Гиацинт и анестезиолог

      Снова стерильное помещение, запах спирта и тишина медперсонала. Лампы над столом жгли глаза своим холодным светом, обнажая каждую пылинку в воздухе. Снова писк мониторов — равномерный, безэмоциональный. Показатели жизнедеятельности в норме. Пациент под наркозом.     — Можно начать операцию, — объявил доктор Паркер, протягивая руку за скальпелем к Рамиресу.     Лезвие легко прорезало кожу, и Александр шаг за шагом углублялся, открывая слои до внутренностей. Свет бликовал на влажной ткани. Открытое место он велел зафиксировать, раскрывая доступ к проблеме.     — У нас тут еще новообразования, — сказал Александр, сосредоточено копаясь в пациенте. Голос звучал сухо и отрывисто. Он пытался найти удобное положение, чтобы подобраться к пораженной области.     Наконец, найдя место, хирург выдохнул, расслабившись. В этот момент Мигель стоял рядом, собираясь на смелость. Он сложил руки домиком, как Гиацинт при просьбе, и отвел взгляд от Паркера.     — Извините за вопрос, доктор Паркер, — начал Рамирес. — Почему доктор Кирос хранит у себя в офисе этот цветок под куполом? Точно Чудовище — розу, — буркнул он себе под нос. — Это… что-то значит для него?     Скальпель в руках Александра застыл. Вслед за ним замерло все — даже дыхание ассистентов стало тише. В операционной стало так тихо, что ровный писк аппаратов казался оглушающим криком.     — Доктор Паркер, вы в порядке? — искренне спрашивал анестезиолог, видя состояние хирурга.     Рука дрогнула. Лезвие едва поцарапало кожу пациента, но хватило, чтобы нарушить ровный ход операции. Александр резко отложил инструмент, почти швырнув его на стол, сорвал перчатки к скальпелю и, не глядя ни на кого, с шумом вышел из операционной.     Рамирес остался стоять в оцепенении. Никогда прежде он не видел, чтобы самый невинный вопрос вызвал такую ярость. Может, этот цветок был чем-то личным? Мигель точно не знал…

    ***

    В коридоре шаги доктора Паркера отдавались громким эхом. Он вышел из помещения и ударил кулаком стену. Хруст — разбил костяшки в кровь. Золото окрасило стену больницы и падало на пол. Руки дрожали, дыхание сбилось.     — Черт! — рычал Александр на своем языке, снова ударив стену.     Фиди высунула голову из-под воротника, раскрыв пасть. Она хотела вцепиться в кожу хозяина, влить в него лекарство, исцелить его. Но он перехватил ее взгляд, прочитав намерение.     — Не смей, — процедил он, разбивая костяшки все сильнее. Змея переживала за бога сильнее, чем кто-либо и всегда была готова помочь. Одно слово было для нее крепче любых цепей. Фиди, прошипев, скользнула обратно под халат.     Боль в костяшках и пульсирующее жжение в руке немного отрезвили Асклепия. Или окончательно сводили с ума.     В таком состоянии он вернулся в операционную, к удивлению коллег и анестезиолога. Никто не верил своим глазам, когда бог без перчаток снова взял скальпель.     — Доктор Паркер, — отозвался Мигель. — Вы нарушаете протокол.     Асклепий отмахнулся от слов анестезиолога. Он начал отрезать одно новообразование за другим, пока золотая кровь капала на внутренности пациента, заставляя раны затягиваться как по волшебству. Шепот ассистентов заглох в горле — никто не осмелился вмешаться.     — Доктор Паркер…     Удалив все, Александр начал зашивать пациента, пока кровь все так же падала на пациента. Процесс восстановления шрама ускорился. А сам хирург вышел из помещения во второй раз, сорвав с себя хирургический плащ и маску с лица, оставив коллег в недоумении.     Рамирес остался. Его взгляд скользил по лицам коллег, но никто не ответил. Казалось, весь зал боялся его — не меньше, чем Паркера.     Мигель поднял маску, испачканную в божественной крови, и провел пальцем по пятнам. Коллеги уже собирались уходить, оставив Рамиреса наедине с его мыслями.

    ***

    Ночью того же дня Асклепий прижимал Аполлона к кровати, жадно целуя его в губы, кусая до крови. Аполлон же не сопротивлялся, покорно лежа и принимая свою участь, пока сын вновь метил его тело: укусы, царапины, красные отпечатки пальцев на коже. Все это жгло болью.     — Я ненавижу его, — бормотал Асклепий, хватаясь за бедра бога солнца и впиваясь в них ногтями. — Он так похож на него…     В голосе слышалось отчаяние и страх. Руки царапали плоть под ногтями. Аполлон же положил свои ладони на кисти сына, освещая их целебным светом. Он не любил, когда Асклепий ранил себя в гневе.     — Не бросай меня…     Асклепий упал на грудь отца, обнимая его и шмыгая носом. Он крепко обнял его, будто боялся потерять, как потерял однажды.     — Пожалуйста… — умолял бог врачевания, — я не выживу без тебя.     Аполлон продолжал молчать. Лишь рука гладила сына по спине, успокаивая его и давая понять, что он рядом.     Тело все еще болело, но это была меньшая плата за своеобразное благополучие сына.

    ***

    На следующей день к Аполлону пришел Мигель с жалобой. Он прекрасно знал, что Паркер — главврач и имеет большую власть, чем его заместитель, но попытаться стоит.     — Доктор Кирос! — отозвался Рамиреса. — Вчера доктор Паркер вел себя просто неподобающе! Его поведение было непрофильным: уход во время операции, отказ от стерильности…     Аполлон слушал молча. Золотые глаза тускло светились тяжелым светом. Внутри него шел бой: благополучие сына или Гиацинта, но вслух он произнес одно:     — Я переведу вас к доктору Марку Эскулапу.     — Что? — Рамирес вскинулся. — Но… вы же понимаете, это не решит проблему!     — Это решит ее для вас, — голос Аполлона был усталым. Он потер переносицу, набирая номер.     Рамирес почувствовал, как что-то ломается внутри. Словно его предали, вонзили нож в спину.     — Вы просто его покрываете, да? — голос сорвался на крик. Ему не хотелось в это верить.     Аполлон промолчал. Даже не посмотрел на него.     — Хотя бы скажите… почему вы храните этот гиацинт? — спросил Рамирес, в последней надежде.     Взгляд Аполлона невольно скользнул к стеклянному куполу на полке. Цветок будто задрожал в свете лампы, пульсируя фиолетовым свечением. Горло сжалось так, что дыхание стало хриплым. Ни слова не прошло.     — Все ясно…     Рамирес резко встал, чуть не опрокинув стул. Его глаза горели обидой.     Он вышел. Шаги звучали резко, как молот о наковальню. Взгляд его, когда дверь закрывалась, был слишком похож на взгляд Гиацинта, что ранило бога солнца еще сильнее.     Аполлон остался сидеть в тишине, сжимая пальцы так, что белели костяшки. А за стеклом гиацинт тихо склонялся, словно к земле.