Когда сердце молчит

Дверь душевой закрылась за ними гулким эхом. Внутри было прохладно и тихо, только слабый запах хлорки и влажного кафеля заполнял воздух. Плитка отливала серым блеском под тусклым светом ламп, а капли застоявшейся воды стекали по стенам, словно прозрачные следы чужих прикосновений. Сынхен остановился посреди пустого помещения и развернулся к Ю Чону. Его осанка была расслабленной, но в глазах мелькала настороженность. Он скрестил руки на груди, прищурившись, будто пытаясь угадать, зачем парень привёл его сюда. — Чего хочешь? — протянул он лениво, но в голосе сквозила внимательность. Потом его губы растянулись в пошлую усмешку: — Совместный душ, а? Ю Чону сразу же напрягся. Его плечи стали жестче, а взгляд — холоднее. — Нет, — коротко отрезал он, будто пресёк глупость на корню. Сынхен вскинул брови, будто нарочно подыгрывая, и сделал вид, что удивлён: — А что тогда? Между ними повисла пауза. Вода тихо капнула где-то из крана, усиливая тишину. Чону молчал несколько секунд, пока внутри боролся со словами. И наконец, глухо произнёс: — Дай мне стекло. Эти слова эхом ударились о плитку. В глазах Сынхена мелькнуло лёгкое удивление. Не то чтобы он думал, что Ю Чону больше никогда не попросит об этом, — скорее наоборот, ожидал, что тот рано или поздно вернётся. Но то, с какой холодной прямотой парень сказал это сейчас… было неожиданно. Его лицо расплылось в медленной, кошачьей улыбке. Он шагнул чуть ближе, склонившись вперёд так, что их разделяло лишь дыхание. — О, неожиданно… но приятно, — произнёс он, почти мурлыча. — Так резко, без прелюдий. Неужели понравилось? Голос был насмешливый, но в нём проскальзывало искреннее любопытство. Он действительно хотел знать причину. Ю Чону молчал. Он не собирался говорить о том, что его снова мучают галлюцинации отца. Не собирался признавать, что видения доводят его до такого состояния, что он ищет забвение в боли. Сынхен наверняка и так догадывался, что вчера он видел то, чего не было. Но он не должен знать, насколько сильно это его сломало. Лицо Чону оставалось непроницаемо-красивым, словно выточенным из холодного фарфора. Он поднял взгляд и, не дрогнув, посмотрел прямо в глаза Сынхену. Голос его прозвучал ровно, почти отстранённо: — Мне не хватает ощущений. Он говорил спокойно, но в этих словах чувствовался холод, за которым пряталась пропасть. Чону слегка кивнул на карман Сынхена, взглядом указывая на спрятанное там. — У тебя с собой? — тихо добавил он. В душевой вновь повисла тишина, нарушаемая только редкими каплями. Их дыхания будто заполняли пустое пространство. Атмосфера стала вязкой, как перед грозой: напряжение, ожидание, опасность. Сынхен не торопился отвечать. Он лишь смотрел на Ю Чону снизу вверх, с той самой улыбкой, от которой хотелось либо ударить, либо отвернуться. Его глаза сверкнули, и он нарочито спокойно спросил, будто не понимая: — Что именно? Его голос звучал лениво, но внутри этого ленивого тона пряталась провокация. Он сунул руку в карман и с подчеркнутой медлительностью вытащил носовой платок, в который было завернуто то самое стекло. Показал его так, словно демонстрировал драгоценность. — Об этом ты спрашиваешь? — он слегка приподнял бровь. Ю Чону, не выдержав, сразу же потянулся рукой, чтобы схватить платок. Его пальцы — тонкие, белые, будто слишком нежные для таких движений — дрогнули в воздухе. Но как только он почти коснулся, Сынхен резко поднял руку вверх. Парень дернулся, но не успел. Разница в росте и скорости сделала своё — платок оказался вне досягаемости. Ю Чону сжал пальцы так сильно, что костяшки побелели, а вены проступили под кожей. Было ощущение, что эти хрупкие на вид пальцы вот-вот треснут от ярости. Сынхен же улыбнулся ещё шире и лениво качнул указательным пальцем, словно укоряя непослушного ребёнка. — А-а, — протянул он, — а «пожалуйста»? Его тон был издевательским, сладким, как мёд, но липким, вызывающим отвращение. Ю Чону медленно опустил руку, тяжело дыша. Его губы дрогнули, он сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. — Ты издеваешься? — голос его прозвучал низко, почти срываясь на шипение. Сынхен пожал плечами так, словно это было мелочью, и не опустил руку. — Возможно, — легко бросил он, будто играя. Лицо Чону стало ещё холоднее. Он смотрел прямо в глаза, и его взгляд был острым, как