе. – Слишком быстро, – промурлыкал Сяо, скользя пальцами по губам Итэра. – Я даже толком не распробовал тебя. Ты вообще себя трогаешь? Или копишь все для меня? — Неужели ты хочешь, чтобы все закончилось так быстро? — прошептал Сяо, его дыхание обожгло щеку Итэра. — Ты даже не заставил меня умолять. Итэр вздрогнул. Он не думал об этом. Он был так поглощен своими ощущениями, что совершенно забыл о том, что хотел Сяо. Но, услышав эти слова, он почувствовал, как в нем просыпается новая волна решимости. Он все еще не закончил. Итэр оттолкнул Сяо, внезапно почувствовав прилив сил. Он вскочил, уставившись сверху вниз на лежащего Сяо. — Перевернись, — сухо приказал он, чувствуя, как в голосе появляется сталь. Сяо удивленно вскинул брови, но повиновался без лишних слов. Он перевернулся на живот и, приподнявшись на руках, встал в позу «собачки», ожидая дальнейших указаний. Итэр окинул его оценивающим взглядом. Обнаженная спина, поджарые ягодицы, напряженные плечи – он был идеален в своей покорности. В груди всколыхнулась волна возбуждения и власти. Он пододвинулся ближе, чувствуя, как быстро колотится сердце. Он взял его за талию, направляя, и вошел одним уверенным движением. Сяо вздрогнул, но не издал ни звука. Итэр начал двигаться, медленно и глубоко, наслаждаясь тем, как тело Сяо отзывается на каждое его движение. Он усиливал темп, постепенно переходя к более грубым толчкам. Сяо выгнулся в спине, его дыхание участилось. – Да… вот так, – прохрипел он. – Трахни меня как следует. Покажи, какой ты плохой. Итэр сжал его бедра сильнее и ударил ладонью по упругой ягодице. Сяо вскрикнул от неожиданности и удовольствия. Итэр продолжал наказывать его тело, вкладывая в каждый толчок всю свою ярость и желание. Он больше не сдерживался, позволяя себе быть грубым. Сяо стонал, хрипел, выкрикивал бессвязные фразы, но не просил остановиться. Напротив, каждый раз, когда Итэр замедлялся, он подталкивал его, требуя большего. Итэр прижался грудью к спине Сяо, ощущая тепло его кожи под своими руками. Ускорив темп, он почувствовал, как Сяо отзывается на каждый толчок, его тело становится более податливым, более возбужденным. Стоны Сяо стали громче, превращаясь в прерывистые крики, полные наслаждения и боли. Итэр почувствовал, как его тело наливается силой, властью. Он наслаждался ощущением полного контроля над Сяо, над каждым его вздохом, стоном, движением. Ярость, похоть и странное, обжигающее чувство триумфа смешались в его крови, подгоняя к новым, более жестоким движениям. Резко схватив Сяо за волосы, Итэр потянул его голову назад, заставляя его запрокинуть её. Он видел, как вздрагивает обнаженная шея Сяо, как напрягаются мышцы спины. Из горла Сяо вырвался хриплый стон, за которым последовало шипящее: – Сукин сын… Итэр не остановился. Он продолжал тянуть за волосы, усиливая боль, наслаждаясь каждым вздрагиванием Сяо. Он чувствовал, как его член пульсирует внутри него, вытягивая из Сяо остатки сопротивления. Итэр ослабил хватку, давая Сяо глотнуть воздуха. Сяо потянул Итэра к себе, впиваясь в его губы жадным поцелуем. Он покусывал его губы, облизывал языком, стремясь испить всю его энергию, всю его страсть. – Ты мой, – прошептал Сяо между поцелуями, его голос звучал хрипло и требовательно. – Ты только мой. Никому не отдам. Итэр ответил на поцелуй, сдаваясь под напором его чувств. Он обвил руками его шею, притягивая к себе еще ближе. Их тела содрогались в унисон, отзываясь на каждое прикосновение. Затем, без предупреждения, Итэр резко подхватил Сяо под бедра, приподнимая его тело. Сяо вскрикнул от неожиданности, но тут же обвил ногами его талию, удерживаясь на весу. Итэр опустил его, заставляя встать на колени. Не давая Сяо прийти в себя, Итэр протянул руку и засунул два пальца ему в рот. Сяо охнул, но не отстранился. Он обхватил пальцы Итэра губами, начиная жадно посасывать. Итэр двигал пальцами, возбуждая его, дразня, доводя до исступления. Сяо стонал, его тело содрогалось от наслаждения. В его глазах горел огонь безумной страсти. Итэр знал, что он на грани. И вот Сяо выкрикнул, задыхаясь: – Итэр… Я сейчас… Итэр вытащил пальцы изо рта Сяо, оставив на его губах дорожки слюны. Он схватил Сяо за бедра, удерживая его на коленях. Его собственное тело дрожало в предвкушении. Сяо перехватил его руку, сжал в своей и, не отрывая взгляда от лица Итэра, начал быстро двигать ею вверх-вниз по своему члену. Темп нарастал с каждой секундой, и Итэр почувствовал, как жар охватывает его тело. Он наблюдал, как меняется выражение лица Сяо, как напрягаются мышцы шеи, как по его щекам пробегает румянец страсти. Стоны вырывались из горла Сяо, становясь все громче и отчаяннее. Он запрокинул голову назад, и Итэр увидел, как вздрагивает его кадык. Он чуть сильнее сжал его член рукой, наслаждаясь тем, как тот вздрагивает в ответ. Итэр замер, чувствуя, как пульсирует в нем сперма, а Сяо изливается ему на руку. Сяо откинулся назад, тяжело дыша, и посмотрел на Итэра снизу вверх. На губах играла довольная ухмылка. – Хм, Господин из тебя и правда неплохой, – прошептал он, его голос звучал хрипло и немного задыхался. – Очень неплохой. Сяо облизнул губы, приближаясь к Итэру, оценивая свою добычу. Он обвел взглядом его покрасневшее лицо, вздымающуюся грудь, дрожащие руки. – Теперь все вернулось на место, – промурлыкал Сяо, его голос звучал опасно близко к уху Итэра. – Ты – мой щеночек, а я – твой Господин. Запомни это. – Как скажете, господин, – пробормотал Итэр, опуская взгляд, стараясь не смотреть в глаза. Он боялся, что тот увидит, насколько он смущен и взволнован. Сяо, казалось, заметил его растерянность. Он тихо рассмеялся и нежно взял лицо Итэра в свои ладони. Поднял его подбородок, заставляя смотреть на себя. – Глупенький щеночек, – прошептал Сяо, прежде чем прильнуть к его губам. Поцелуй был мягким, нежным, почти целомудренным. В нем не было ни похоти, ни требования. Лишь обещание и тихая, едва уловимая нежность. Сяо потрепал его за волосы и, отстранившись, зевнул. Он лениво потянулся, обнажая идеальный торс, и, не говоря ни слова, рухнул на кровать. Итэр, все еще немного оглушенный произошедшим, наблюдал за ним, чувствуя, как уходит напряжение и уступает место приятной истоме. Неужели это то, к чему они пришли? От похищения, унижения, убийств к такому… нежному финалу? В голове роились противоречивые мысли. Он испытывал и отвращение к себе, за то, что позволил всему этому случиться, и странное удовлетворение. Было мерзко от унижений, от грубости, от той власти, которую Сяо имел над ним. Но одновременно с этим было приятно от ощущений, от того животного тепла, которое разливалось по телу после каждого касания. Он чувствовал себя грязным, словно его вываляли в чем-то отвратительном. Хотелось поскорее смыть с себя все прикосновения Сяо, стереть из памяти каждое слово. Но в то же время, где-то глубоко внутри, таилось желание повторить это снова. Чувство вины и стыда боролись с необъяснимым возбуждением. И казалось, что Сяо прекрасно это понимает. В его глазах, когда он смотрел на Итэра, не было ни триумфа, ни презрения. Будто он знал, что Итэр уже попал в его сети и выбраться оттуда будет не так-то просто. Ему нравилась эта хрупкая грань между ненавистью и желанием, которая теперь существовала между ними.

