Когда сердце молчит

Ю Чону шёл по длинному коридору к столовой, и каждый шаг отдавался в груди гулким эхом. Внутри было тяжело и муторно. Он видел отца. Нет — не по-настоящему, лишь его образ, фантом, но от этого не легче. Это означало одно: он сходит с ума. Он чувствовал, как мысль об этом прочно вгрызается в сознание, холодная и острая, как лёд. Всё, что с ним происходило — одиночество, воспоминания, ночные кошмары — начало прорастать в нём, разрушая изнутри. Почему сейчас? — не отпускало его. Почему именно сейчас он начал видеть отца? Не тогда, когда жил рядом с ним, в том аду, полном крика, боли и унижения. Не после смерти брата, не после матери. А именно теперь? Что изменилось? Но внутри жгло другое, новое чувство — тёплое и пугающее одновременно. Ситуация с Мунджо. Доктор, как обычно, появился «не вовремя»… или наоборот, именно в тот момент, когда он был нужен? Ю Чону привык бороться со всем один. Привык давить в себе боль, прятать страхи, держать панические атаки под замком, пока не исчезли вместе со всем человеческим. Но теперь… теперь всё возвращалось. Он снова ощущал что-то. Сломанное, обрывочное, но живое. Это место меняло его. Не снаружи — внутри. С Сынхеном всё было проще: раздражение, злость, злые искры, бьющиеся внутри. Всё это было ядовитым, но понятным. С Мунджо всё иначе: спокойствие, умиротворение, мягкость, в которых он тонул, даже если сопротивлялся. В ушах всё ещё звучали слова Сынхена о «сладкой лжи». Но какой же это обман, если тот человек сидел с ним до самого утра, оберегая его сон? Если бы Мунджо было всё равно, он бы ушёл сразу, стоило ему сомкнуть глаза. Но он остался. Мысль эта резала сердце чем-то тёплым и непривычным. Столовая встретила привычным гулом голосов, звоном посуды и запахом горячей каши, хлеба и кислого супа. Серая, почти стерильная атмосфера учреждения казалась разбавленной лишь человеческими голосами, смехом и шумом. Ю Чону шагнул внутрь, на лице всё та же холодная маска — безэмоциональная, неподвижная. Глаза скользнули по помещению: в дальнем углу Ханыль и Сынхен сидели друг напротив друга, оживлённо болтая, не умолкая ни на секунду. Лица их светились какой-то детской энергией, они так громко смеялись, что их разговор заглушал половину столовой. Рядом с ними, чуть сбоку, сидел Джонсу. Он был тише всех: молча ковырялся в миске, опустив взгляд, будто отгородился от бурной энергии друзей. Ю Чону не чувствовал ни малейшего желания есть. После вчерашнего видения голод исчез совсем. Аппетит ушёл так же внезапно, как когда-то, в самые тёмные времена его жизни. Тело будто отвергало еду, напоминая, что у страха всегда сильнее вкус. Молча, плавно, он подошёл и сел напротив Джонсу. Тот, заметив его, поднял глаза, и уголки губ чуть приподнялись. Улыбка была не шумной, не кричащей, а тихой — почти благодарной. Джонсу, похоже, впервые за утро увидел рядом человека, который не громко смеялся у него над ухом, а просто был… таким же спокойным, как он сам.  Таким же отстранённым. — Привет, — мягко сказал он, отложив ложку. Ю Чону чуть сонно, но всё же кивнул. — Привет. Этих слов хватило. Между ними установилось молчаливое понимание, без излишней суеты и разговоров. Ханыль и Сынхен, увлечённые бурной дискуссией, даже не заметили его прихода. Они обсуждали какую-то видеоигру, жестикулировали, спорили, перебивали друг друга, будто весь мир сжался до этого обсуждения. Их смех отражался от стен и резал уши. Ю Чону лишь мельком бросил взгляд в сторону, задержавшись на Сынхене. В голове холодной мыслью пронеслось:  «Пока что не трогает меня. Значит, утро должно пройти спокойно.» Он отвёл взгляд обратно, стараясь спрятать внутри гул мыслей. Джонсу тихо, почти осторожно, обратил внимание