лезвие. — Дай. Один короткий приказ. Ни просьбы, ни намёка на мягкость — только требование. Сынхен замолчал на мгновение, а затем тихо рассмеялся, его смех эхом прокатился по пустой душевой. — Знаешь… — он наклонился чуть ближе, его голос стал мягким, почти интимным, но от этого ещё более мерзким. — С таким личиком ты похож на ребёнка, у которого отняли лабубу. Он специально говорил медленно, смакуя каждое слово. Ю Чону нахмурился. Он не понял сразу, что за странное слово прозвучало, но тон и смысл были достаточно ясны. Его лицо стало каменным, холодным, как маска, скрывающая всё — и злость, и отчаяние, и желание забвения. А Сынхен продолжал давить, не спеша отдавать стекло. Он смотрел на него с интересом, как на зверя, которого заманил в клетку и теперь наблюдает, как тот будет рваться наружу. — Вот скажи мне, дорогой Чону… — он нарочито выделил это имя, растянув его, сделав приторным. — Почему я должен дать тебе это стекло? Ю Чону на секунду прикрыл глаза. Одно только «Чону» в устах Сынхена заставляло его кожу покрываться мурашками — это было мерзко, грязно, издевательски. Почти так же, как голос его отца в кошмарах. А ведь совсем недавно он слышал это же имя из уст Мунджо — и там оно звучало иначе: мягко, тепло, будто это не просто имя, а обещание заботы и защиты. В этом была пропасть. Две одинаковых прозвища, два разных мира. И Ю Чону замечал эту разницу до мелочей. Ю Чону сжал кулаки так сильно, что ногти вонзились в кожу ладоней. Он смотрел прямо в глаза Сынхену, и в его взгляде не было ни страха, ни мольбы — только холодное презрение и что-то ещё, едва различимое: отчаянное желание заглушить бурю внутри. — Такие глупые вопросы, — пробормотал он низким голосом, будто сам себе. — Ты дал мне вновь… хоть какое-то чувство. А теперь хочешь отнять? Эти слова прозвучали неожиданно откровенно. Для него — слишком откровенно. Он редко признавался в том, что чувствует хоть что-то, и сейчас сам удивился, что произнёс это вслух. Сынхен же только шире улыбнулся. Его глаза сверкнули, он приподнял подбородок и медленно покачал головой. — Я не говорил, что собираюсь что-то отбирать у тебя, — проговорил он лениво, но в голосе слышалось скрытое удовольствие от власти, которую он ощущал в этот момент. Платок с куском стекла всё ещё был высоко в его руке, словно это был ключ от рая, а он — единственный, кто решает, впустить или нет. — Просто прошу у тебя обычного «пожалуйста». Разве так сложно? Или ты даже этого не можешь мне сказать? Он чуть склонился ближе, специально вторгаясь в личное пространство, так что дыхание его коснулось щеки Чону. — А, Чону? Имя прозвучало с издёвкой, сладко-ядовитое, и от этого у парня внутри всё перевернулось. Ю Чону напрягся. В висках громко стучала кровь, а в груди нарастало чувство, похожее на огонь. Его губы дрогнули — он хотел что-то сказать, но в последний момент сдержался. Он не собирался давать ему этого удовольствия. Не собирался склоняться. Вместо ответа он сделал шаг вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию. Его плечо почти коснулось груди Сынхена. Он поднял подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом на равных. — Я не твой ребёнок, чтобы выпрашивать, — его голос был тихим, но резким, будто хлыст. — Если хочешь поиграть — играй с кем-то другим. Он резко протянул руку, схватил запястье Сынхена и дёрнул вниз, силой заставляя его опустить платок. Но Сынхен не поддался. На секунду их взгляды сцепились. В глазах Сынхена мелькнуло то ли удивление, то ли азарт — впрочем, оно быстро сменилось его обычной ухмылкой. — Вот это другое дело, — почти мурлыкнул он, расслабленно позволив платку соскользнуть ниже, но не отпуская полностью. — В тебе есть огонь, Чону. Но знаешь… мне всё же интересно, сможешь ли ты произнести это слово. Он специально замолчал, растягивая момент, давая Ю Чону почувствовать, что решение всё ещё у него на крючке. Ю Чону резко вновь дергнул руку парня, его пальцы впились в запястье Сынхена, пытаясь вырвать платок силой. Он дёрнул один раз, второй — плечи напряглись, мышцы словно пружина. Но Сынхен был выше, крепче, и легко удерживал добычу, даже не напрягаясь. На лице Ю Чону появилось ледяное выражение, взгляд стал колючим, как иглы.  