Гиацинт и анестезиолог

      Раннее утро. Лучи солнца падали на глаза Аполлона, заставляя его проснуться. Он зажмурился, чувствуя боль в теле: укусы отдавались жгучей болезненностью, как и следы прикосновений и царапин на его спине. Все напомнило о прошлой ночи, об их очередном соитии, которое Аполлон уже воспринимал как должное. Он привык быть игрушкой в руках сына и позволять делать ему что душе вздумается, лишь бы не ранил других. Или себя.     Он повернул голову в бок, встречаясь с чистой спиной Асклепия. На нем не было и следа прошлой ночи. Фиди вилась у Аполлона на шее, не решаясь подползти к хозяину. Бог врачевания свернулся калачиком, обняв себя за плечи и бормотал что-то еле слышное, мелко дрожа, словно от холода.     Аполлон привстал и тихо вздохнул.     Это услышал его сын, который резко поднялся, напугав бога солнца. Удивительно, что его можно напугать…     — Что будешь на завтрак? — повернулся к отцу Асклепий, натянув улыбку. Его губы дрожали, нос и глаза были красные, словно он недавно плакал.     Взгляд Аполлона смягчился. Змея аккуратно подползла к хозяину, спрятавшись в рукаве спущенного халата. Он его подправил, натянув на плечи.     — Как обычно, — тихо ответил бог солнца, поправляя пряди волос. В его голосе Асклепий уловил так ненавистную ему жалость.     «Не жалей меня, отец», — так и вертелось на языке.     Однако вместо этого, он резко встал и пошел на кухню, сотрясая воздух вокруг. Тот выдохнул, глянув на солнце. Руки провели по лучам, словно по струнам лиры, создавая мелодию. Мелодия — для него самого и для Гиацинта.     Рука его дрогнула, испортив момент уединения с воспоминаниями. Он больше не может притронуться к лире без мыслей об умершем возлюбленном. Каждое действие, каждый шрам, каждая нота в музыке, даже свет солнца, напоминал ему о временах, что они проводили вместе.     Он потрогал свою сережку слева — остаток подарка, который он разделил с Гиацинтом. Подвеску на серьге в виде светила он убрал после его смерти, оставив только основание.     Аполлон решил встать и пойти на кухню, дабы проверить сына.     Тот отскребал подгоревшую яичницу от сковороды, ругаясь под нос. Его действия выглядели резкими, почти злостными, но в них проглядывала усталость и отчаяние. То, что Аполлон не мог понять.     Он уселся за стол, принялся ковырять вилкой свою порцию и ждать сына.     Отдерев яичницу, он положил ее к себе на тарелку, параллельно прихватив чашки с кофе. Все это он выложил на стол, ожидая комплиментов от отца.     — Спасибо, — выдавил тот из себя, добавив в свой список, что стоит купить новую сковородку.     Асклепий улыбнулся шире, что делало его выражение лица более неестественным. Смесь боли, горя и гнева бурлили в нем, отпечатавшийся на заплаканных глазах. Словно его сын пытался держаться, чтобы снова не сорваться.     — Ты знаешь Мигеля Рамиреса? — осторожно начал Аполлон, все также ковыряя яичницу. — Тот новенький анестезиолог. Он…     Бог солнца в миг замолчал, закусив губу. Сказать, что тот влюбился в него? Читай, Аполлон прописал себе смертный приговор. «Что-то чувствует ко мне»?.. Бог солнца отпил кофе и сказал:     — Он ведет себя рассеянно рядом со мной. Я вчера поговорил с ним, но считаю, что его стоит перевести на другую смену, к другому хирургу, — Аполлон посмотрел на сына, с толикой надежды в глазах. — Сможешь взять его на свое попечение?     Асклепий, доев яичницу, кивнул. Без возражений, без злости, без упреков. Просто взял и согласился. Не взглянув на отца.     Он трогал свою ключицу, задумавшись. Его чистое тело контрастировало на фоне тела Аполлона, которое было покрыто укусами. Особенно ключицы, которые так понравились его сыну.     «Он — мой, — трубил эгоизм внутри Асклепия, глядя на эти метки. — Только мой.»     — Поговорю с ним после завтрака.     Аполлон кивнул, доедая свой завтрак, убрал посуду и направился в их комнату, собираясь на смену.     Асклепий резко опрокинул голову вниз, над пустой тарелкой и остывшим кофе. Руки закрыли лицо, скрывая слезы и тошноту от своего поступка. Плечи сжались, волосы липли ко лбу, покрытому испариной, и щекам, из-за слез. Груз вины за содеянное и желание быть всем для отца смешивались внутри него, создавая ядерный коктейль.     — Какой же я монстр…     Он поправил челку, вытер глаза, хоть слез уже и не было. Прочистил горло, отпил кофе и вылил его — чересчур горький после остывания.     Достав телефон, он набрал номер Рамиреса — подглядел в журнале отца.     Гудки эхом отзывались по тихому помещению. Асклепий дышал ровно и спокойно, будто стараясь сохранять самообладание.     — Алло? — раздался запыхавшийся голос по ту сторону трубки.     — Здравствуйте, Рамирес, — как можно мягче и уважительнее говорил Асклепий. — Это доктор Паркер. Доктор Кирос попросил перевести вас на мою смену. Сегодня вечером жду вас на плановой операции, будете ассистировать.     Асклепий услышал удивленный вздох и обеспокоенный голос Рамиреса, перед тем, как он бросил трубку. Телефон полетел на кухонный стол, с ним Асклепий снова заварил кофе.     «Дело сделано…» — думалось богу врачевания.     Осталось пережить уход Аполлона на работу и дожить до вечера…