на Ю Чону, словно боясь нарушить невидимый хрупкий барьер, который окружал его. Голос его был спокойным, ровным, но в нём сквозило любопытство и лёгкая тревога: — Почему ты вчера не пришёл на ужин? Мы приходили к тебе. Ю Чону замер, поджав губы. Внутри все мысли смешались в хаотичную бурю. Что сказать? Признаться в том, что кошмар с отцом сковал его страхом и парализовал? Это было бы слишком опасно, слишком честно. Слишком близко к Мунджо — и значит, лишние вопросы, лишняя забота, лишние взгляды врачей, которые уже будут по внимательней после вчерашней ночи, если доктор Мунджо расскажет. А он явно расскажет. Потому что Ю Чону проговорился.. он видел галлюцинации. Лучше солгать. Просто сказать что-то привычное, безопасное. Маска на лице осталась идеально спокойной, словно он и не сомневался ни на мгновение. — Я себя плохо чувствовал… еда бы не пошла, — спокойно, как будто говорил о погоде, ответил он, не встречая взгляда Джонсу. Джонсу кивнул, принимая ответ, не желая настаивать. Его внимание скользнуло на миску, на ложку, а потом вновь на Ю Чону, пытаясь понять, что скрывается за этой безэмоциональной маской. Но парень и не пытался выдавать хоть что-то. — Тебе до сих пор плохо? — осторожно продолжил Джонсу, заметив, что Ю Чону не взял еду, и не собирается. Брови Ю Чону чуть нахмурились. Он слегка замешкался, внутренне раздражённый тем, что кто-то пытается вторгнуться в его пространство. — Что? — коротко и ровно ответил он, не отводя глаз, но стараясь не показывать внутреннего напряжения. — Ты не взял еду… — повторил Джонсу более ясно, мягко, почти заботливо. — До сих пор чувствуешь себя не очень? Ю Чону мгновение подумал, стараясь не выдать и малейшего дрожания, и сказал спокойно: — Я не ем по утрам. Джонсу кивнул, поверив без колебаний. В его глазах не было сомнения, не было осуждения. Он просто принял это как данность. Ведь вчера он видел Ю Чону впервые в обед в столовой и не знал: ест ли тот по утрам. Так что это объяснение выглядело естественно. Парень уже надеялся, что отделался от утренних вопросов, тех разговоров, которые он всячески пытался избегать сразу после пробуждения. Но казалось, что утро не собирается щадить его. Присутствие Ю Чону в столовой теперь ощущалось как невидимая тяжесть, которая притягивала взгляды всех вокруг. Сначала парни сбоку продолжали болтать, но заметив его, их внимание сместилось полностью на него. Сынхен лениво улыбнулся и не преминул воспользоваться моментом: — О, спящая красавица явилась! Чего вчера не выходил, а? Прятался от меня, как мышка в норке? — проговорил он, с легкой насмешкой, обнимая Ю Чону за плечо. Парень мгновенно напрягся. Его тело стало жестче, а холодная маска на лице — ещё более непробиваемой. Словно каждый мускул на лице сознательно создавал барьер между ним и Сынхеном. Ханыль же, в отличие от шума Сынхена, просто кивнул, сдержанно улыбнувшись Ю Чону, молча приветствуя. Ю Чону ответил тем же — коротким кивком, взглядом, который выказывал одновременно усталость и скрытую готовность к защите себя. Ханыль наблюдал за ними обоими, скользя взглядом, словно пытался разглядеть тонкие нити напряжения. И, наконец, хитро улыбнувшись, промурлыкал: — Ох, Сынхен так заботится о Ю Чону… как же романтично. Ю Чону мгновенно напрягся ещё сильнее. Его взгляд стал ледяным, холодным, без малейшего тепла. Если бы не эта маска серьезности, лицо парня могло бы казаться мягким, почти детским, с чертами, на которые обычно смотрят и испытывают умиление. Но в этот момент он выглядел старше, опытнее, словно переживший гораздо больше, чем позволяли годы. Хрупкий молодой человек — и одновременно мужчина с тяжёлым багажом боли и переживаний. А потом прозвучал вопрос, который, словно