Внутри всё кипело: ненависть к Сынхену, к себе, к этому ощущению бессилия. Он терпеть не мог, когда его ставили в положение, где он зависим. Особенно от него. Пальцы дрожали на чужом запястье, но силы всё равно не хватало. Сынхен смотрел сверху вниз, с ленивой, самодовольной улыбкой, наслаждаясь каждым мгновением этой игры. — Ох, Чону.. — мурлыкнул он, едва заметно наклоняя голову, — придётся сказать это слово, иначе… никак. В груди у Чону будто что-то хрустнуло. Он знал, что проиграл — и ненавидел себя за это. Но стекло нужно было, слишком нужно. Он опустил руку, разжав пальцы, и ровным, холодным голосом, без намёка на просьбу, произнёс: — Пожалуйста. Слово прозвучало так, будто он выстрелил им, будто каждую букву вырезал ножом. Не мольба, не просьба — приказ, обёрнутый в ледяную вежливость. Улыбка Сынхена стала шире, глаза сверкнули. Он чуть склонил голову ближе, словно смакуя момент. — Вот так, — прошептал он, будто довольный учитель. — Это было так сложно? Он медленно опустил платок, позволив Чону взять его. Тот схватил резко, почти вырывая, и тут же отвёл взгляд, чтобы скрыть бурю внутри. Но Сынхен всё видел — и эта ломкость, эта сила, спрятанная под маской, нравилась ему куда больше любых слов. Ю Чону уже было плевать на ухмылку Сынхена, на его игры и слова. В руках он держал то единственное, что сейчас имело значение. Не оборачиваясь, не бросая даже взгляда на высокого парня, он быстро двинулся к самой дальней кабинке. Зашторка с глухим звуком двинулась в бок, отрезая его от чужих глаз. Внутри было влажно и холодно: плитка покрыта каплями конденсата, воздух пах хлоркой и сыростью. В уголке слышался капающий кран — монотонно, словно отсчитывал удары его сердца. Дрожащими пальцами Чону развязал бинт на руке. Белая ткань была уже изношена, местами потемневшая, но он аккуратно сложил её и сунул в карман — как будто это был оберег, а не просто кусок ткани. Его взгляд упал на платок. Он развернул его медленно, почти церемонно, будто в руках лежала не грязная вещица, а святыня. Пятна засохшей крови проступали на белом, напоминая, что игра уже началась и выхода из неё нет. Сердце сжалось, но он не остановился. Под тусклым, жёлтым светом лампочки осколок стекла сверкал, будто в нём отражался божественный свет. Но Чону знал — никакой святости тут не было. Это был дьявольский инструмент, его проклятое утешение, его яма и его спасение. Пальцы дрожали сильнее. Несколько раз стекло едва не выскользнуло из рук, но он поймал его, сжимая до боли. Вздохнул. И наконец провёл острым краем по уже затянувшимся рубцам. Сначала — короткий вдох, тихий, резкий. Потом лицо исказилось, как у куклы, которой на мгновение подарили человеческую эмоцию. Глаза закрылись, дыхание стало прерывистым. С каждой новой полосой по коже боль пронзала его, но за ней шло то, чего он искал — чувство. Настоящее, острое, живое. Воспоминания о встрече с отцом отодвигались в сторону, будто растворялись в багровых каплях, которые стекали по его руке, смешиваясь с холодной водой на плитке. Боль делала его свободнее. Пусть всего на мгновение, но он снова был не пустым, не сломанным. Он снова чувствовал. Прошло немного времени, и он остановился. Тяжело дышал, опершись спиной о холодную стену, а рука ныла глухо, ровно. В голове звенело. И тут, снаружи, прозвучал голос: — Эй, ты что, умер там? — насмешливо крикнул Сынхен, его голос отразился в кафеле гулким эхом. Фраза ударила в уши Чону, возвращая его в реальность. Он открыл глаза, посмотрел на красные следы на коже и вдруг понял — он уже не чувствует страха. Только тишину внутри. Только тогда Ю Чону остановился. Тяжёлое дыхание постепенно выровнялось, но руки дрожали всё так же сильно. Он смотрел на свежие следы крови, которые тонкими дорожками стекали по запястью, и ощущал, как тело одновременно ослабло и стало легче. Медленно, осторожно он снова завернул стекло в тот самый платок — белая ткань теперь была ещё грязнее, ещё темнее, но для него это был не просто лоскут. Он аккуратно спрятал его в карман, будто боялся, что кто-то вырвет эту вещицу из рук. Стараясь не задеть белую одежду алыми пятнами, Чону достал бинт. Движения были отточенными, натренированными — слишком привычными для человека, который делал это не в первый раз. Он обмотал руку, снова спрятав свою тайну под слоями ткани. Как будто ничего не было. Потом повернулся к крану и включил холодную воду. Она зашумела, брызги разлетались по