***

Итэр проснулся от аромата жареного бекона и кофе. Сяо стоял у кровати, одетый в простую футболку и джинсы, и протягивал ему тарелку с завтраком. – Ешь. Нам нужно выдвигаться через час, – спокойно сказал он. – Полиция стала слишком любопытной, кто-то из соседей, видимо, настучал. Придется сменить логово. Итэр молча взял тарелку, чувствуя, как внутри все сжимается. Бежать, снова прятаться, снова начинать все сначала. Он откусил кусочек бекона, стараясь не смотреть Сяо в глаза. – Куда на этот раз, господин? – спросил он, не поднимая головы. – Решим на месте, – уклончиво ответил Сяо. – Главное, чтобы место было укромное, без лишних глаз. Ну, знаешь, чтобы никто не мешал нам… наслаждаться компанией друг друга. Он ухмыльнулся, и Итэр едва сдержался, чтобы не запустить в него тарелкой. Итэр поежился, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок. «Наслаждаться? Он называет это наслаждением?» – мысленно взвыл Итэр, но вслух лишь проглотил кусок бекона, стараясь не выдать своих эмоций. – Господин, а ваши родители… Они знают? – вырвалось у него, прежде чем он успел подумать. Он тут же пожалел об этом вопросе. Что ему до родителей Сяо? Какое это имеет значение? Сяо склонил голову набок, обдумывая вопрос. – Знают, – ответил он наконец, и в его голосе прозвучала неожиданная теплота. – Они знают, что у меня наконец-то появился друг, которому я готов отдать всё. И они… поддержали меня в этом. Итэр уставился на него, ошеломлённый. Поддержали… Итэра передернуло. Он представил себе этих благостных родителей, пьющих чай и умиляющихся садистским наклонностям своего чада. Они знают, что их сын похищает людей, пытает их, и они поддерживают его? Наверное, он никогда не сможет понять эту семью. Внезапно аппетит пропал. В животе скрутило от тошноты. Он насильно проглотил ещё кусочек бекона, запил его кофе и принялся одеваться. Молча, не глядя на Сяо. Каждое движение давалось с трудом, будто он натягивал на себя смирительную рубашку. Сяо, уловив перемену в настроении, вздохнул и подошёл к нему. Нежно обнял со спины, прижавшись щекой к его плечу. – Не злись, ангелочек, – прошептал он, обдавая шею горячим дыханием. – Они просто хотят, чтобы я был счастлив. А я счастлив с тобой. Итэр дёрнулся было, пытаясь выскользнуть из объятий, но Сяо держал крепко. – Господин, отпустите, пожалуйста, позвольте одеться, – пробормотал он, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – Мне неудобно. – Глупости, – прошептал Сяо в самое ухо, его пальцы скользнули по телу младшего, начиная лениво поглаживать живот. – Чего тебе стесняться? Я ведь видел всё. – Дело не в этом, господин, – выдавил из себя Итэр, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри всё кипело. – Просто… Мне нужно собраться с мыслями. Сяо, казалось, уловил нотки отчаяния в его голосе. Он отпустил его, немного отстранился и внимательно посмотрел в глаза. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на беспокойство. – Хорошо, – негромко сказал Сяо. – Как скажешь. Только не думай, что я от тебя так просто отстану. Итэр ничего не ответил, лишь отвернулся и продолжил одеваться, стараясь не обращать внимания на пристальный взгляд Сяо. Каждое прикосновение ткани к коже вызывало неприятную дрожь. Сяо, убедившись, что Итэр не намерен продолжать разговор, коротко бросил: – Спускайся. Машина заведена, я всё собрал. Итэр молча кивнул, стараясь избежать зрительного контакта. Он прошёл мимо Сяо, направляясь к выходу из дома, чувствуя на себе прожигающий взгляд. В голове роились мысли, пытаясь найти хоть какой-то выход из этой безумной ситуации. Но каждый раз он приходил к одному и тому же выводу: побег невозможен. Сяо слишком силён, слишком предусмотрителен. Спустившись вниз, Итэр увидел чёрную машину, припаркованную у забора. Сяо уже ждал его, открыв заднюю дверь. Итэр, безропотно подчиняясь, забрался внутрь, устраиваясь на заднем сиденье. Он старался держаться как можно дальше от Сяо, который занял место водителя. Всю дорогу они ехали молча. Итэр смотрел в окно, наблюдая за мелькающими пейзажами, пытаясь отвлечься от неприятных мыслей. Он не знал, куда они едут, что их ждёт впереди. Единственное, что он знал наверняка: его жизнь кардинально изменилась. Солнце медленно садилось, окрашивая небо в багровые и оранжевые оттенки. Итэр почувствовал, как от долгой поездки затекли ноги, но не осмелился пошевелиться. Молчание в машине давило на него. Он украдкой взглянул на Сяо. Тот сосредоточенно смотрел на дорогу, его лицо оставалось непроницаемым. Итэр знал, что он никогда не сможет понять этого человека. Внезапно машина свернула с шоссе на просёлочную дорогу, петляющую между густыми деревьями. Итэр встревожился, но ничего не сказал. Дорога становилась всё хуже, пока не превратилась в узкую, едва заметную тропу. Наконец, Сяо остановился. – Приехали, – коротко бросил он, выключая зажигание. – Дальше пешком. Итэр послушно вышел из машины. Сяо вытащил из багажника рюкзак и указал Итэру идти вперёд. Они углубились в лес, продираясь сквозь заросли кустарника и перешагивая через поваленные деревья. Итэр устал, но старался не отставать от Сяо, который шёл быстро и уверенно. Лес становился все темнее и гуще, солнце едва пробивалось сквозь плотную листву. Через какое-то время между деревьями начал проглядывать свет. Итэр ускорил шаг и вскоре увидел то, что Сяо, очевидно, называл "укромным местом". Это был треугольный домик, расположенный на берегу бурной реки. Его фасад в темных тонах и большие окна, занимавшие большую часть передней стены, придавали ему современный и минималистичный вид. Небольшая деревянная терраса с перилами, к которой вела лестница, казалась идеальным местом для утреннего кофе или вечернего созерцания природы. Сяо, казалось, был доволен своим выбором. Он окинул взглядом окрестности, словно оценивая уровень безопасности, и кивнул, как бы одобряя свой собственный план. Затем он подошел к двери, открыл её и жестом пригласил Итэра войти. Внутри домик оказался на удивление уютным. Просторная гостиная с камином, кухня, оборудованная всем необходимым, и лестница, ведущая на второй этаж. Большие окна пропускали много света, создавая ощущение простора и свободы. Итэр невольно залюбовался видом на реку, который открывался из окна. – Вижу, тебе понравилось, – сказал Сяо, нарушая тишину. В его голосе звучало что-то похожее на гордость. – Здесь мы будем в безопасности. И никто не помешает нам… наслаждаться жизнью. Сяо, не собираясь ждать ответа, ушёл на берег, сказав, что проверит дорогу и поблизости. Итэр остался в доме, пытаясь сдержать рвущиеся мысли — план побега, список