Диссимметрия

      Тишина Сумрачного леса не была пустотой. Она была гобеленом, сотканным из капель росы на широких чёрных листьях, из шороха мха под ногами и из далёкого, меланхоличного перезвона распускающихся лишь в тени цветов. Здесь, в расщелинах между пёстрыми территориями Дворов Четырёх сезонов, свет уступал бессрочному сумраку, а всегда свежий воздух был пропитан ароматом петрикора и забвения.       Сквозь этот мрак единой тенью двигались две фигуры.       Ясуо шёл впереди, спешно, но с привычной усталой грацией. Левые, теперь уже навечно раненные бок и плечо охранял зубчатый край его мощного, устрашающе великолепного, но единственного сохранившегося крыла — дара ему от хозяина этих лесов, Махаона. Оно было больше, чем любое из двух крыльев его брата, — величественный, рваный плащ цвета чёрного янтаря, надёжно укрывающий его самое уязвимое место. Узор на нём — суровая, но прекрасная картина: бархатная чернота, пронизанная переливающимися нитями золота, мерцающими, словно масляное пятно в колодезной воде. Под ним одна рука Ясуо была надёжно заключена в окаменевшую древесину и тёмные, жёсткие лозы — вечный кокон, призванный защищать и сдерживать. Вторая же, не тронутая порчей, всегда крепко сжимала рукоять длинного массивного клинка, когда-то являющегося символом его прежнего долга и призвания. Крыло редко раскрывалось во всю свою полноту, оно было частью брони Ясуо, твёрдое и тяжёлое, несущее в себе вес воспоминаний и долга нового.       Левее и на шаг позади него шёл Йонэ — безмолвный страж каждого потерянного в Лесу создания и верный защитник своего брата. Два его крыла, безупречные и острые, как обсидиановые клинки на поясе, надёжно обнимали его широкую спину, а их «хвостики» цеплялись за плечи, словно острия брони серебряного рыцаря. Его крылья всегда были меньше и подвижнее, чем у Ясуо, такие же чёрные, но холодные, как ночное небо, усыпанные редкими вкраплениями звёзд, соединённых серебристой перевязью жилок. Его лицо скрывала маска из матового хитина, но его взгляд под ней, колючий и грозный, с тщательным вниманием сканировал окружающий лес. Одна ладонь покоилась на рукоятях тонких клинков, всегда готовых к бою. Йонэ двигался с осторожностью хищника, но все его самые глубокие и обострённые чувства были настроены не на Лес, не на заблудших душ, хотя это и было его прямой обязанностью, а на человека рядом с ним. Он прислушивался к ритму шагов Ясуо, к тихому звуку его дыхания, к тому, как его огромное крыло едва заметно вздрагивало, когда тот пытался сохранить равновесие. Всё существование Йонэ в такие моменты сводилось к одной-единственной цели: уравновесить асимметрию Ясуо.       Они молча ступали по давно заросшей территории храма, еще тысячелетия назад затерянного среди сумрака этого густого леса. Коварные колючие лианы извивались вдоль разбитых пологих ступеней, уводящих в низину придворной площади, но Ясуо, чьё внимание было сосредоточено на постоянной борьбе с собственным балансом, не замечал её. Его ботинок опустился на очередную, и лиана сорвалась, обнажая момент ничтожной неуместной неловкости.       Но для них это было мелочью.       Ясуо стихийно махнул здоровой рукой, пытаясь балансировать, огромное крыло тяжеловесно расправилось со звуком хлопающего на ветру льна в попытке предотвратить падение. В ту же краткую секунду Йонэ оказался рядом. Не испуганным отчаянным рывком, а простым, плавным движением. Его собственные крылья расправились, самую малость, только для того, чтобы подтолкнуть и удачно перевести общий вес. Он легко перехватил руку Ясуо, положив одну свою на чужое плечо, а второй — подтянул к себе за талию, и прижал так, чтобы не стеснить, но обеспечить надёжную точку опоры.       Не было ни вздоха, ни паники в широко раскрытых глазах. Это был знак препинания в безмолвном языке, который они выстраивали всю жизнь, языке, что теперь стал глубже благодаря клятвам, которые они шептали друг другу в сумерках.       