    ***

    Вечером, перед операцией, Рамирес вошел в кабинет доктора Паркера, обсудить некоторые детали.     В кабинете царила гробовая тишина, атмосфера была липкой и отягощающей. Постояв минуту, он набрался решимости постучать в приоткрытую дверь.     — Заходи, — сказал Александр, не отрываясь от бумаг. При этом замечая каждую деталь в этом анестезиологе.     То, как он ходил, почти как подиуму. Его кучерявые волосы. Глаза, отдающие фиолетовым оттенком при свете ламп. Чертовы жесты, которые Асклепий ненавидел больше Смерти. Да даже голос тот же — нарочито невинный и робкий, как у ребенка. Все это напоминало ему о Гиацинте, об этом проклятом смертном.     В Паркере закипала злость, когда Рамирес вновь заговорил, активно жестикулируя. Он сжал руки в кулаки, чтобы не сорваться. Каждый жест, каждое слово действовало ему на нервы. Но надо было держаться. Ради отца, ради себя. Он закусил губу почти до золотистой крови и продолжал заполнять бумаги, крепче держа ручку в руках — слышался треск дешевого пластика — и неохотно участвуя в разговоре.     Ну, как участвуя? Можно ли поддакивание назвать диалогом?     Затем он заметил то, что выбило почву у него из-под ног: шрам на мочке. Будто там была серьга, которую давно сняли.     — Извини за такой вопрос, — начал Асклепий, оторвавшись от бюрократии. — Откуда у тебя этот шрам?     — А, — Мигель показал на мочку уха. — Этот? Я с ним… родился, — Рамирес засмущался. Не любил он, когда его странный шрам замечали и спрашивали о нем.     — Ясно… — голос Паркера стих, как он снова уходил с головой в бумаги. — Иди готовься к операции.     Змея обвила его за шею, охлаждая своим брюхом, пока Асклепий кусал губу до крови. Одна капля упала на документ, испачкав его.     Рамирес спохватился и глянул на время. Ведь действительно, скоро будет операция. Он быстрым шагом убежал из кабинета, оставив Асклепия одного.     Свет от лампы тут же с треском лопнул, поранив руку бога врачевания.