контактов, бессмысленный набор желаний. Минуты тянулись тяжело. Вдруг за стеной раздался сломанный хриплый звук — не выстрел, не рык, скорее вскрик, а затем быстрые шаги. Дверь захлопнулась, и Сяо вернулся, опираясь на руку. На груди у Сяо тёмным пятном расползалась кровь, насквозь промокшая футболка была рвана в одном месте. Было видно, как кожа вокруг раны побелела от холода и напряжения, дыхание прерывисто вздрагивало. Он стоял в прихожей, и всё в нём казалось одновременно уязвимым и опасным — человек, который мог причинять боль, теперь сам нуждался в помощи. Итэр замер, а в груди — жар страха и удивления. Он не знал, что делать, но слова вырвались сами собой: — Господин, как вы… Где аптечка? Сяо посмотрел на него и указал на рюкзак, который всё ещё лежал у входа. Его голос был низким, чуть заглушённым болью: — В рюкзаке. Итэр подошёл, руки у него чуть подрагивали. Он расстегнул рюкзак, вытащил свёрнутые бинты, чистую хлопковую ткань и бутылочку с чем-то, пахнувшим спиртом. Всё это выглядело чуждо и одновременно неотложно. Он вернулся к Сяо и на несколько секунд уставился на израненное место. Первое, что он сделал — аккуратно прижал ткань к ране, чтобы остановить поток крови. Ткань мгновенно окрасилась тёмно-красным, и запах железа ударил в нос. Итэр почувствовал, как внутри всё сжалось: неприятие, возмущение и странное, почти противоречивое желание помочь. Он вытер ладонью пот со лба и снова приложил салфетку, теперь уже более решительно. — Дыши глубже, — выговорил он, сам не веря в свою мягкость. Сяо сжал зубы и кивнул. Он смотрел на Итэра не так, как раньше — без холодной уверенности, скорее с какой-то детской уязвимостью. Итэр аккуратно отодвинул футболку, пальцы скользнули по влажной от крови коже. Ничего неприличного в этом не было, но прикосновение обжигало. Кровь тёплая, липкая, шершавость ткани. Он промокал салфеткой, удалял кровь с груди, затем случайно коснулся живота — там тоже были следы, разбрызганные и смазанные по коже. Каждое движение требовало усилия: не отвлечься, не выдать дрожь в руках. — Пустяк, – проговорил Сяо сквозь стиснутые зубы. Голос был слабым, но в нём сквозила привычная и опасная спокойность. Итэр не ответил. Он промокал и промокал, двигаясь медленно, как будто боялся разбудить что-то ещё. Его ладони сами знали порядок действий: прижать, очистить, перебинтовать. Он не думал о героизме, не думал о наказании — только о том, чтобы остановить кровь, чтобы Сяо не потерял сознание здесь, в этом домике у реки, где ни один чужой глаз не увидит их в эти самые секунды. Когда кровянистые разводы на коже стали бледнее, Итэр осторожно прикрыл рану стерильной повязкой и наложил бинт так, чтобы всё держалось. Он видел, как мышцы на шее Сяо дёрнулись от боли, как тот чуть оцепеневшими глазами следил за каждым его движением. Руки Итэра дрожали, но он продолжал. Когда бинт уже держался туго и повязка казалась надёжной, он отступил на шаг и оценил результат. Сяо сидел, опершись спиной о диван, глаза полузакрыты, дыхание ровнее, но каждое вдох-выдох был слышен, как удар колеса по щебню. В комнате стояла та же странная смесь — запах металла от крови, смешанный с резким ароматом спирта, и где-то в глубине — тёплый, домашний запах древесного дыма и прелой бумаги. Итэр чуть отпрянул, как будто от чужих прикосновений, но голос его был твёрд: — Полежите здесь. Вам нужно прилечь и отдохнуть. Я пройдусь по дому, посмотрю, что есть под рукой. Сяо попытался вставить возражение, но слова дрогнули, и он лишь сжал зубы. На лице мелькнула та же уязвимость, только что едва различимая в натянутой маске хищника. Он медленно поднялся, позволил Итэру помочь положить голову на диван, поправил подушку и, не в силах говорить, махнул рукой: «Хорошо». В уголках губ пробежала тень благодарности — тихая, почти детская. Итэр посмотрел на него ещё на секунду: рана, повязка, бледная шея. Затем отвернулся и направился по дому. Дверь закрылась тихо; звук был слишком домашним, чтобы не казаться в этот момент подозрительным. Перешагнув порог кухни, он будто прошёл сквозь экран: отрезвляющий запах крови и спирта в гостиной сменился тёплой, почти приторной нотой чайных сухих листьев и смолы. Свет из окна ложился мягкими полосами на деревянный стол. На полке аккуратно выстроились чашки, рядом — банка с мёдом и маленький фарфоровый чайничек с трещиной, залатанной золотой эпоксидкой, как будто хозяева искусно маскировали следы времени. На стенах — фотографии в простых рамках, плетёные корзины, вязаные пледы, свечи. Все предметы говорили о заботе, о том, что кто-то умеет вести дом так, чтобы он казался безмятежным и надёжным. Контраст бил по глазам. В одной комнате — горячий, железный запах крови и холодный ритм дыхания; в другой — мягкий свет, запах варенья и шорох бумаги. В одном углу — стерильная повязка на груди человека, в другом — аккуратно сложенное одеяло с вышитой надписью «Дома — тепло». Итэр ощутил, как внутренность упрямо сжимается: уют здесь не просто фон, он — маска, под которой могло прятаться что угодно. Он обошёл кухню: чайник чист, кухонные полотенца выстираны и разложены, ножи спрятаны в ящике, но один из шкафчиков заперт на небольшой замочек. Итэр прислушался — тишина, только где-то в гостиной равномерно посапывает Сяо. Он подбежал к камину: пепел тщательно собран, следы использования давно вытерты. На каминной полке — семейные безделушки: ракушки, старые открытки, расписной подсвечник. Всё аккуратно, всё выстроено так, чтобы не оставлять лишних следов. Итэр ещё раз осмотрел каминную полку, как будто пытался отыскать там нечто явное, что объяснило бы всё сразу — и нашёл тонкий альбом, аккуратно уложенный за старыми открытками, почти спрятанный от посторонних глаз. Обложка была в потёртой коже, по краям — следы обращения, как у людей, к которым возвращаются трудные времена. Он вынул его осторожно, ладони чуть холодели от мысли, что сейчас можно увидеть то, что Сяо хранил втайне. Страницы раскрылись последовательностью семейных сцен: смех на пикниках, торжественные портреты в одежде с идеальными складками, руки родителей, обвившие плечи ребёнка. На одном снимке Сяо — ребёнок с лопающимся от счастья лицом, мама держит его за подбородок, папа улыбается, держа чашку чая. Вся эта домашняя идиллия казалась частью той самой мозаики уюта, что заполняла дом. Итэр перевёл взглядом страницы, и чем дальше он листал, тем больше альбом становился обычной, незащищённой историей: фотографии в мягких тонах, иногда выцветшие по краям, иногда свежие, словно только что отпечатанные. Рядами подписей на полях — аккуратным детским почерком и более уверенной взрослой рукой — отмечены даты и маленькие комментарии. Под одной фотографией, где семья сидит на скатерти с домашним пирогом, золотистым почерком написано: «Дом — это когда пахнет хлебом и кто-то всегда ждёт». Другой снимок — зимний, сосновые ветки в снегу, розовые щёки ребёнка и подпись: «Не