плитке, а кровь тонкой красной струйкой потянулась к сливу, исчезая в темноте трубы. Он смотрел, как исчезают следы, и на секунду ощутил странное облегчение. Когда он вышел из кабинки, на пороге стоял Сынхен. Всё так же — руки в карманах, лёгкая раскачка с пятки на носок, привычная нагловатая поза. — Наконец-то вышел, — пробормотал тот, прищурив глаза. — Чё ты там делал пять минут? Ю Чону замер, но никак не выдал удивления. Его лицо оставалось холодным, ровным. Он сделал пару шагов вперёд, проходя мимо, и тихо бросил: — Пять минут? — Да! — с готовностью отозвался Сынхен, словно ждал этого уточнения. Чону промолчал. Воздух вокруг будто потяжелел. Сынхен, однако, не отставал: — Где платок? — спросил он уже тише, с прищуром. Ю Чону задержал дыхание, потом перевёл взгляд на него. — Можно я заберу себе? — спокойно, но твёрдо произнёс он. Сынхен на секунду даже потерял привычную самодовольную ухмылку. Его глаза удивлённо блеснули, и он вскинул бровь. — Ага, а ещё чё хочешь? — с нажимом отозвался он, почти резко. — Это моё. Повисла пауза. Сынхен смотрел на лицо Чону, на его холодный, серьёзный взгляд. И вдруг уголки его губ дёрнулись. Он усмехнулся, но улыбка вышла странной, не совсем весёлой. — А знаешь… забирай. — Его голос стал мягче, тише. — Потому что реально странно… что я вообще отбираю у тебя какой-то кусочек стекла. Последние слова он почти пробормотал, так что их мог услышать только Чону. В них была издевка, насмешка. От которой парень стал холоднее на лице. Но парень даже был отчасти рад, что тот так просто отдал ему это стекло. Но.. в груди было странное волнение, подозрение. Зачем.. зачем он все это делает? Для начала провоцирует на это, говорит потом отдать, а теперь.. просто отдает? Это было странно. Здесь не все так просто, как могло бы казаться. Но держа платок в кармане.. это было единственное, что на данный момент волновало. Ключ от страданий есть, это самое главное, о чем нужно думать. Сынхен всё это время не спускал глаз с Ю Чону, будто изучал его — тонкое лицо, собранность, скрытую напряжённость. Ему было по-настоящему любопытно: видеть, как этот холодный, словно хрупкая фарфоровая кукла, парень держался мёртвой хваткой за обыкновенный платок.  Вещь, которая для других была бы просто куском ткани с крошкой стекла внутри, для Чону явно значила гораздо больше. В этом была и странность, и некая уязвимость, которая казалась непривычной даже для Сынхена. Он тихо выдохнул сквозь лёгкую улыбку, покачал головой и махнул рукой в сторону выхода: — Ладно, пошли, — сказал он, вытягивая одну руку из кармана и лениво показывая в сторону двери. — Ребята уже, скорее всего, под дверью сидят. Ю Чону едва заметно кивнул, привычно безэмоционально, но внутри его сердце билось спокойнее, чем несколько минут назад. Он действительно чувствовал себя чуть легче. Не то чтобы хорошо, но… будто чёрная тяжесть на миг ослабла. Они вышли в коридор. Воздух там был шумный, наполненный эхом шагов и гулом голосов пациентов и персонала. Ю Чону поднял глаза и замер: чуть дальше, в тени под большим окном, сидели двое. Но не у той двери, что им нужна. Ханыль развалился на полу, поджав одну ногу, в руках телефон, ярко светящийся экран которого отражался в его глазах. Он азартно водил пальцем, не отрываясь от игры, и даже не заметил их приближения.  Джонсу же устроился напротив — спиной к стене, руки скрещены на груди, рыжие кудри падали на глаза. Он был тоже с телефоном, но смотрел куда-то рассеянно, будто экран был лишь предлогом для того, чтобы не участвовать в чужих разговорах. Сынхен первым двинулся к ним. С иронией в голосе он бросил: — Ты чуть дверью ошибся. Ханыль, не поднимая головы, протянул: — Наконец-то вы явились. — Его пальцы всё ещё нервно бегали по экрану. — Ну конечно ошибся… Я откуда знаю, где эта чёртова дверь… И вдруг — бах! Дверь резко распахнулась прямо изнутри палаты, в которую Ханыль прислонился затылком. Край двери со всей силы ударил его в голову. — Ай, блять! — вскрикнул он, хватаясь рукой за затылок и выронив телефон. Сынхен сразу согнулся пополам от смеха, хлопая себя по колену. — Так тебе и надо! — сказал он сквозь хохот. Джонсу лишь слегка поднял голову от экрана, на его лице отразилась лёгкая усмешка — но он тут же снова спрятался за телефоном, будто ничего не произошло. Ю Чону же смотрел на эту