Ясуо без стеснения прижался спиной к груди Йонэ, сосредоточившись на твёрдом, знакомом тепле его тела. Беспокойный янтарь его единственного огромного крыла замерцал, когда оно сложилось, инстинктивно защищая уязвимый бок, и его край коснулся таких же тёмных, усеянных звёздами крыльев брата. Хватка Йонэ была крепкой, но без настоящей силы; его рука на талии Ясуо была заявлением о праве обладать, а не распоряжаться. Он точно знал, какое давление брат мог выдержать на своём окаменевшем левом боку, какую поддержку он принимал, а какая была для него бременем.       — Здесь опасная территория, нужно быть осторожнее, — пробормотал Йонэ низким, лишённым эмоций голосом. Это был не упрёк, а простая констатация факта, часть данных, нанесённых на карту этого пограничного мира, которую они чертили вместе.       Голова Ясуо слегка откинулась назад, его висок коснулся прохладного хитина маски Йонэ. Он тихо, почти незаметно вздохнул — не от разочарования, а от облегчения. Постоянное, едва заметное напряжение, вызванное попытками компенсировать потерю равновесия, ослабло в объятиях брата.       — Я отвлёкся, — соврал он хриплым, но мягким голосом. — Засмотрелся на лунные колокольчики.       Йонэ безмолвно и крепко поцеловал Ясуо в висок, и этот жест был скрыт от мира под весом их крыльев.       — Придётся мне до нашей смерти смотреть нам обоим под ноги. Иначе ты расшибёшься, разглядывая трещины на камнях.       Ясуо тихо усмехнулся, не обижаясь, а со всем оптимизмом соглашаясь с этими словами. Йонэ не сразу отпустил его. Они стояли несколько вдохов на разрушенной площади, две фигуры, сплетённые в единый, целостный силуэт на фоне разбитых арок и светящегося мха. Два крыла Йонэ изогнулись вперёд, словно живой щит, окруживший их обоих теплом и безопасностью. В этом уединённом пространстве асимметрия одного крыла и симметрия двух перестали быть призраком давнишней несправедливости, превратившись в совершенный, переплетённый узор их общей судьбы. Свободная рука Ясуо поднялась, его пальцы на мгновение переплелись с пальцами Йонэ, лежавшими на его талии, — молчаливое «спасибо», «ты здесь», «я люблю тебя». Эти слова слетали с его губ тысячи раз и уже не нуждались в подтверждении.       Затем, в неразрывной связи общей цели, они разошлись. Рука Йонэ спорхнула с талии Ясуо, но кончики пальцев едва заметно провели вниз по его предплечью, затем кисти, сохраняя связь до последней секунды. Теперь он повёл их вперёд, его взгляд снова стал острым и цепким, осматривая коварные каменные плиты и шипы. Ясуо последовал за ним. Его шаг стал увереннее. Большое крыло величественно и надёжно лежало за спиной, и на мгновение он действительно смог сосредоточиться на далёкой, звенящей песне цветов.       И именно эта песня, этот хрустальный звон колокольчиков, зазвучала новой, диссонирующей нотой, едва они приблизились к храму. Нить чистого страха, острая и кислая, тронула край их восприятия. Музыка Сумеречного леса была их путеводителем, и это был крик о помощи, запечатлённый на нём.       Йонэ остановился, подняв одну руку с растопыренными пальцами. Жест был излишним — Ясуо уже замер, склонив голову набок. Переливающиеся узоры на его крыле, казалось, подчинялись его эмоциям, двигаясь и темнея, когда он, прислушиваясь, обращал всё своё внимание внутрь себя. Момент тихой близости исчез, сменившись сосредоточенной интенсивностью их цели.       Нота страха снова дрогнула, слабое эхо, доносящееся из сердца разрушенного храма перед ними. Это был не агрессивный рык гоблина или озорной смешок сбившегося с пути пикси. Это был чистый, неразбавленный ужас чего-то маленького, потерянного и совершенно одинокого.       