ходи туда одна, если будет темно» – предупреждение, но сказанное из любви. Итэр заметил, что подписи писаны разными руками: лёгкие, почти детские каракули и более прямой, точный шрифт. Иногда под картинкой стояла короткая пометка «Мама», «Папа», а в углу некоторых страниц — маленькие рисуночки: солнышко, кораблик, сердечко. Всё это было так просто, так бытово, что отрезвляло сильнее, чем найденные ранее распечатки и странные совпадения, перед ним лежал не только человек с темным прошлым, но и ребёнок, который, как и все дети, любил мёд и говорил «вместе». Он задержался на фотографии, где Сяо крепко обнимает маленькую девочку — сестру или соседскую малышку, у них у обоих на лицах острое, доверчивое счастье. Подпись рядом — «Лучший день восьмилетия». Итэру стало внезапно тепло и тяжело одновременно: эти кадры ничего не отменяли и не оправдывали; они просто добавляли слой к тому, кого он видел сейчас — к мягким волосам, к слабому дыханию на диване. Люди были многослойны, и уютные картинки не ложились ровно поверх тех темных пятен, они шли рядом, переплетаясь. Итэр долго сидел с альбомом на коленях, но смотреть на фотографии было как смотреть через стекло — тепло и чужое. В голове всё время возвращалась та же мысль, тихая и настойчивая – бежать. Она была не криком, а повторяющейся ноткой, как капля, долбящая по полированному дереву. Он вспомнил первые попытки — две, небрежно стёртые, но ясные. Эти провалы не были просто эпизодами неудачи — они были уроками, вбитыми в плоть и сознание. Итэр помнил не только наказания, он помнил ту методичную безэмоциональность, с которой Сяо лишал его пространства и надежды, и именно это делало любое решение о бегстве таким страшным. Он боялся не боли как таковой — он боялся того, что истинное наказание было не в ушибах, а в том, что после них ему всё сложнее было верить в вероятность свободы. Итэр закрыл альбом и положил его на полку туда, где его нашёл — не из уважения к чужой памяти, а чтобы не оставить себе лишних доказательств и не превратить в оправдание своё собственное решение. Решение было простым и беспощадным в своей ясности: никакая забота не могла загладить то, что делалось за закрытыми дверями. Уют вокруг не нейтрализовал холод в груди. Он понял это так же отчётливо, как почувствовал вкус ржавчины на пальцах от чужой крови. Значит, нужно уходить. Итэр стал действовать так, будто собирался остаться. Он отдёрнул занавеску, вынес из кухни чашку и поставил в раковину, вытер стол, как будто просто помогал по хозяйству. Он складывал одеяло, поправлял подушку, разговаривал тихим, ровным голосом о пустяках: о погоде, о том, что сегодня рано встало солнце, о том, как хорош чай с мёдом. Каждое слово, каждый жест был рассчитан на то, чтобы сгладить острые углы, заглушить подозрение. Он не позволял себе ни жалости, ни открытой враждебности — только ровная, почти служебная доброта. Сяо наблюдал за ним усталыми глазами, и в этих взглядах Итэр искал, как по картам, неимоверно важную деталь: не заподозрил ли он. Ответ чаще всего был туманен — половина внимательности в нём оставалась охранительной, но иногда, в редкие минуты, лицо Сяо смягчалось, и тогда Итэр понимал: маска сдвинулась на один зуб, и доверие, хоть и шаткое, начало прибывать. Это доверие — пусть лишь тлеющий огонёк — было для Итэра ключом. Он берёг его как самое хрупкое стеклышко, не давая ни малейшей трещинки. Он стал делать больше мелочей, чем требовала вежливость. Утром разжигал огонь раньше, чтобы дом прогрелся до того, как Сяо проснётся; вечером оставлял тарелку с горячим супом, чтобы тот мог не вставать понапрасну. Он сменял повязки аккуратно, не задавая лишних вопросов; говорил ровно, коротко. Каждый такой жест был маленьким кирпичиком — не любви и не покорности, а искусно выстроенной опорой, от которой Сяо мог оттолкнуться и не заподозрить подвоха. Параллельно Итэр раскладывал по карманам то, что действительно нужно было взять: тонкий свёрток сухого хлеба, кусок мыла, нож, спрятанный в тёмной подошве. Он спрятал их так, чтобы видимыми были лишь пустые ладони заботливой жертвы. На самом деле всё решалось в деталях, которые никто не замечает: как он складывал рубашки, с какой стороны ставил чашку, какой рукой держал чайник. Он тренировался вести себя так, чтобы каждая мелочь произвела на Сяо эффект привычного, безопасного ритуала. Днём Сяо ходил по дому, словно по нитке, которую нужно было держать натянутой до предела — чтобы она не дрогнула ни на миллиметр. Снаружи всё выглядело по-прежнему, но внутри каждое движение имело смысл. Он не говорил о своей настороженности, она звучала в предметах вокруг, в том, как он касался их и как они отвечали. Сяо решил проверить Итэра не сразу и не грубо — для него тест был не вопросом силы, а ещё одной формой заботы, только странной и опасной, как хрупкий сосуд с кислотой. Он понимал, что откровенные сцены и угрозы ломают людей окончательно; ему было нужно не сломать, а убедиться, что рубец заживает «как нужно» — плотно, без гнойного зарождения чужих желаний. Он хотел увидеть не бегство в буквальном смысле, а предательство: готов ли тот, кто живёт у него под одной крышей, выбрать дверь, ведущую наружу, вместо той, что ведёт к нему. Сяо начал с малого. Он перестал запирать дверь на ночь, оставляя щеколду распахнутой. Итэр делал вид, что не замечает, но сердце колотилось быстрее, когда он проходил мимо этой распахнутой пасти свободы. Затем последовала сложная проверка. Сяо разрешил Итэру гулять в лес одному. – Подыши воздухом, а то совсем закис, – бросил он небрежно, будто делал огромное одолжение. Итэр старался не выказывать ни радости, ни подозрений. Итэр взял старый, потрёпанный плащ, сунул руки в карманы и вышел в лес. Он шел медленно, щурясь против света, и выполнял старую привычку — отмечал шаги между деревьями, считал изгибы тропы и отмечал, где глина пахнет иначе, где мох мягче. Каждое дерево, каждый валун становились для него ориентиром: низкая сосна с тремя сгнившими сучьями, белая берёза с черной бороздой на стволе, ручей, перекинутый тонким мостком. Он запоминал не ради красоты, а ради расчёта — там, где мох не сплёскивает воду, легче проскользнуть, там, где тропа сужается, легче скрыться. Время от времени он останавливался, будто нюхая воздух, и вслушивался — в шорох листьев, в далекий лай, в собственное дыхание. Он присматривался к следам на земле, надеясь найти чужую людскую метку или свежие колеи, которые могли бы подсказать путь или предостеречь, но чаще видел лишь следы лесных жителей. Никаких знакомых ленточек, никаких искусственных знаков, которые мог бы связать с Сяо; только природа, равнодушная и ровная. Иногда ему казалось, что именно это — часть испытания: пустота и невозмутимость леса. Сяо мог смотреть не на явные ловушки, а на то, как он отреагирует на их отсутствие — уйдёт ли он, если вокруг нет ни одной подсказки, или будет ждать знака? Каждый безлюдный перекат и каждая