картину холодно, но уголок его губ чуть дрогнул — еле заметно, почти незаметно, но внутри он действительно почувствовал, как что-то тёплое пробежало по груди. Из-за двери высунулся какой-то медбрат, нахмурившись: — Вы тут что расселись? Проходите, не мешайте! Сынхен всё ещё с трудом сдерживал смех, а Ханыль, хмурясь и потирая затылок, поднял телефон с пола. — Да чтоб вас всех… — пробормотал он, глядя на ребят. — Скажи спасибо, что экран не треснул. Ханыль сидел, погружённый в свой телефон, всматриваясь в экран, будто пытался обнаружить там трещину, маленькую неполадку. Сынхен молча подошёл к нему, не проявляя раздражения, а лишь мягко подтолкнул Ю Чону в сторону, словно говоря: «Идём». Сам он протянул руку к Ханылю, как к тяжеловесному предмету, демонстрируя привычное сочетание силы и лёгкой игривости. — Вставай, — произнёс Сынхен, на его лице играла лёгкая, почти насмешливая улыбка. — Или хочешь, чтобы снова прилетело так, что мозги последние отшибло? Ханыль вскинул взгляд, недовольство сотрясало его лицо, брови сомкнулись в едва заметную линию. Пробормотав под нос что-то вроде «Та иди нахер», он, всё же, протянул руку Сынхену, признавая его силу и хитрость. Сынхен ловко помог ему подняться, уверенно, без лишней спешки, словно это был обычный, привычный ритуал. Ю Чону тем временем подошёл к Джонсу и, молча кивая, дал знак, что пора двигаться дальше. Джонсу, как всегда, оставался спокойным и сдержанным, лишь слегка сгибая плечи, чтобы последовать за ними. Когда они подошли к двери соседней комнаты, Ю Чону распахнул её. Внутри открылась типичная больничная палата — сдержанная, минималистичная, без ярких деталей, с кроватью, туго заправленным одеялом и небольшим стулом у стены. Ханыль первым ворвался внутрь, словно охотник, ищущий что-то необычное, что отличает эту комнату от других. Он осмотрел всё с ног до головы, проверяя каждый угол, каждый элемент мебели, но вскоре фыркнул. — Айй, ничего интересного, — пробормотал он, с очевидным разочарованием в голосе. — Могли бы хоть какое-то разнообразие сделать, ну! Сынхен хмыкнул, не отрывая взгляда от Ханыля: — Привыкай, это тебе не твои харомы, — сказал он, легкая усмешка скользнула по лицу. Ханыль недовольно цокнул языком, закатил глаза и, не выдержав, прошёл к кровати, плюхнувшись на край так, что та заскрипела. Его движение было почти театральным, демонстрируя одновременно раздражение и лёгкую радость от момента. Сынхен присел рядом на кровать, занимая удобное место, а Джонсу неловко встал и поставил рядом с собой стул. Ю Чону, наблюдая за этой картиной, решил не присаживаться на скрипящую кровать, предпочтя стул, аккуратно поставленный у стены. Он сел, оставляя себе маленькую дистанцию, чтобы чувствовать контроль над ситуацией. Сынхен достал из кармана телефон, включил его и слегка покрутил в руках, проверяя настройки и готовясь к игре. Ханыль, не теряя времени, достал второй телефон, включил игру и протянул его через всех к Ю Чону: — Держи, — сказал он, улыбаясь хитро, словно передавая не просто устройство, а ключ к новому миру, который они вместе собирались исследовать. Ю Чону принял телефон с недоверием, слегка сжав губы, не отводя взгляда от Ханылевой улыбки. Тот, не теряя ни минуты, перелез через всех, устроившись на кровати рядом с Чону. Его движения были быстрыми и уверенными, словно он уже был хозяином момента. — Смотри, — начал Ханыль, поглядывая на экран и одновременно объясняя управление, — тут кнопка прыжка, а вот здесь… Ю Чону хмурился, пытаясь вникнуть, но все действия казались ему сложными и нелепыми, как будто мир игры был чужд его внутреннему ритму. Но в то же время, наблюдая за Ханылем и Сынхеном, он ощущал что-то странное — смесь раздражения и скрытого интереса, легкий прилив эмоций, которых ему так долго не хватало. Сынхен, заметив это, слегка улыбнулся, не вмешиваясь, лишь наблюдая, как Чону пробует освоить управление. Лёгкий смех Ханыля, тихие комментарии Джонсу, лёгкое сопение от сосредоточенности Чону — всё это заполнило комнату живой, почти домашней атмосферой, где привычная больничная стерильность на время отступила. Ханыль, закончив торопливо объяснять управление, довольно откинулся назад, давая Ю Чону место для самостоятельной игры. Его глаза лукаво блеснули, и он с улыбкой сказал: — Заходите к Чону на карту. Телефоны ожили короткими звуками входа, и один за другим ребята подключились к виртуальному миру. Ю Чону, нахмурившись, начал разглядывать экран.  