Йонэ вновь двинулся первым. Шаги стали беззвучными, его фигура грациозно плыла сквозь тени, отбрасываемые разрушенными колоннадами. Ясуо последовал за ним. Его движения были менее невесомыми, но столь же целенаправленными, тихий шелест его огромного крыла был единственным звуком, который он издавал. Они двигались как взаимодополняющие части единого целого: Йонэ, безмолвный стражник, чьи чувства были достаточно обострены, чтобы обнаружить источник любой потенциальной угрозы; Ясуо, сдерживаемый шторм, готовый вырваться на свободу в тот момент, когда угроза будет обнаружена.       Внутреннее святилище храма представляло собой полуобрушенный купол, открытый сумеречному небу. Виноградные лозы, тяжёлые от биолюминесцентных ягод, свисали с открытых рёбер конструкции, отбрасывая мягкое сине-зелёное свечение на мозаичный пол, изображающий какое-то забытое небесное событие. И там, съежившись в центре треснувшей каменной луны, находился источник испуганного звона.       Никса. Крошечный дух воды, обычно представлявший собой перелив смеха и света, теперь был тусклым и дрожащим. Её сущность, которая должна была быть спокойной и чистой, как горный ручей, была охвачена паникой. Она прижимала что-то к груди — маленькую, тусклую жемчужину, пульсирующую слабым, угасающим светом. Вокруг неё воздух мерцал остаточной энергией хаотично созданной, неудавшейся магии.       Йонэ остановился у края мозаики, оценивая. Его острый взгляд окинул тени разрушающегося алтаря и пустые бассейны, некогда наполненные священной водой. Никакой опасности или западни обнаружено не было. Лишь душа, которая от чего-то или кого-то бежала, пока не выбилась из сил.       Следующий шаг вперёд сделал Ясуо. Он знал, что внушительная фигура брата в маске может сильнее напугать существо, уже и так безнадёжно испуганное. Он двигался намеренно медленно, при этом позволяя своему почти всегда напряжённому крылу расслабить тугое сложение, слегка распустив его. Это был жест благих намерений, попытка сделать свой большой, искалеченный силуэт менее угрожающим. Он присел на корточки в нескольких шагах от неё. Окаменевшая рука, обычно сжатая в кулак, легла на колено.       — Малышка, — произнёс он, его хриплый голос смягчился до тихого гула. — Весь Лес звенит от твоего страха. Но теперь ты в безопасности.       Никса вздрогнула, крепче прижимая жемчужину к груди. Из неё донесся тихий тонкий звон.       Со своего поста у входа Йонэ заговорил спокойным и размеренным, но лишённым нежности голосом       — Тебе никто не навредит. Мы — твоё убежище.       Он не приблизился, позволив менее пугающему присутствию Ясуо стать центром её внимания. Тот протянул правую — здоровую — руку ладонью вверх.       — От чего бы ты ни бежала, тебя здесь не найти. Не сейчас, пока мы на страже.       Большие, светящиеся глаза никсы метнулись от лица Ясуо к неподвижному силуэту Йонэ и обратно. Страх в её мелодии начал утихать, успокоенный несокрушимой энергией братьев: защитным присутствием Ясуо и непоколебимым спокойствием Йонэ. Медленно, нерешительно, она повернулась. История начала выливаться не словами, а потоком звенящих нот и проецируемых образов — сокровище, похищенное из Летнего Двора, яростная погоня сверкающих солнечных рыцарей-стражей, отчаянный побег в незнакомые сумерки.       Она показала жемчужину, свет которой начал мерцать. Это был не драгоценный камень, а сердцевина редкого подводного цветка. Она взяла его не из жадности, а потому, что растение умирало, и она надеялась найти почву, где оно могло бы вырасти снова.       Немного напряжённое выражение лица Ясуо смягчилось. Он кивнул, понимая порыв сохранить что-то прекрасное, бороться с тлением. Это чувство было ему хорошо знакомо.       — Твои поиски достойны, — сказал он. — И твои преследователи не имеют здесь власти.       Он обернулся на Йонэ, и между ними, как много раз до, произошёл молчаливый разговор. Йонэ слегка наклонил голову. Согласие.       