Гиацинт и анестезиолог

      Выходной день.     Асклепий как всегда встал раньше Аполлона. Руки до сих пор дрожали и кровили, до сих пор болели. Сил его отца не хватило на излечение такого типа ранения; тут поможет только его змея. В аптечке, Асклепий нашел бинты, которыми перевязал рану абы как, так, для вида. Его не смущало, что из-за вчерашнего срыва пойдут слухи об истинной натуре бога врачевания. Ему было абсолютно все равно и на разбитые костяшки. На свое благополучие и состояние в целом.     В голове было только одно, что постоянно, с каждым разом подтверждалось.     Я — монстр.     Даже зеркало в ванной комнате бесило, хотелось разбить. Асклепий давно не принадлежит сам себе; он словно «слился» с Аполлоном, став частью его. И когда эта часть смотрит на другого, думает о другом — о давно почившем царем — Асклепий сходит с ума. Чувствует как отец ускользает из его рук, как уходящее солнце.     Даже мысль о Гиацинте заставляла его взбеситься. Теперь его преследует живой призрак прошлого отца, который так и грозится забрать его у бога врачевания.     Он не позволит.     Поток мыслей прервалось звучанием скрипки. Асклепий аккуратно подошел к их спальне и остановился у дверного проема. Глаза схватились за скрипку, словно сотканную из утреннего света. Рядом кружили ноты, которые исчезали при свете солнца. Татуировки на предплечьях его двигались в такт музыке, показывая натуру бога музыки. Звучание было гордым, скрипучим и с тем грустным, слегка похоронным.     «Снова думает о нем», — кричало подсознание Асклепия, заставив пальцы вздрогнуть. Он тут их сжал.     — Почему не лира, отец? — спросил бог врачевания, когда Аполлон закончил играть.     Скрипка растворилась в воздухе на мелкие, сияющие частицы, что слились со светом солнца. Ноты исчезли, татуировки снова стали статичными. Взгляд Аполлона потяжелел, в горле застрял ком.     Он не мог сказать, что любая игра на лире напоминает ему Гиацинта. Он не мог заставить сына снова чувствовать себя пустым местом. Он не мог…     Только Аполлон хотел ответил, как Асклепий поцеловал его. Мягко, бережно, как сделал бы Гиацинт… Сердце забилось чаще.     — Что будешь на завтрак? — спросил бог врачевания, отстраняясь от отца. Даже не вспылил, даже не зацепился за его мимику, движения, кричащие о воспоминаниях прошлого.     — На твое усмотрение, — сказал Аполлон, собираясь с мыслями. — Я тебе доверяю.     Асклепий улыбнулся и кивнул. Улыбка казалась богу солнца искренней. Впервые за долгое время.     Стоило ли ему переживать насчет этого или он смог добиться хоть и мимолетного, но счастья для сына?