гладкая кочка казались ему возможной подсказкой, и везде он видел не просто лес, а пространство для проверки. Он помнил, как Сяо наблюдает за мелочами дома, и переносил это внимание на мир за домом. Это было важно — не показывать торопливости, не давать повода для подозрений. Возвращаясь по старой тропе, он сверял моменты по солнцу: сколько займёт дорога в нормальную погоду, где образуются тени раньше, каким становится шум ручья в ветреный день. Эти простые подсчёты, повторенные раз за разом, аккуратно складывались в картину. Он не нашёл ничего необычного: ни секретных домиков за холмом, ни заметных следов транспорта, ни людей, которые могли бы стать союзниками или врагами. Лес оставался тем, чем был всегда — большим, тихим и честным в своей бесстрастности. Эта ничтожная, почти обыденная пустота сама по себе была успокаивающей и одновременно опасной: если Сяо и проверял, то делал это не через ловушки, а через пустоту. И этот метод тоже работал. Он вернулся поздно, когда лес уже сгущал тени и ветер начинал напевать свои старые песни на крыше. Дом встретил его тем же ровным запахом — древесный дым, мёд в чайнике и свежее бельё, уложенное ровными складками на стуле. Впервые за долгое время тишина в доме не резала уши, а лежала мягкой подстилкой, казалось, её можно было снять и унести, как одеяло. Сяо сидел в своём кресле у окна, сложив на коленях стопку бумаг. Он не поднял головы, когда Итэр вошёл; пальцы его безошибочно перебирали страницы, глаза бегали по строкам, а губы шевелились в едва заметной ритмике. Рядом на столике аккуратно лежала стопка писем и чёрная ручка — всё разложено по местам, как всегда. Иногда он останавливался, делал пометку, выравнивал лист, возвращал его на ту же сторону стопки. — Ты долго, — сказал он, не поднимая глаз, — чай готов. Итэр кивнул. Он взял чашку, согрел ладони о фарфор и сел напротив, лицом к позе спокойствия, выработанной под присмотром. Между ними не было разговоров о лесе, о тропах, о возможностях. Дни шли однообразно. Утром Итэр разжигал огонь, Сяо приходил в комнату с аккуратно расчёсанными волосами и снова усаживался читать. Он вставал, чтобы поправить салфетку на столе, пробежать ладонью по спинке стула, убрать пыль с подоконника — простые действия, словно команда, отрепетированная до автоматизма. Порядок, который он создавал, был не утешением, а архитектурой контроля. Выстроить вокруг человека дом, где каждая вещь знает своё место, — значит сказать ему, что и он будет знать своё. Итэр продолжал притворяться. Он учился делать заботу так, чтобы она казалась естественной: он подметал пол, не опаздывал на ужин, иногда тихо забирался на стул с книгой — чтоб создавать вид нормальной жизни. Внутри же он держал те же потаённые предметы: свёрток хлеба, мыло, нож. Иногда он доставал их и переглядывал, проверяя, что они ещё на месте. Он тренировал маршрут в голове, перечислял деревья и камни, запоминал, где тропа расширяется, где земля мягче. Эти расчёты были его молитвами. Иногда Сяо отпускал мелкие уступки. Он позволял использовать окно, которое раньше было закрыто, говорил мягко о дождях и о том, как хороша свежая рыба. Его глаза при этом не меняли выражения, они оставались внимательными, как у человека, который измеряет не только слова, но и паузы. Итэр ловил эти паузы и складывал из них картинку. Если не сегодня, то завтра; если не прямо сейчас, то в ближайший месяц. Надежда втягивалась в грудь тихо, как дым, и одновременно горчила. Вечерами, когда свет лампы ложился на страницы, Итэр стоял у окна и смотрел на двор. Дом казался целым, но он уже знал, что цельность эта — тонкая плёнка над пропастью. Внутри семьи, внутри порядка происходила старая игра: Сяо пытался убедиться, что все детали будут оставаться на своих местах, а Итэр — что сможет вынести с собой хоть одну вещь, не разрушив тем самым иллюзию. Оба делали вид, что важнее всего — сохранить дом. Но каждый из них понимал под этим слово своё. Разговоры стали ещё реже. Иногда, когда Сяо закрывал стопку бумаг и откладывал ручку, он позволял себе смотреть прямо на Итэра — не с агрессией, а с неподвижным вниманием учёного, который изучает образец. В такие минуты Итэр чувствовал, как под тонкой стяжкой порядка что‑то щёлкает. Он прикидывал, сколько у него времени, сколько дней пройдёт до того, как Сяо поймёт, что что‑то не сходится. Он составлял таблицы в уме. Дождь или не дождь, утро или ночь, ближний или дальний путь. Всё сводилось к одному — найти момент, когда дом будет говорить о себе тише всего. Он отказывался торопиться. Были ночи, когда он почти не спал: слушал, как внизу шелестят бумаги, как в печи тихо шипит тлеющее дерево, слышал, как в спальне Сяо раздаётся ровный вдох — выдох. Эти звуки обжигали, потому что в них таилась привычка, и привыкание — это тоже сила; чтобы её пересилить, нужна была другая, не менее тяжёлая воля. Он стал присматриваться к погоде так же, как раньше — к тропе. Дождь смывает следы, густой туман может спрятать силуэт, поздняя ночь — время, когда глаза человека могут закрыться и его внимание запутаться в собственных мыслях. На следующее утро, когда дом ещё только просыпался от туманной прохлады, Сяо подошёл к вешалке и снял аккуратно сложенный свёрток — новый плащ, тёмный, с мягкой подкладкой и воротником, который можно было поднять до ушей. Он положил его на стул и, не глядя на Итэра, сказал спокойно: — Твой старый уже совсем износился. Возьми этот. Пусть будет поудобнее в дороге. В словах не было упрёка, — просто лёгкая забота, будто он давал кому‑то зонтик в дождь. Итэр взял плащ в руки. Ткань была приятна на ощупь, запах новой материи где-то за спиной терялся в дыме печи. Он понял, что подарок — это ещё один вид наблюдения: пусть он уйдёт в удобной одежде, но кто-то будет знать, что у него есть новый плащ. С другой стороны — новый плащ облегчал дело: под подкладкой нашлось место, куда аккуратно вошёл свёрток хлеба, и в одном шве он вырезал небольшой карман, который мог прятать нож, не выдаваясь на ощупь. Он поблагодарил коротко и повесил плащ на крюк у двери; в словах его звучала та же ровная осторожность, что и всегда. Сяо кивнул и снова вернулся к своим бумагам — как будто отбросил тему, но в воздухе осталась вибрация: подарок был сделан, наблюдение продолжалось, и теперь у Итэра появилась новая вещь, отличающаяся от привычного порядка. Через несколько дней, во время одного из редких походов за припасами, Итэр встретил этого человека. Он появлялся всё чаще и всё ближе к дому. Итэр замечал это каждое утро: два лишних шага на тропинке, запах дыма там, где раньше был только сырой лес. Их встречи становились частью нового ритма — тихого и опасного, как взаимный жест двух людей, переживших больше, чем могли сказать. Имя его оказалось простым, как большинство уличных слов, — Ли. Ли говорил мало и умел слушать. Он приходил с рюкзаком трав и с ворохом старых историй о дорогах, по которым ещё не ступал Итэр. Он не