ГЛАВА 1
31 августа 2025 г., 10:33
По белому пространству раздает звук лиры. Мелодичный, мягкий, словно легкий ветерок перебирает струнами. Где-то вдали слышится смех: звонкий и заразительный, он накладывался на музыку, удивительно гармонируя в дуэте.
Место напомнило типичное описание Рая или околосмертных переживаний: абсолютно белое. Редкие колонны тянулись ввысь и исчезали среди нечто, похожее на облака. Нет ни дверей, ни окон. Само пространство будто расширялось с моими шагами и не имело ни конца, ни края.
— Должен признать, — говорит голос отовсюду. Он раздается эхом по месту, отражаясь о пустоты и колонн. — Это было сильно.
— Что? — я едва выдыхаю, не веря своим ушам.
Из-за моей спины проступают очертания странного юноши: шляпа с крыльями падает на глаза, на плечах — длинный плащ. Почтальонка, внутри были разные бумаги с большим белым пером, с редким рисунком на них. И мешок на другом плече. Из него он вытащил потрепанную временем книгу. Обложка уже разваливалась в руках и была покрыта добрым слоем пыли. Он сдул ее с книги.
— Ты напоминаешь мне одного моего старого знакомого, — на губах незнакомца появилась улыбка. Грустная, с нотками горя.
Он показал мне цветок, появившийся из неоткуда. Или из книжной пыли? Фиолетовый, раскрытый цветок, обнажающий свою красоту. Три красных рыльца свисали вниз, показывая желтые тычинки.
Запаха не последовало: цветок сразу растворился в воздухе.
Хмыкнув, юноша открыл книгу и пролистал пару страниц. Он остановился, тыкнув пальцем в название, которое я не понимал. Весь разворот состоял из неизвестных мне символов: треугольник, черточки разные… Удивительно, что текст не был тронут и полностью сохранился, учитывая, что по краям виднелись следы от съеденной червями бумаги. Я вглядывался в текст, пытаясь понять его, но не смог. Благо мне почти сразу же донесли суть написанного.
— «Миф об Аполлоне и Гиацинте», — незнакомец посмотрел в мою сторону. — Хочешь послушать?
***
Звуки мониторов, равномерный писк приборов, запах стерильного помещения. Металлический лоск операционной и тишина, прерываемая короткими командами ведущего хирурга. — Рамирес! — резко раздался голос Кироса в операционной. Его взгляд был прикован к анестезиологу. — Сосредоточься. Мигель вздрогнул, стоя рядом и наблюдая за показателями пациента. Даже так, Кирос заметил рассеянность новобранца. Он моргнул, пытаясь вернуть себе ясность и тихо ответил: — Прошу прощения… Взгляд золотых глаз хирурга задержался на нем. Холодный и жесткий. Лишь тень мягкости проскочила на его лице. Анестезиолог смотрел в ответ, полный решимости доказать, что он находился здесь не зря. Интересно, получится ли доказать это такому человеку, как Феб Кирос? Мышцы лица у хирурга дрогнули, будто выдавая его внутреннее состояние. Плечи напряглись, дыхание стало тише. Он решил вернуться к операции. Постояв так с минуту в давящей тишине, под шум мониторов, Кирос решил что-то да сказать. Так, невзначай. — Не забудьте протереть очки. Рамирес удивился, не понимая к чему это было. Однако ответил, пытаясь вспомнить взял ли он с собой платок: — Да, конечно…***
Вечером, когда солнце уже уходило в закат, Кирос пригласил Рамиреса к себе в офис, дабы обсудить произошедшее на недавней операции. Поведение анестезиолог вызывало у того беспокойство и настороженность. Не дай Зевс, он случайно усыпит пациента, как больную собаку, летая в облаках. Причем, это был не первый такой случай. И всегда он был такой только на смене с Фебом. Анестезиолог постучался в дверь и вошел. Его встретил доктор Кирос при свете уходящего солнца. Волосы отдавали чем-то светлым, несмотря на то, что врач был шатеном. Глаза блестели тем же золотом. В кабинете на секунду показался запах кофе и солнца. На тумбе, за спиной хирурга, стоял купол, под которым находился цветок. Лепестки насыщенного фиолетового цвета. Стебель был усыпан мелкими цветками, создавая удивительное зрелище. Каждый блик солнца делал цветок живее, мешая сосредоточиться на разговоре. Казалось, что он слабо пульсировал. Как же знакомо… — Мигель Рамирес, — строго сказал Кирос, смотря на него. Рамирес сел напротив. — Вы понимаете, почему я вас пригласил? Анестезиолог кивнул. Естественно он в курсе, Феб! Его отвлекаемость может стоит жизни пациента. Только вот, рядом с доктором Киросом мир Мигеля замедлялся, словно переставая существовать. Были только он и хирург. Он почувствовал как сердце забилось чаще, а щеки порозовели. — Хорошо, — тихо сказал Феб, задумавшись. Он предпочел не обращать внимание на румянец Мигеля. — Вы должны научиться держать себя в руках. Как делаете это при других хирургах. Рамирес снова кивнул. Он сам не знал что на него напало в тот момент, как и сейчас. Уши горели, мысли летели со скоростью света. Может, дело в Киросе? Может, он так влиял на него? Сводил его с ума? Несмотря на то, что они даже никогда не знали друг друга, Рамирес чувствовал непонятную связь рядом с Фебом. Тянуло анестезиолога к нему. Это чувство было не передать словами. С первого дня в больнице, с первого взгляда на доктора Кироса, он не мог думать ни о ком и ни о чем другом. Бывали моменты прозрения, но они тут же откатывались до прежнего состояния. Мигель