Его взгляд был внимателен и цепок, словно он анализировал не игру, а чужой характер. Темные глаза бегали по деталям — разноцветные плитки пола, касса, автоматы с напитками, кухня с блестящими поверхностями. По его внутреннему анализу, всё это выглядело как кафетерий или пиццерия. У каждого игрока была своя роль: кто-то кассир, кто-то повар, кто-то курьер. Ничего особенного на первый взгляд, но в этом была простая ироничная радость. Когда все наконец собрались в одном виртуальном помещении, началась игра. Ханыль, проявил максимальную энергичность — носился по кухне, хватал ингредиенты и хаотично кидал их на плиты.  Джонсу, наоборот, оказался сосредоточенным: его аватар собирал заказы, передвигался с чётким, почти ленивым спокойствием. А вот Сынхен… Его персонаж действительно только бегал туда-сюда по залу, как потерявшийся посетитель. Ю Чону, привыкший замечать даже мелочи, сразу это отметил. Он поднял взгляд от экрана и сдержанно, но с явным оттенком недовольства пробормотал: — А почему у нас Сынхен просто так бегает? На секунду его взгляд задержался на лице Сынхена — точнее, на его профиле. Тот хмурился, губы были плотно сжаты, и явно было видно: он не понимал, что происходит. И тут же, не выдержав, Сынхен взорвался: — Да потому что я не понимаю, блять, что мне надо делать, блять! — его голос резко пронзил комнату, а сам он нервно ткнул пальцами в экран, будто это могло помочь. Ханыль, сидящий рядом, отреагировал мгновенно. Он почти выкрикнул в ответ, с характерной небрежностью: — Встань на кассу, блять! Джонсу, в отличие от них, сохранял абсолютное спокойствие. Он чуть откинулся на спинку стула, поднял взгляд и, с ленивой интонацией, сказал: — Просто принимай заказы, Сынхен. Ты что, в этот режим никогда не играл? Сынхен раздражённо цокнул языком, явно недовольный тем, что не сразу понял. Но всё же подчинился. Его персонаж подошёл к кассе, а сам он, с мрачным видом, начал вслух озвучивать всё, что видит: — Здравствуйте, шлюха… — пробормотал он с такой серьёзностью, что это звучало ещё абсурднее. — Одна булка… одна котлета… Ю Чону на секунду оторвался от игры и вскинул взгляд на него, будто проверяя: тот всерьёз это говорит? Но Сынхен уже продолжал, с прежней напускной агрессией: — Хеллоу, хуесос! В этот момент Ханыль не выдержал. Он согнулся от смеха, закрыл рукой рот, но хохот всё равно прорвался. Голос его дрожал от веселья: — Вот придурок… Он мотал головой, но улыбка никак не сходила с его лица. В комнате, пропитанной до этого лёгким напряжением и холодной тишиной, впервые за долгое время стало по-настоящему живо и шумно.  И даже Ю Чону, хоть внешне и оставался хмурым, внутри чувствовал странное — лёгкость, похожую на игру, в которой он неожиданно оказался частью команды. Игра постепенно набирала обороты. Ханыль уже вёл себя так, будто был главным поваром всей этой виртуальной забегаловки: носился по кухне, хватал ингредиенты и кидал их на плиты. Только вот часто промахивался, и вместо котлеты на сковородке оказывалась булка. — БЛЯТЬ, почему оно не жарится?! — взорвался он, тыкая пальцем в экран. — Потому что это хлеб, гений, — спокойно отозвался Джонсу, даже не поднимая головы. Ю Чону наблюдал за этим со смешанным выражением: часть его хотела закатить глаза, часть — не могла оторваться от происходящего. Его персонаж тем временем уже умело собирал заказы, и он начал втягиваться. — Сынхен, давай быстрее! — сказал он ровно, но твёрдо. — Не ори на меня, я и так на пределе! — заорал Сынхен, но всё же нажал на нужную кнопку. Его персонаж протянул заказ клиенту. — Видишь? Не так уж и сложно, — сухо бросил Чону. Ханыль в этот момент вскрикнул: — АААА! Кто пожарил булку до угля?! — Это не я, — лениво пробормотал Джонсу. — И не я, — спокойно сказал Чону. Все повернули головы на Сынхена. Тот уставился в экран, а потом театрально вскинул руки: — А я тут при чём?! Я на кассе работаю! — Тогда какого хуя у тебя в руках уголь? — сухо бросил Ханыль. Ю Чону впервые едва заметно дёрнул уголком губ. Ханыль это заметил и уставился на него, округлив глаза: — Ооо! Он улыбнулся! — и ткнул пальцем ему прямо в щёку. — Отвали, — коротко бросил Чону, но его уши предательски покраснели. Тем временем