Поднявшись, Ясуо снова протянул руку, но не для того, чтобы взять жемчужину, а чтобы помочь никсе подняться.       — Пойдем. Хозяин Леса знает тайные места, где могут цвести такие редкие растения. И мы, его слуги, отведём тебя в одно из них.       Облик никсы прояснился, её тревожный звон наконец превратился в тихую, полную надежды мелодию. Она вложила свою крошечную прохладную руку в руку Ясуо, и, когда она встала, Йонэ наконец покинул свой пост. Он не подошёл к ней, а повернулся боком, показав путь и расправив свои крылья ровно настолько, чтобы раздвинуть цепляющиеся лианы.       Дорога, которой они теперь шли, отличалась от их осторожного продвижения к руинам. Никса робко держала руку намеренно замедлившегося Ясуо, пока её крошечное тело всё ещё дрожало от нервного страха, а Йонэ терпеливо вёл их по пути, известному лишь истинно заблудшим и тем, кто их сюда однажды привёл. Они ушли от осыпающихся камней и цепляющихся за ноги лиан, спустившись по гладкому пологому склону, где воздух был тяжёлым от влаги, а журчание воды было постоянным, успокаивающим.       В Сумеречном лесу не было ни залитых солнцем ручьёв Лета, ни замёрзших рек Зимы. Его воды были тайнами, текущими по глубоким руслам сквозь бархатистый мох и корни древних, дремлющих деревьев. Йонэ раздвинул последнюю завесу свисающих лиан, густо усыпанных светящимися цветами-колокольчиками, и открыл место, которое они искали.       Это был грот, скрытый за каскадом воды, таким тонким, что он походил на льющийся туман. Водопад был не стремительным потоком, а прозрачной, шепчущей серебряной вуалью, ловящей отсветы вечных сумерек и преломляющей их в тысячу звенящих радуг. За ним лежал тихий пруд с идеально неподвижной поверхностью, отражающей светящиеся грибы, облепившие стены пещеры, словно звёзды вывернутое наизнанку небо. Воздух был тёплым и густым, напоенным ароматом мокрого камня и цветущего ночью жасмина. Это было место глубокого покоя, тайное сердце, где магия мира сливалась воедино в глубине и тишине.       Крыло Ясуо покорно сложилось вокруг него, когда он отпустил чужую руку и склонился на колени у кромки воды. Никса скользнула в пруд с мягким, благодарным звоном, её фигура приобрела чешуйчатый хвост и озарилась, едва вода окутала её. Она быстро, радостно проплыла по кругу, и её тревожный звон наконец превратился в тонкий, подобный колокольчику звук чистого облегчения.       Йонэ остался стоять у входа в грот, безмолвный, бдительный страж на фоне пелены падающей воды. Его голос, когда он заговорил, был тихим и нес в себе тяжесть закона, правящего этим промежуточным местом.       — Этот источник — родник, — произнёс он, не сводя с никсы прищуренного взгляда. — Его воды хранят память жизни. Твой цветок не найдёт лучшего пристанища.       Ясуо кивнул, сосредоточенно глянув на крошечный дух.       — Махаон не оказывает помощь просто так, — произнёс он. Его тон не был грубым, но звучал твёрдо, словно озвучивая урок, обязанный быть зазубренным и навечно запечатлённым в памяти. — Это святилище — дар. Но все дары в Сумеречном дворе имеют свою цену. Магия этого места — гармония.       Он кивнул на жемчужину, которую она всё ещё сжимала в руке.       — Ты стремилась сохранить жизнь. Это благородная цель. Теперь ты должна обеспечить её. Посади своё семя. Взращивай его. Пусть твоя магия питает его корни. Защищая его, ты защитишь это место. Твоё присутствие станет его духом-хранителем. Твоя песня станет частью его гармонии.       Никса перевела взгляд с серьёзного лица Ясуо на внушительный силуэт Йонэ, и в её сияющих глазах забрезжило понимание. Это было не наказание, это было условие. Миссия.       — Доброта Махаона щедра, — добавил Йонэ. — Но она не безвозмездна. За неё нужно платить не обязанностью, а заботой. Ты была потеряна. Теперь ты найдена. И, будучи найденной, ты станешь маяком для следующей заблудшей души, которая попадёт в этот грот. Ты предложишь ей то же убежище, что мы предложили тебе. В этом и заключается баланс.       Никса слегка приподнялась в воде, крепко держа жемчужину. С торжественным звоном, который был одновременно и клятвой, и песней, она нырнула на золотистое дно озера и осторожно посадила семя, и в этот момент грот озарил мягкий импульс света — новое, нежное биение сердца, вливающееся в ритм здешней жизни.       Она отдала своё сокровище святилищу, и в ответ святилище отдало себя ей.       Удовлетворённый, Ясуо поднялся. Их дело было сделано. Он обменялся с Йонэ финальным взглядом — взглядом, выражающим преданность общему предназначению, — и вместе они повернулись, чтобы уйти.       Проходя сквозь туманную пелену водопада, они услышали лишь песню никсы, уже не испуганную, а чистую и сильную, вплетающуюся в музыку воды и колоколов, словно новая нить в гобелен Сумеречной рощи. Ещё одна утрата была восстановлена. Создан ещё один элемент равновесия. …       Водопадный туман лип к крыльям и оседал на них крошечными каплями-бриллиантами, когда Ясуо и Йонэ погружались в глубокие сумерки Леса. Песня никсы затихла позади, баюкая новый ровный пульс в сердце грота. Успех миссии оставил после себя тишину, но пустил резонанс, который часто заставлял воспоминания всплывать на поверхность. Теперь братья шли не с сосредоточенным намерением, а в привычном, уютном ритме двух существ, давно ставших одним целым.       Ясуо вновь наткнулся на скрытый корень, в этот раз споткнувшись совсем едва, но тут же был заземлён нежным, лёгким как пёрышко поглаживанием крыла Йонэ о его собственное. Постоянная, тихая забота была так же естественна, как дыхание.       Ясуо тихо усмехнулся, звук был резким, но тёплым.       — Всё ещё неуклюжий, — пробормотал он скорее себе, чем брату.       — Твоя благодать всегда была в твоём ветре, а не в твоих ногах.       Подобие шутки замерло в пространстве между ними, и вслед за ним всплыл призрак прошлого, болезненно яркий и резкий.       Их жизнь однажды отравила не грандиозная битва. Это был Пир Осеннего Равноденствия. Воздух благоухал ароматами переспелых фруктов, пряного вина и приторной сладости политической лести. Ясуо и Йонэ, близнецы-жемчужины Осеннего Двора, рождённые из одной куколки, исполняли Танец Падающих Листьев. Их магия представляла собой захватывающую дух синергию: точные, изящные завитки лунного дара Йонэ задавали ритм церемонии, в то время как неистовые, радостные порывы солнечного ветра Ясуо заставляли каскады янтарных и багряных листьев кружиться в сложных, прекрасных узорах вокруг шатра Королевы.       Посланник Летнего Двора, безымянный лорд, наблюдал за происходящим с улыбкой, не трогающей его злых глаз. Сила Лета угасала, а превосходство Осени надвигалось. Его план был не в завоевании, а в унижении. В рукаве ярко-красного одеяния скрывался шип Белладонны, цветка самого глубокого Лета, яд которого был достаточно силён, чтобы убить низшую фейри, и чтобы вызвать схваткообразный, болезненный паралич у высшей — глубочайшее смущение для могущественной Королевы, которая должна была находиться на пике своей силы.       Когда танец достиг своей кульминации, лорд сделал свой ход. Лёгким движением руки он отправил шип в полёт. Это был идеальный удар, невидимый для всех.       Невидимый для всех, кроме Ясуо.       Его магия ветра была не просто силой, которой он повелевал — она была продолжением самих его чувств. Он ощутил чужеродный предмет и злобный замысел, вплетенный в него, едва тот покинул рукав лорда. Не было времени на точность, не было времени на предупреждение. Был только инстинкт.       С его клинка сорвался порыв ветра — не радостный вихрь танца, а грубый, панический и сокрушительно мощный удар чистой защитной злобы. Он подхватил шип в нескольких дюймах от цели и должен был перетереть его в безвредную пыль.       