удар током, пронзил его: — А вы случайно… не парочка, а? Ю Чону сжался. Его тело почти невольно напряглось, взгляд стал острым и резким. Джонсу резко поднял голову, перестав жевать, внимательно наблюдая за происходящим. Его глаза скользнули сначала по Сынхену и Ханылю, которые смеялись и улюлюкали, потом задержались на Ю Чону. В этом взгляде читалось ожидание, желание понять, что сделает парень дальше. Ханыль, заметив реакцию Ю Чону, не удержался и продолжил, с глуповатым восторгом: — Я прав, да? Сынхен начал что-то говорить в ответ, собираясь оправдаться, но Ю Чону резко отбросил его руку, его голос был ледяным и бескомпромиссным: — Боже упаси от этого. Глаза Ю Чону сверкнули от презрения. Он мысленно осознал: он никогда не будет с таким человеком, как Сынхен. Он его презирал всем сердцем и одновременно признавал, что именно ради того, чтобы причинять себе хоть какую-то боль и оживить чувства, он соглашается терпеть рядом с ним. Этот внутренний конфликт делал Ю Чону ещё более жестким. В его голове прокручивались мысли: «Как это работает? Почему я послушался его, если так сильно презираю?»  Сынхен не выглядел расстроенным, хотя в его движении был едва заметный сбой — короткая пауза, когда Ю Чону оттолкнул его руку. Он отодвинулся чуть дальше по лавочке, словно давая пространство, но при этом не уходя слишком далеко. Как обычно, держал баланс между физической дистанцией и моральной игрой. Улыбка скользнула на его лице, и, сделав нарочито обиженный вид, он приложил ладонь к груди: — Ох, это разбило мне сердце… — протянул он театрально, а затем, убрав руку, добавил с ехидцей: — А что, какие тебе нравятся? Заботливые дяденьки? А? Ю Чону замер. Внутри всё холодом сжалось. Он прекрасно понял намёк — слишком прозрачный, слишком прямой. И слишком опасный. Его взгляд, острый и тяжелый, метнулся к Сынхену. В этом взгляде было предупреждение, почти угроза: «Только попробуй ещё раз это сказать». Но Сынхен, словно нарочно, уловил его реакцию, и его улыбка стала шире, наглее, будто он только подтвердил собственную догадку. Парню это чертовски не нравилось. Очень. Он впервые в жизни позволил себе несознательно доверять кому-то, и этот ублюдок — Сынхен — будто почувствовал это и решил вдавить пальцами в самое больное место. Ханыль же от души рассмеялся над шуткой друга, но быстро заметил перемену в лице Ю Чону. Его взгляд стал внимательнее, острее. Он уловил напряжение, сгустившееся между двумя парнями, и, словно пытаясь его разрядить, резко перевёл тему: — Ахиреть… у тебя реально никого нет? — спросил он прямо, с прищуром. Ю Чону перевёл на него холодный взгляд и, не меняя выражения лица, слегка покачал головой. Ханыль откинулся на спинку скамьи, приподняв брови. В его глазах мелькнуло искреннее удивление, почти недоумение. Он бубнил себе под нос, словно не мог поверить услышанному: — Серьёзно?.. А потом, вновь уставившись на Ю Чону, повторил вслух, отчётливее: — Серьёзно? Не верю! У таких, как ты, всегда есть парень. Ю Чону нахмурился, не понимая: — Что? Ханыль ухмыльнулся шире, будто открыл забавный секрет: — Ну ты весь такой милый. Не знаю, зачем ты строишь из себя серьёзного дядьку, это тебе вообще не к лицу. Ты выглядишь… ну, как омежка. Слово повисло в воздухе. Столовая, полная звуков и голосов, будто отошла на второй план. Между ними наступила тишина. Взгляд Ю Чону был холодным, но в глубине глаз мелькнуло искорка недовольства. Ханыль смотрел прямо на него, с вызовом. Сынхен умолк, ожидая реакцию, уголки его губ дрожали от сдерживаемого смеха. Джонсу, сгорбившись над миской, поднял взгляд из-под рыжих кудрей и, не мигая, наблюдал за обменом репликами. Омежка? — повторил про себя Ю Чону, и внутренне