клиенты в игре начали злиться — очередь на кассе росла. Джонсу, устав от бардака, громко сказал: — Ладно, давайте соберёмся. Я беру заказы, Чону — собирает бургеры, Ханыль — жарит котлеты, Сынхен… хотя бы не мешай. — Э-э, в смысле «не мешай»? —  возмутился Сынхен. — Я вообще-то лучший кассир! Он тут же ткнул по экрану и с гордостью зачитал: — Привет, сучка! Один чизбургер! Ханыль в этот момент заржал так сильно, что едва не уронил телефон. — О, боже, да он рождён быть кассиром.. только в роблоксе. К удивлению всех, после минутного хаоса игра пошла слаженно. Ханыль действительно начал жарить как сумасшедший, Чону чётко собирал заказы, Джонсу спокойно всё распределял, а Сынхен, в своей привычной манере, превращал каждый приём заказа в стендап-шоу: — Добрый день, красавица! Один бургер без котлеты… Что за хуйню ты заказываешь?! Комната уже гудела от смеха. Даже Чону, которого обычно так просто не пробить, пару раз прикрыл рот рукой, чтобы скрыть лёгкий смешок. Ханыль же воскликнул: — Если бы в этой игре давали звание, мы бы уже точно стали самой ебанутой пиццерией в истории.. Комната гудела, как настоящая кухня в час пик. На экранах персонажи суетились, пицца горела в печи, бургеры катились по полу, а клиенты толпились у кассы с нарастающим недовольством. — БЛЯТЬ! — заорал Ханыль, ткнув пальцем в экран. — Кто сука поставил сыр прямо на плиту?! — Это был не я, — сразу открестился Джонсу, даже не меняя позы. — И не я, — ровно бросил Чону, сосредоточенно собирая заказ. Все медленно перевели вновь взгляды на Сынхена. Тот сидел с самым невинным видом, но в руках его персонажа явно дымилась куча обугленного сыра. — А я-то тут при чём?! — возмутился он. — Это баг, понял?! И вообще, пошли вы все… — Не баг, а твои кривые руки! — перебил Ханыль, хохоча. Чону впервые позволил себе усмехнуться чуть явнее. Но стоило Ханылю ткнуть пальцем в его щёку и громко воскликнуть: — Смотрите, СМОТРИТЕ! Он опять улыбается! — как парень холодно отодвинул его локтем. — Тихо, — пробормотал Чону, возвращаясь к экрану. — «Тихо», говорит он… — передразнил Ханыль, но тут же заржал, когда его персонаж в игре споткнулся и выронил поднос с готовыми заказами. — Ты тупой?! — Сынхен вскочил. — Я только заказ принял, а ты ВСЁ просрал! — Сам ты просрал, у тебя язык короче мозгов, — огрызнулся Ханыль. Крики перемежались визгами смеха. Даже Джонсу, обычно спокойный, чуть заметно усмехнулся, глядя, как Сынхен отчаянно тычет в экран, а он орёт на виртуальных клиентов: — Да пошёл ты нахуй со своим спрайтом.. — СЫНХЕН! — не выдержал Ханыль, загибаясь от смеха. — Ты что, тупой?! Клиентам так не отвечают! — Мне похуй, я увольняюсь! — заорал тот. — Пусть они сами жрут эту хуйню! И именно в этот момент дверь комнаты со скрипом открылась. В шуме никто сначала не заметил, как в проёме появился Мунджо с папкой в руках. Его взгляд сразу упал на Чону, который сидел со слегка раскрасневшимися щёками, с телефоном в руках, окружённый остальными. Атмосфера была лёгкой, почти домашней. Смеялись, кричали, ругались — словно это была компания друзей, а не пациенты клиники. — …ЧОНУ! — вдруг рявкнул Сынхен, не отрываясь от игры. — БЫСТРЕЕ, ПЕРЕНОСИ БУРГЕР, СУКА! Громкий мат эхом разнёсся по комнате. И только тогда все повернули головы к двери. Доктор стоял неподвижно, чуть приподняв бровь. Его лицо было спокойным, но глаза выдавали сдержанную эмоцию: лёгкое изумление, смешанное с разочарованием. Бумаги в его руках чуть заметно дрогнули. Чону резко опустил телефон, будто его поймали за чем-то запретным. Он почувствовал, как сердце ухнуло вниз. — Чону, — тихо, но отчётливо сказал Мунджо. — Ты знаешь, который час? Тишина накрыла комнату. Даже Сынхен, обычно первый, кто бы пошутил или ляпнул что-то в ответ, только прикусил губу. Чону не сразу смог заставить себя поднять глаза. Внутри всё сжалось. Пальцы, держащие телефон, будто налились свинцом. На экране холодно горели цифры — 10:20. Он видел это время, словно приговор. Приём был в десять ровно. А он… позволил себе расслабиться, позволил отвлечься. Двадцать минут, которые Мунджо ждал впустую. Ю Чону медленно выдохнул, и вместе с этим выдохом будто ушло всё лёгкое тепло, что только что витало вокруг. Смех ребят растворился в его голове, а в груди осталась тревога и неприятная пустота. Он поджал губы, отключил телефон и