задавал вопросов о доме, но когда Итэр сам начинал рассказывать, Ли молчал, а потом аккуратно подхватывал нить. План рождался нелинейно, между ужином и чаем, на корточках у родника. Они не чертили карт и не составляли подробных схем; вместо этого они выстраивали друг другу образы. Ли не предлагал готовых решений. Он предлагал быть гибким, делить ответственность и проверять друг друга тихими жестами. Он учил Итэра замечать не только очевидные признаки — следы сапога или тропы,— но и настроение людей, их склонность к подозрительности, к жалости, к равнодушию. Вместе они обсуждали риски, меняя роли: когда один говорил, другой молчал, и наоборот. Они отрабатывали и образы — как закрыть за собой дверь так, чтобы никто не услышал щелчка; как выглядеть так, будто уходишь по своим делам; как располагать на столе вещи, чтобы порядок не выдал отсутствие. Итэр научился расхаживать по дому с несгораемым спокойствием: притворяться забывчивым, но не робким; выходить рано за дровами, но возвращаться с веткой так, будто весь поход был проделан на глазах у Сяо. Иногда он оставлял пустую чашку на столе, иногда — непостановочную салфетку: детали, которые говорили о присутствии, а не о том, что он собрался уехать. Сяо, для которого порядок был великим доказательством мира, считал, что дом держится крепко. Он никогда не слышал шума чужих шагов у крыльца; он не видел на стёклах отпечатков ладони. Ли оставался тенью. Они договорились: ничего лишнего — ни записок, ни вещей, которые можно было бы отследить. Всё, что Итэр унесёт, должно быть у него на теле. Плащ остался единственным крупным предметом, и Ли помог укрепить в нём карман так тонко, что даже Сяо, взявшись рукой за ткань, не почувствовал бы инородного сгиба. Хлеб, нож, семена, кусок ткани — всё уместилось под подкладкой и в потайных складках воротника. Ничто не выглядело украденным, ничто не ломало сложившийся образ. Они шли по тропе: Ли впереди, Итэр чуть позади, держась в тени, и мысль о побеге тянулась у него в голове ниткой, которую он старался не рвать. Ли говорил мало, указывал на корни и камни, где удобнее сделать опору, и его голос был ровен, как будто он сам повторял давно выученную ноту. Итэр считал время так же, как когда-то считал шаги — отсчёт вдыхал в план ритм. Тропа вела вниз. Мох сгущался, воздух стал холоднее, и вдруг дорога уперлась в узкую лощину — место, где земля сужалась между скалой и упавшим стволом. Там не было развилок, только тупик и теснота. Ли ушёл в щель тихо, и через минуту исчез из глаз. Итэр стоял наверху, прислушиваясь к звуку своих шагов, к трели птиц, к далёкому хрусту ветки — к любому признаку, что кто-то ещё вернётся. Он поплёлся за ним, не думая о том, что делает; ноги его волновало одно — найти продолжение тропы, место, где можно было бы выйти к открытому небу и не обернуться. Поляна раскрылась внезапно: круг болотного света, лохмотья тумана, упавший пень. Он позвал Ли — коротко, по тому свисту, что был их знаком. Ответа не последовало. Ветер лишь по-новому прошёл по мху. Тогда позади него раздался голос, который знал дорогу до самых глубоких углов его памяти — спокойный, но с тонкой нотой раздражения. — Ты ничему не учишься, — произнёс Сяо. — Вернись на своё место. Итэр инстинктивно попытался пройти мимо, сделать вид, что это случайная встреча, что он просто осматривал тропу. Но рука сжала его щёку так резко, что мир на мгновение сократился до горячего давления у виска. Кожей он почувствовал грубость ладони, запах табака и бумаги, который всегда исходил от Сяо, пальцы вонзились чуть глубже, чем нужно было, и в голосе хозяина дома зазвенела последняя нота власти. — Ответь, — оскалил он тихо, но твердо. — Скажи, как следует. В горле Итэра будто застрял комок. Он мог молчать, мог улизнуть молча, но этот разрыв и правда позже стоил бы ему слишком дорого. Ли учил считать риски, но Сяо знал счёт эмоциям. Итэр провёл взглядом по плащу на плече — там, под подкладкой, лежало всё, за что он готов был платить, — и выдавил из себя слова ровным, пустым тоном, чтобы не выдать ни радости, ни страха: — Да, господин, — сказал он. Сяо на мгновение сжался, и в его лице пробежала тень, которую Итэр не сумел прочесть: удовлетворение ли это или подтверждение уязвимости. Рука отпустила. Сяо молча развернулся и пошёл обратно, не оглядываясь. Итэр последовал за ним, ощущая в спине жгучую обиду, примешанную к унижению, которое тянуло вниз, как мокрый плащ. «Да, господин», — слова срывались с губ тяжёлым приговором, тихим, но окончательным. Он шёл медленно, стараясь не спешить, ровно вдыхая и выдыхая, и в голове невольно рисовалась картина: плащ, набитый надеждами, всё плотнее обвисает и давит на плечи. Дома Сяо не произнёс ни слова о встрече; дом принял их в привычном ритме — ужин, книги, будто и не было никакого столкновения. Тишина, правда, лежала иной, более густой массой: она не давала дышать свободно, но и не рвала на части, а тянула, как вязкое тесто. Сяо был везде и всегда — за столом, у камина, в углу кресла, в дверях спальни. Казалось, он боялся, что Итэр может испариться, раствориться в зареве обычных вещей. Его прикосновения стали настойчивыми и постоянными: лёгкие поглаживания по волосам, твёрдое сжатие ладони, плотные прижимы всем телом — все эти жесты были одновременно и нежностью, и требованием. Забота перестала быть свободой. Ночью Итэр ворочался без сна, слушая ровное дыхание Сяо у своего затылка, чувствуя каждое вдох-выдох как метроном. Тёплое тело рядом давало безопасность, но в этой безопасности был свой счёт. Каждое объятие становилось испытанием, каждый поцелуй — допросом, в котором ответы ему были чужды. Мысли рвались, как птицы в ловушке, и ничто не могло заглушить тихую уверенность в сердце — Сяо не собирался отпускать его просто так. Ночи стали длиннее не потому, что солнце задерживалось за горизонтом, а потому, что для Итэра время растягивалось в плотную, липкую массу. Он начал замечать, что в комнате появляются вещи, которых он не помнил: чашка на столе, которой не было утром, записка на полке с аккуратным почерком, в котором угадывалась чья-то знакомая ровность, — но слова в ней были короткими и чужими, как штрихи на чужом лице. Иногда по утрам он не мог вспомнить, когда ел, и думал, что голод — это оптическая иллюзия, которую создал его мозг, чтобы заставить его встать с постели и пойти за хлебом. Галлюцинации не появлялись вдруг, они тянулись тонкой сетью, захватывая сначала края реальности. Иногда звук становился чужим: скрип пола превращался в шаги, которые не могли принадлежать ни одному живому человеку в доме, шорох бумаги — в шепот, который называл его по имени, но интонация была чужой, то ли требовательной, то ли презрительной. Иногда он видел Ли на тёмной стене — то на мгновение, то на долгую секунду — и каждый раз сердце предательски вскрикивало. Другой раз ему казалось, что зеркала в доме задерживают отражение на долю секунды дольше, чем