закипел. Он, блять, шутит? Да, он знал, что выглядит иначе, чем ведёт себя. Знал, что за холодной маской люди видят нежные черты, мягкость, от которой он сам давно отстранился. Но услышать это слово в свой адрес? Омежка?.. Его пальцы сжались на коленях, словно он пытался сдержать раздражение. Фыркнув, он слегка скривил губы, откинувшись назад и бросив взгляд на Ханыля, полный холодной иронией: — Говорит тот, у кого крашеные волосы, как у нефора, и голос писклявый. Тишина. На этот раз настоящая. Первым не выдержал Сынхен — он сначала захлебнулся от смеха, сжимая зубы, чтобы не расхохотаться, но через секунду раздался его громкий, заразительный смех. Джонсу, до этого молчаливый, едва слышно усмехнулся, прикрыв рот рукой, будто боялся выдать себя. А Ханыль… он замолчал. Его глаза слегка сузились, и на лице промелькнула тень раздражения. Но спустя мгновение уголки его губ всё же дрогнули, и вместо злости появилась ухмылка. — Ладно-ладно, я 1/1, — протянул он с преувеличенной покорностью, поднимая руки, будто сдаётся. Он вздохнул, наигранно тяжело, но с улыбкой. — Если бы я вчера не наговорил в столовой, я бы уже придавил тебя здесь, как щенка. Он сделал паузу и, опустив голос, добавил неожиданно мягко: — Так что прощаю. И ты… извини меня. Эти слова прозвучали странно — одновременно издевательски и искренне. И от этого стало ещё напряжённее: никто из них не мог понять до конца, шутит ли Ханыль, или в его голосе действительно прозвучала крупица уважения к холодному Ю Чону. Ханыль, будто устав от прежних подколок, вдруг оживился и сменил тему. Его взгляд медленно скользнул по компании: сначала на Джонсу, затем на Сынхена, и наконец остановился на Ю Чону. В глазах зажёгся хитрый огонёк, уголки губ дернулись вверх — он явно готовился выдать что-то неожиданное. — Думаю, Джонсу слушал, о чём мы говорили с Сынхеном… — он нарочно сделал паузу, играя голосом, как будто собирался раскрыть какую-то великую тайну. — Хотел бы тебе сказать. Мы хотим вместе поиграть в роблокс! Ю Чону нахмурился, будто его только что назвали чем-то оскорбительным. Его взгляд скользнул по лицу Ханыля, и на губах мелькнул почти невидимый смешок — не весёлый, а скорее недоверчивый. — Что? — Что, не играешь в него? — Ханыль даже приподнял бровь, будто услышал величайшее откровение. — Я даже не знаю, что это такое, — спокойно, но твёрдо ответил Ю Чону, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Ханыль картинно закатил глаза, облокотившись на стол и театрально вздохнув: — Боже, он даже не знает, что такое роблокс. Какая тьма… какая бездна! Сынхен прыснул со смеху и бодро толкнул Ю Чону в плечо локтем. — Да ладно тебе! Чего ломаешься? — в голосе звенел вызов, а в улыбке — ехидство. Ю Чону медленно перевёл на него взгляд. В нём не было ни ярости, ни даже злости — лишь ледяное недовольство, от которого улыбка Сынхена дрогнула, но не исчезла. Ханыль не отставал, подхватив: — И вправду. Что в этой больнице такого интересного? Надо же как-то развлекаться, а? Не будешь же целыми днями таращиться в потолок. Ю Чону отвёл взгляд, будто ему наскучил этот разговор. Его голос прозвучал тихо, но твёрдо: — У меня нет телефона здесь. — Это была правда. Отец ничего не передал, будто и не вспомнил о сыне вовсе. На мгновение за столом повисла пауза, но Ханыль лишь шире ухмыльнулся, откинувшись на спинку стула. — Ох, не волнуйся, — с притворной лёгкостью протянул он, — у меня чудесным образом есть два телефона! Так что, игра тебе обеспечена. И он гордо расправил плечи, будто только что решил судьбу человечества. Сынхен прыснул ещё раз, покосившись на Ю Чону: — Видишь? Всё. Больше не отвертишься. Ю Чону молчал. На лице у него застыло то же холодное равнодушие, но пальцы под столом едва заметно сжались в кулак. Он ненавидел, когда его втаскивали в чужие игры… и всё же где-то глубоко внутри зародилось крошечное, едва заметное чувство любопытства. Ю Чону скрестил руки на груди, глаза его оставались холодными, но в голосе проскользнула едва заметная уступчивость: — Ладно. Сынхен довольно хлопнул ладонями — раз, звонко, с оттенком насмешливой радости. Ханыль довольно ухмыльнулся, как будто только и ждал этой маленькой победы.  