положил его на край стула. Тяжело, но всё же поднял взгляд на Мунджо. — Извините, — выдохнул он, и голос звучал почти так же тихо, как шелест бумаг в руках доктора. Доктор стоял неподвижно, но напряжение в его фигуре чувствовалось отчётливо. Чуть сжатые губы, взгляд, пронзающий сквозь маску безразличия. Он и правда был строг. Но строгость эта не походила на обычную врачебную дистанцию. В его взгляде читалось не равнодушие, а тревога. Мунджо шагнул внутрь, дверь за его спиной тихо закрылась. Тишина сделалась ещё гуще. Даже Ханыль перестал хихикать и сделал вид, что увлечённо смотрит в пол. Джонсу опустил голову, а Сынхен лениво покачивал ногой, но и он заметно притих. — Чону, — голос Мунджо прозвучал спокойнее, чем его выражение лица. — У нас была договорённость. Десять часов. Он говорил просто, но в этом «десять часов» слышалось гораздо больше, чем просто указание времени. Доктор посмотрел на остальных. Его взгляд задержался на телефонах, на их расположении. Казалось, он понял, чем они были заняты. И от этого в его лице мелькнуло что-то странное — как будто облегчение, что Чону не был один, но и лёгкая обида, что он променял приём на игру. — Остальные можете продолжить, но только у себя в комнатах, — сказал Мунджо, вновь переводя взгляд на Чону. — А ты, — его голос стал мягче, но твёрд, — идёшь со мной. Ю Чону почувствовал, как тепло разлилось где-то внутри от этих слов «ты идёшь со мной». Но вместе с этим тепло сжигало изнутри, словно упрёк. Он встал, чувствуя, как на него уставились остальные. Сынхер даже хотел что-то пробормотать, но Ханыль толкнул его в бок, мол: «Не лезь». Джонсу лишь тихо хмыкнул и снова опустил голову. Мунджо обернулся к двери и, не оглядываясь, вышел в коридор. Чону шагнул за ним. Коридор встретил их холодом и светом ламп. Тишина здесь звучала иначе, чем в палате — слишком правильная, слишком медицинская. Мунджо шёл чуть впереди, его белый халат мягко колыхался при шаге.  Он не говорил ни слова, и именно это молчание давило на Чону сильнее всего. Только когда они дошли до кабинета, Мунджо остановился и открыл дверь. Он пропустил Чону вперёд, взглядом пригласив войти. — Садись, — произнёс он, уже более мягко, будто сдерживая что-то в себе. Чону сел на край кресла, сохраняя прямую спину. Его взгляд невольно метнулся к доктору, который аккуратно сложил бумаги на стол и, наконец, посмотрел прямо в глаза. — Ты знаешь, что я ждал тебя, — сказал Мунджо. Его голос был спокоен, но под этим спокойствием чувствовалась эмоция, которую Чону с трудом распознал. Не злость. Не раздражение. Это было… огорчение. Парень опустил взгляд, пробормотав: — Я не заметил, как время прошло. Мунджо чуть прищурился, всматриваясь в него. — С ребятами было весело? — спросил он неожиданно мягко. Эти слова задели Чону. Он поднял глаза, хотел что-то сказать, но язык будто прилип к нёбу. Буквально сразу же взгляд скользнул в сторону, не собираясь показывать, что слова задели что-то внутри. Доктор не стал ждать ответа. Он лишь откинулся в кресле и сказал тише, почти шепотом: — Ты для меня важнее, чем эта игра, Чону. Запомни это. Ю Чону будто подался вперёд от этих слов, словно они ударили его прямо в грудь. Сердце, до этого и так сбившееся с ритма, забилось быстрее, отчётливее, гулко отдаваясь в висках. Он сжал пальцы на коленях так сильно, что костяшки побелели. Глаза Мунджо были сосредоточенными, но в них не было холодного профессионализма — лишь мягкая настороженность и забота. Он произнёс эти слова тихо, будто опасался задеть что-то слишком хрупкое внутри парня — И мне важнее то… что я услышал от тебя, — голос звучал мягко, но в то же время несомненно твёрдо, без тени сомнения. — Что ты видел отца. Точнее… его образ. Галлюцинацию. Это так? Ю Чону резко поднял глаза. До этого он прятался, смотрел то на свои руки, то на край стола, боясь встретиться с этим спокойным, но всё понимающим взглядом. А сейчас… будто что-то внутри сорвалось. Он уставился на доктора, и в его глазах на миг отразилось всё — шок, растерянность, желание отрицать и одновременно странное облегчение. Потому что до этих слов он ещё мог надеяться, что Мунджо забудет или проигнорирует его срыв. Но теперь стало ясно: тот услышал. Запомнил. И бережно хранит. Сердце билось всё быстрее. Словно каждый удар говорил: «Ты попался. Больше не спрячешься».