нужно, и он успевал заметить, как в зеркале за его плечом кто-то садится. Он оборачивался — никого. Забывания приходили не менее разрушительно. Он забывал имена трав, которые собирал у родника, забывал, зачем подложил под матрас свёрточек с семенами, забывал, что плащ — вещь, которую он хранил в себе и ради которой шёл на риск. Часто он останавливался в дверях и пытался вспомнить, входил ли он в комнату для того, чтобы поставить книгу, или уже ставил; иногда возвращался по памяти и не мог понять, почему со стола исчезла кружка, которую он откладывал только что. Сяо наблюдал за этим с тем редким теплом, которое всегда было приправлено весом власти. Вначале он говорил мягко: «Ты устал», «Отдохни», — и его руки, прикоснувшись к голове Итэра, казались спасительной тяжестью. Итэр ловил себя на том, что с облегчением отдаётся этим прикосновениям, — пока не замечал, что каждое движение Сяо ставит новую печать на его памяти. Под покровом заботы Сяо создал тюрьму, где стены были мягки и пахли чаем. Время, неуловимое и коварное, подобно зыбучему песку, утекало сквозь пальцы Итэра, оставляя после себя лишь ощущение пустоты. Границы между отдельными днями и ночами стёрлись, превратившись в единый размытый мазок на холсте бытия. Недели, как осенние листья, безвольно кружились в водовороте времени, сливаясь в один бесформенный, неразличимый ком. Дом, некогда кажущийся просторным, теперь сузился в его восприятии до размеров одной-единственной комнаты, а затем и вовсе – до пределов кровати, ставшей для него и тюрьмой, и убежищем. Внешний мир, с его яркими красками и бескрайними просторами, словно перестал существовать, затерявшись где-то на задворках его сознания. Зато мир внутренний, любовно сотканный из ласковых прикосновений и успокаивающих слов Сяо, напротив, разрастался с каждым днём, постепенно заполняя собой всё его сознание, не оставляя места для чего-либо еще. Он почти начисто утратил воспоминания о том, как выглядит солнце, как оно щедро заливает своим теплом землю. Его глаза, привыкшие к постоянному полумраку, с трудом переносили яркий свет, предпочитая уютные отблески живого огня в камине или мягкое, приглушённое мерцание свечей. Далёким эхом в памяти звучали голоса леса, прежде столь знакомые и умиротворяющие, пение птиц, утренние трели которых поднимали настроение. Даже запахи, кажется, утратили свою былую яркость, за исключением одного – терпкого аромата табака и бумаги, неизменно исходящего от Сяо, ставшего для Итэра новым, пусть и несколько горьким, ароматом жизни. И голос Сяо – бархатистый, успокаивающий, иногда с едва уловимой примесью властности – превратился в единственную музыку, способную заглушить навязчивое, тревожное эхо в его голове, мучительное напоминание о чем-то утраченном. Однажды, в порыве отчаянной ностальгии, Итэр предпринял тщетную попытку вспомнить лицо своей матери. Он напрягал все силы своей памяти, всматривался в тёмную пустоту за плотно закрытыми веками, но вместо чёткого изображения видел лишь расплывчатое, бесформенное пятно, лишённое каких-либо конкретных очертаний. Зато он с удивительной отчётливостью помнил форму губ Сяо, их изгиб, их тепло, которое он ощущал всякий раз, когда они нежно касались его кожи. Это воспоминание, в отличие от других, было ярким, живым. Оно пульсировало в его венах, как горячая кровь, напоминая о настоящем моменте и заглушая голоса прошлого. Сяо, обладавший удивительной способностью чувствовать малейшие изменения в настроении Итэра, заметил его замешательство и с ласковой заботой провёл прохладными пальцами по его волосам. — Зачем тебе утруждать себя, вспоминая прошлое, глупенький? — тихо прошептал он, склонившись над ним. — У тебя есть я. Я – твоё единственное настоящее, твоя надежда и твоё будущее. Итэр вздрогнул от прикосновения и невольно прижался к Сяо, в поисках защиты от той бездонной пустоты, которая с каждой минутой всё настойчивее подкрадывалась к нему изнутри, грозя поглотить его целиком. Слова Сяо, звучавшие, возможно, и слишком просто, казались правдой, единственной истиной, в которую он отчаянно хотел верить, за которую он готов был держаться из последних сил. Сяо был доволен — так, как доволен лишь тот, кто добился желаемого и чьи руки теперь плотно сжаты вокруг добычи. Но даже в самый тихий час, когда в доме оставались лишь тени и медленный треск дров в камине, в его груди иногда вспыхивала странная, холодная искра сомнения. Стоила ли эта победа того, что он сжёг на пути? Стоила ли любовь, добытая через выжимание из другого каждого кусочка прошлого и воли, хоть сколько-нибудь того, что он чувствовал сейчас, когда Итэр почти принадлежал ему целиком? Эти мысли приходили и тут же тонко, изящно отступали — в углах разума Сяо оставались для них только самые временные укрытия. Он знал, как держать равновесие между лаской и наказанием; умел довести до остроты момент, когда просьба и приказ сливались в одну линию. Иногда он садился на край кровати и, глядя на Итэра, словно спрашивал по-детски простым голосом: «Хочешь прикосновений?» — и не ждал ответа, наслаждаясь тем, как в глазах того заблестит надежда или страх. Иногда он отдергивал руку в последний момент, устраивая маленький спектакль отторжения, и в эти секунды лицо Итэра становилось будто прозрачным — всё, что в нём ещё оставалось, было на виду и так легко могло быть отобрано. Эти игры были для Сяо не просто развлечением. Он проверял границы, отмечал следы, которые оставлял на душе Итэра каждое своё движение. Он наблюдал, как память того сжимается, как исчезают обрывки утренних птиц и запах дождя, и в ответ вкладывал в кожаную коробочку на нижней полке всё более жесткие правила. Иногда наказание заключалось в тишине на несколько дней — в отказе от привычной ласки, в холоде кратких, официальных слов; иногда — в том, что он прятал вещи, которые могли бы напомнить Итэру о других людях: свёрток семян, записку с чужим почерком, старую фотографию, о которой тот ничего не мог вспомнить. Каждый раз, когда вещь исчезала, пустота в Итэре росла; и Сяо, держась за своё, чувствовал, как его собственная власть крепчает. Но скоро пришло нечто другое — не только игра, не только лишение. Сяо задумал наказание, которое было по-настоящему важным: не щипок, не холодный взгляд, а лишение того, что осталось у Итэра от себя — его имён, его привычек, его маленьких ритуалов. Сяо готовил это долго и деликатно. Он вводил новые ритуалы плавно: утреннее приветствие стало начинаться не с имени, а с прикосновения, перед едой Итэра просили повторить короткую фразу, прежде привычные мелочи — чашка, старая шаль, письмо — вдруг значили меньше, потому что рядом всегда был голос, который подменял смысл. С каждым днём Сяо убирал по одной ниточке из узора его «я», и каждая снятая нитка делала рисунок проще, чище, понятнее для хозяина. Он продолжал осторожно распускать оставшиеся ниточки, как швец, что аккуратно срезает стежки с дорогого плаща, чтобы