Лишь Джонсу остался прежним: он ел спокойно, не поднимая глаз, будто происходящее рядом его вовсе не касалось. Доел свою порцию, аккуратно отодвинул миску и, не сказав ни слова, встал, чтобы унести её. Ю Чону проследил за его уходом взглядом, задержавшись на узких плечах и рыжих кудрях, качавшихся при каждом шаге. В этом молчаливом уходе было что-то слишком правильное — и отчуждённое. Он отвёл глаза и повернулся к Сынхену. Ему нужно было то, что Сынхен когда-то уже дал. Не что-то приятное, не доброе — а то, что помогало заглушить боль. То, что он ненавидел и жаждал одновременно. — Сынхен. — Голос прозвучал тише обычного, но с той холодной уверенностью, от которой внутри всегда что-то сжималось. Сынхен повернул голову, приподняв бровь: — А? — Помнишь, — Чону сделал вид, будто это было заранее оговорено, — мы хотели сегодня вместе в душевую сходить. Как в прошлый раз. На лице Сынхена промелькнуло лёгкое замешательство: складка между бровей, секундная пауза. Он явно не понимал, о чём речь — никаких договорённостей не было. Но острый, жёсткий взгляд Чону — прямой, прожигающий — говорил яснее любых слов: «Подыграй. Сейчас же». Уголки губ Сынхена изогнулись в улыбке. Он быстро взял себя в руки, откинувшись чуть назад, будто играл роль на сцене: — Конечно… помню. У меня ведь с памятью всё в порядке. Или ты меня за старого держишь? — протянул он с наигранной обидой и тихим смешком. Ю Чону не шелохнулся. Но где-то сбоку Ханыль пристально наблюдал, прищурившись, будто пытался угадать, игра это или правда. Возможно, он понял. Возможно, и нет. Но вслух ничего не сказал. Доевшие почти одновременно, Ханыль и Сынхен поднялись. Посуда звякнула в их руках, когда они отнесли миски. А затем все четверо вышли в коридор — шумный, переполненный утренним гомоном. Здесь всё казалось слишком ярким и живым: кто-то громко разговаривал у лестницы, где-то щёлкали двери, чьи-то шаги сливались в постоянный гул. — У нас в палате зависать будем? — лениво спросил Ханыль, зевая и закидывая руки за голову. — У меня скоро приём у доктора Мунджо, — сразу ответил Ю Чону, почти слишком быстро, будто заранее приготовил эту фразу. — Его кабинет недалеко от моей комнаты. Лучше там. Ханыль кивнул, не придавая значения его спешке, и пошёл к их палате вместе с Джонсу, который молча слушал и едва заметно кивал. Сынхен остался рядом. Его руки были засунуты в карманы, походка расслабленная, взгляд — слишком внимательный. Он наклонился чуть ближе, голосом тихим, но с едким шёпотом, скользнувшим прямо под кожу: — С каких это пор ты зовёшь на «встречи», а не я? — уголки его губ дрогнули в улыбке. — Это сбивает с толку. И прежде чем Ю Чону успел что-то ответить, он добавил ещё тише, почти ласково, но с ядовитым подтекстом: — Что, всё-таки влечение появилось вновь? У Ю Чону внутри что-то оборвалось. Кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки. В груди вспыхнула знакомая, рвущая злость, но вместе с ней — мерзкое ощущение, будто его только что раздели догола и ткнули в самое уязвимое. После того, что он видел вчера… после образа отца… ему хотелось одного — забыться. Стереть реальность хоть на миг, спрятаться от боли в чём угодно. Даже если это будет через Сынхена и его грязные игры. А тот, вместо