даже думал уволиться, но это была единственная больница, где зарплата выглядела, как та, что он себе и хотел. Его взгляд снова привлек цветок, который словно пленял своей красотой. — Что это за цветок? — вырвалось у Рамиреса. Доктор Кирос замер. Побледнел. На секунду в глазах показалась вся та боль и тоска, которую он носил в себе словно тысячелетиями. Первый человек, не считая его сына, который спросил про этот цветок. Он закусил губу, собираясь с силами. Сделать это было тяжелее, чем казалось на первый взгляд. — Это гиацинт, — ответил он тихо, сжимая кулаки. — В… мифах говорят, что Аполлон влюбился в смертного юношу, Гиацинта. Бог света в игре случайно убил его. И из крови смертного появился цветок. Как напоминание о том, кого он навсегда потерял. Под конец, голос Кироса сорвался на шепот, в горле стоял ком. Рамирес почувствовал вину, что спросил про цветок. Будто он затронул что-то болезненное для хирурга. «Может, не стоило…» — думалось анестезиологу. Он виновато отвел взгляд от хирурга. Губы Феба дрогнули в грустной улыбке, которую он натянул на себя. Доктор Кирос изо всех сил пытался держать себя в руках. Его руки продолжали дрожать. Тишина тяжело повисла над ними, словно они вместе почтили память усопшего. — Можете идти, — наконец сказал Кирос, тяжело вздыхая. Мигель поднялся. Уходя, он почувствовал, как по затылку бродит чужой взгляд. Будто это был не Феб, а сам цветок, что наблюдал за ним сквозь стеклянный купол. По спине пробежали мурашки. Он вышел из кабинета, старая не оборачиваться.***
В раздумьях, он не заметил как врезался в главврача больницы, Александра Паркера. Горячий кофе тут же разлился на его рубашку и халат, оставляя темное пятно. Кружка с треском упала на пол. Единственное, что не пострадало — планшет с бумагами, который он собирался отнести доктору Киросу. — Смотри куда идешь, — сквозь зубы произнес Паркер, пока Рамирес извинялся. Александр вздохнул и достал из кармана пакет и руками начал собирать большие осколки керамики. Пятно напоминало о себе, одежда противно липла к телу. Мигелю было неловко просто так стоять и смотреть на старшего, посему он решил уйти за метлой, чтобы как-то помочь. — Тц, — цокнул Паркер, порезавшись о керамику. Из его пальца мигом полилась золотистая жидкость, густотой напоминающая кровь. — Фиди, — шепнул он змее на его плече. Та спохватилась и укусила палец хозяина, дав ране зажить на глазах. Паркер улыбнулся и погладил Фиди по голове. На звуки шагов, змея снова скрылась в халате главврача. К нему пришел Рамирес со шваброй; метлу не нашел. Александр встал с корточек, протянув анестезиологу пакет с осколками. — Выкинь, — приказал он тому, берясь за швабру. Как же ему не хотелось убираться… Рамирес кивнул. Даже пискнуть боялся перед главврачом. Когда он остался один, то думал что делать с пятном. Попросить отца или Посейдона? Отец ближе, доступнее. Посейдон же находился «по ту сторону» и пришлось бы открывать портал, связываться с ним, ждать, мучиться… Его передернуло. Паркер достал камень и с помощью него убрал мелкие осколки, испепелив их. Швабру он оставил нетронутой, на том же месте. Рамирес разберется. Взяв в планшет в руки, который он убрал пока собирал куски керамики, Александр направился к кабинету доктора Кироса.***
Доктор Паркер вошел без стука, защелкнув за собой дверь на замок. Планшет упал на стол, прямо перед Фебом. Кирос сидел напротив окна. Свет заката ложился на стеклянный купол, создавая красивый контраст теплого освещения и мягкого фиолетового оттенка. Цветок внутри светился, в такт его сердцебиения. Рука хотела потрогать стекло, но не осмеливалась в присутствии сына. Он повернулся к Паркеру и первым делом увидел пятно от кофе. Никак не прокомментировав это, Кирос попросил его подойти поближе жестом. Им не нужны слова, думалось Паркеру. На руках Кироса образовался теплый источник света, который сушил одежду Паркера. Каждый жест Александр воспринимал на себя. Каждый взгляд, каждое прикосновение, каждую заботу к себе он интерпретировал как свою маленькую победу над прошлым Феба. «Гиацинт не заберет тебя у меня», — кричало ему собственничество. Да так, что пальцы сами расстегнули пару пуговиц рубашки, обнажая грудь Александра. Халат слегка сполз с плеч и грозился вот-вот упасть на пол. Он приблизился к отцу, следя за его действиями. — Асклепий, — тихо произнес Кирос, убирая руки от сына. Взгляд метался по кабинету, не зная куда смотреть. — Отец, — отозвался тот, аккуратно беря руку Феба и положив ее на свою грудь. — Ты знаешь, что делать. Асклепий улыбнулся подобно змее, наблюдая, как Кирос вновь принимает свою судьбу. Он закрыл глаза и Асклепий прильнул к его губам, целуя. Тот не сопротивлялся, держал руки там, где вел его сын. Поцелуй от Асклепия всегда ощущался властным, жадным, эгоистичным. Аполлон знал проблемы сына, понимал их, но ничего не мог поделать. Не мог дать то, что тот просил, не мог предать Гиацинта. Он вспоминал жизнерадостную улыбку и смех его почившего возлюбленного, с тем почти отвечая на поцелуй сына. Даже при смерти Гиацинт улыбался… — Молодец, — тихо говорит Паркер, между прикосновениями и горячим дыханием отца. — Я тоже люблю тебя, мой Аполлон…