не порвать, чтобы не было шума, чтобы нельзя было сказать, где именно началась утрата. Новые ритуалы въедались в Итэра глубже, чем прежде. Утреннее прикосновение стало началом дня. Фраза, повторённая перед едой, словно заводила его на автопилот, маленькие запреты, формулируемые спокойным тоном, уменьшали пространство выбора до минимума. Итэр менялся постепенно, но не менее неотвратимо. Взгляд его стал мягче и короче: не смотрел уже в прошлое и редко тревожился о будущем. Его движения приобрели размеренность и плавность, как у животного, привыкшего к руке, что кормит и гладит. Он научился укладывать голову на плечо Сяо в тот самый момент, когда тот тянулся за чашкой. Научился подставлять подбородок, когда слышал тихое: «Хочешь прикосновений?» — и отвечал нескрываемым, коротким «да», которое не требовало размышления. В комнатах, где раньше жили воспоминания и планы, поселилась простая логика тепла и касания: если ты рядом — можно расслабиться, если ты просишь — нужно позволить. Иногда — очень редко и всегда неожиданно — в глубине его глаз промелькнёт тёмная точка, как след от шрама под кожей. Это мгновение – вспышка чужой памяти — тут же гасло под лаской Сяо: тёплое прикосновение к затылку, тихое шёпотом «моя радость», и точка растекалась, как масло на горячей сковороде. Слова и образы отступали раньше, чем в них успевало проявиться сопротивление; беспорядочные попытки вспомнить имя матери, названия трав, старые песни оставались крошечными вспышками, которые не могли разгореться в пламя. Сяо наблюдал перемены с тем довольным, почти священным спокойствием, которое испытывает охотник, прижавший добычу. Его удовольствие было точным и холодным: каждый новый жест Итэра — мягче, короче, ближе — служил доказательством мастерства. Он хранил успехи в той же кожаной коробочке, но теперь коробка была не для наказаний, а словно для коллекции: здесь — новая привычка, здесь — забытое имя, здесь — тихая благодарность за то, что мир снова понятен. Временами ему казалось, что власть приносит свет и спасение: как будто он очищает Итэра от хлама и оставляет только самое нужное. Но «нужное» внезапно оказалось малым. Итэр перестал задавать вопросы, потому что не считал нужным выяснять, зачем что-то делается; он перестал искать себя в зеркале, потому что уже видел там отражение, которое отвечало на прикосновения так, как от него ожидают. Его речь сократилась до мурлыканья слов, которые были похожи на согласие: короткие «ещё», «здесь», «вам». Он научился выгибать шею, чтобы Сяо легче было погладить за ушком, и эти мелкие подчинённые жесты приносили ему видимое успокоение — глаза смыкались, губы расслаблялись, дыхание становилось ровным и неглубоким. Быть любимым стало означать быть предсказуемым, быть предсказуемым — значит не тревожить хозяина, а не тревожить хозяина — значит остаться. Сяо поднёс чашку к губам, сделал маленький глоток, затем отставил её на подставку так, будто задерживал момент. Книга лежала раскрытой перед ним, палец оставался на строчке, чтобы вернуться туда, где остановился; огонь в камине отбрасывал тёплые блики на страницы, и слова казались щеками, согретыми светом. В комнате пахло чаем и дымком, и это было как будто бы обещание — простое, надёжное. Итэр сидел у его ног, плотно прижавшись к стулу. Его руки были согнуты на коленях, взгляд — направлен в пол: привычная поза, в которой скрывалась и какая-то детская робость, и глубокое принятие. Сяо смотрел на него легко, без излишней ласки, но в голосе звучало приглашение. — Подойди сюда, — сказал он тихо. Итэр поднял глаза. На его лице промелькнуло то самое не дорогое светлое ожидание, которое Сяо умел вызывать одним словом. Он встал и приблизился. Сяо расправил шаль на коленях, устелив мягкое место, и взял Итэра за локоть, чтобы помочь взобраться к себе на колени. Когда он улёгся удобно, Сяо обнял его одной рукой, вторая — легла на книгу. Их тела совпали по форме: голова Итэра удобно устроилась на плече Сяо, руки — обняли талию, как привычку. Свет огня обрисовал контуры их лиц; в этом маленьком пространстве размером с колени поместился целый мир. — Ты теплее, чем чай, — произнёс Сяо на полубеспокойном шёпоте, и в нём звучала и шутка, и серьёзность. Сяо ещё раз провёл пальцами по переплёту книги, как по живой коже, словно проверяя, не дышит ли там ещё что-то, кроме чернил. Он опустил взгляд на Итэра и, не спеша, повторил вопрос, который был для них обоих частью ритуала: — Как прошёл твой день? — спросил он тихо, почти по-детски. Итэр задумался, собирая из обрывков самую простую правду, и ответил ровно, без запроса к памяти: — Тихо. Было тепло. Вы читали. Итэр сказал это тихо, проговаривая последнюю строчку перед сном, и Сяо услышал в словах не только простую потребность, но и маленькую, трепещущую надежду. Он опустил ладонь ниже, к её естественной опоре на бедре, и подтянул Итэра чуть ближе, как если бы хотел убедиться, что обещание не соскользнёт. Он наклонился ближе, не отрывая взгляд от лица, где еще играла слабая улыбка, и коснулся щеки Итэра губами — короткий, тёплый поцелуй, мягкий, как стих. Это было жестом одновременно и нежности, и закрепления: то, что говорилось без слов, подтвердилось прикосновением. — Ты принадлежишь только мне, — сказал он чуть громче, но всё так же тихо, чтобы слова могли жить между ними, не распространяясь по комнате. В этой фразе звучала и обещающая ласка, и натянутый шнур, на который можно было опереться. Итэр начал засыпать на ходу: сначала веки, затем челюсть, затем дыхание — всё складывалось в ровную, медленную броню сна. Его подбородок прижался к плечу Сяо, глаза закрылись, и губы ещё шевельнулись. Сяо сидел неподвижно, слушая, как в груди того улаживаются часы. В этой тишине каждый звук казался важным — шорох шали, треск углей, слабое посапывание. Он не спешил закрывать книгу: палец ещё лежал на строчке, и это было почти как церемония, когда Сяо позволил себе прочесть последнюю фразу — не потому, что хотел узнать концовку, а потому, что хотел, чтобы эти слова упали между ними и остались там, как печать. Голос его был тихим, ласковым. Слова попали прямо в полусон Итэра и в воздух, который уже стал их общим домом. – Любовь — это готовность убирать препятствия, чем бы они ни были, чтобы в доме остался лишь один голос и одно дыхание у окна. Иногда защита становится ножом против всего, что не вписывается в картину, и то, что ты называешь заботой, вдруг превращается в форму контроля. Я думал, что строю для нас крепость; теперь слышу, как стены давят и скрипят от собственного веса. Но, может быть, я не защищал — может быть, я просто вырезал куски тебя, чтобы собрать свой идеал любви, и в итоге сломал тебя сильнее, чем когда‑либо ломали меня. Сяо закрыл книгу, мягко положил её на колени Итэра и, не отрывая взгляда от лица спящего, коснулся лба губами. Шепот, почти молитва и приговор одновременно, проскользнул по комнате: – Спи спокойно, моя любовь …