того чтобы молчать, усмехался. И упрекал. И от этого становилось вдвойне отвратительно. Сынхен всё не унимался — продолжал упрекать, поддевать, приправляя каждое слово своей ядовитой ухмылкой. Ю Чону же стоял напротив, молча сверля его взглядом. В этом взгляде было что-то острое, тяжелое, будто он в любую секунду мог сорваться и ударить, лишь бы заставить замолчать. Но вдруг позади раздался спокойный, знакомый голос: — О, ребята, доброе утро. Оба вздрогнули почти одновременно и резко повернули головы. Взгляд Ю Чону на миг дрогнул — в нём мелькнуло что-то неуловимое: смесь облегчения и странной уязвимости, которая тут же исчезла, будто её и не было. Доктор Мунджо шёл по коридору с папкой документов в руках. Он явно направлялся в другой корпус, но, заметив их двоих, слегка замедлил шаг. Он увидел, как близко они стояли друг к другу. Эта близость неприятно кольнула его изнутри. Мысли невольно вернулись к тому утру, когда он увидел на лице Чону след от пощёчины и узнал, что они вместе были на крыше. И теперь — снова рядом. Слишком рядом. В груди у доктора что-то напряглось, пальцы непроизвольно сжали бумаги так сильно, что края слегка замялись. Сынхен первым выпрямился и заливисто отозвался, будто ничего не произошло: — Доброе утречко, доктор Мунджо! Он сказал это так живо и весело, что можно было подумать — у них вовсе и не было напряжённого разговора минутой раньше. Ю Чону, наоборот, был сдержан. Он едва заметно кивнул, будто и этого жеста было для него слишком много. Но именно этот кивок почему-то вызвал у Мунджо тёплую улыбку. В голове невольно всплыл образ прошедшей ночи: как он, проснувшись, обнаружил одеяло, заботливо уложенное поверх него. Его голос стал мягче, теплее, чем обычно, когда он обратился к парню: — Чону, как ты? Как твоё самочувствие? Выспался? Взгляд доктора смягчился, и в нём появилось то редкое, искреннее участие, которое Ю Чону чувствовал на себе так редко. Парень растерялся. Одно лишь то, как доктор произнёс его имя — тихо, почти ласково, без нажима — заставило сердце забиться сильнее. Горло пересохло, руки сами сомкнулись за спиной, а взгляд скользнул вниз, чтобы спрятать странное, непривычное чувство. — Я… нормально. Выспался, — коротко сказал он, пытаясь звучать ровно. Мунджо кивнул, улыбнувшись уголками губ: — Хорошо. Очень рад. Не забудь, через час ты должен прийти ко мне. Затем его взгляд переместился на Сынхена: — Сынхен, и ты не забудь. Ровно в десять будь в моём кабинете. Сынхен кивнул, всё с той же беззаботной улыбкой: — Конечно, доктор. Мунджо больше ничего не добавил. Свернув за угол, он растворился в потоке коридора, оставив за собой лёгкое ощущение присутствия — словно воздух ещё держал в себе его голос. Оба парня смотрели ему вслед. У Сынхена на лице появилась хитрая улыбка, он качнулся на месте, словно примеряясь к новой шутке: — «Чону»… как мило, — протянул он, слегка растягивая слово. Его глаза блеснули насмешкой. — Жаль только, что это всё фальшь. Он сказал это нарочито легко, будто не придавал значения. Но в тоне сквозила завистливая желчь. После этого он, не оглядываясь, двинулся в сторону душевой, вальяжно сунув руки в карманы. Было ясно: он знает, что Чону пойдёт за ним. А Ю Чону остался стоять. Его щеки горели от слов Сынхена, но в глубине души он чувствовал, что насмешка теряет силу. Её яд не проникал так глубоко, как раньше. Потому что то, что он видел в глазах Мунджо — мягкость, заботу, искреннее тепло — никак не походило на ложь. Он доверял себе достаточно, чтобы понять: это не иллюзия. Не маска. И всё же… этого тепла было недостаточно, чтобы затушить образы отца, до сих пор всплывающие перед глазами. Поэтому, с тяжёлым вдохом, он всё же пошёл за Сынхеном.