Но страх за свою Королеву, ярость от предательства превратили магию в тупой инструмент. Неудержимый порыв не остановился. Он врезался в шатер Королевы, разрывая шелка и ломая тонкие золотые шесты. Он погасил зачарованные фонари, погрузив двор во внезапную тьму. Он заставил придворных падать, их изысканные одежды были запятнаны вином и грязью. Потрясённый мощью своей же магии, Ясуо приложил все усилия, чтобы перенаправить его в свою сторону, подчинить, утешить. И даже тогда собранный и уверенный Йонэ оказался рядом в считанные мгновения, вскидывая серебристые клинки и принимая удар на себя вместе с братом.       Вернувшийся спустя время свет озарил собой хаос. Королева была невредима, но глубоко потрясена. Её достоинство было разбито в клочья, растоптано посреди руин собственного торжества.       Лорд первым обрёл голос, полный фальшивой тревоги и возмущения.       — Безумие! — воскликнул он, указывая дрожащим пальцем на Ясуо, тяжело дышащего, с гудящими от последствий его силы крыльями. — Осенний Пир обернулся предательством! Он хотел навредить нашей любезной хозяйке!       Обвинение было абсурдным, но оно упало семенем раздора в благодатную почву. Двор, напуганный и униженный, нуждался в виновнике. Всё, что они видели, — это дикая магия Ясуо, вспыхнувшая без предупреждения. Правду — невидимую лучину, акт защиты — было невозможно доказать. Признать это означало бы признать уязвимость Королевы, признать, что убийца из Летнего двора чуть не напал на её собственный двор. Политический ущерб был бы непоправим.       Лицо Королевы Осени, бледное от потрясения, а затем вспыхнувшее от ярости, обратилось к Ясуо. Она видела лишь разрушение, дикость, которой всегда тихо боялась. Доказательство её собственной уязвимости находилось в бардаке вокруг неё, и он был его источником.       — Лорд Ясуо, — её голос был ледяным и громким, прорезаясь через панический шёпот. — Твой ветер — слуга этого двора, а не его хозяин. Эта потеря контроля… это насилие — гниль, поразившая нашу гармонию. Ты изгнан. Ты больше не принадлежишь Осеннему Двору.       Решение было абсолютным. Политически жестоким и совершенно окончательным. Ясуо безмолвно смотрел на свою Королеву, коварно преданный. Он спас её. Он действовал, чтобы защитить, и был наказан за ту самую силу, которая сделала это возможным.       Ясуо знал, что Йонэ встанет рядом с ним. Ожидал, что тот будет спорить, умолять. Но совсем не ожидал того, что произошло дальше.       Йонэ шагнул вперёд, но не обратился к Королеве. Он встал прямо перед Ясуо, повернувшись спиной ко всем собравшимся придворным Четырех Времён года — акт немыслимого неуважения и абсолютной солидарности с «преступником». Его взгляд был устремлён не на трон, а на испуганные, ошеломлённые глаза брата.       — Дерево не может расти, если корни наполовину обрублены, — провозгласил Йонэ негромко, но с абсолютной решительностью. — Куда изгнано моё сердце, туда изгнан и я.       И перед повергнутым в шок двором он не просто высказал своё отречение. Он воплотил его в жизнь. Пугающе легко давшимся ему усилием воли Йонэ позволил яркой осенней магии, окрашивавшей его крылья, иссякнуть и заставить их, могущественных ещё мгновение назад, потемнеть до цвета пепла и скорбного ночного неба. Это был добровольный и жестокий разрыв связи со Двором. Он не ждал чужого решения. Он сделал свой выбор.       Тишина, последовавшая за их изгнанием, была тяжелее любого когда-либо услышанного ими судебного решения. Она была пеленой, окутывающей их привычный мир, пока они, держа спины прямо, уходили от родного ярко-золотого сияния осени в приглушённые серо-голубые тона неизведанных лесов. Предательство холодным камнем легло Ясуо на сердце, но вскоре это стало далёкой болью по сравнению с новым, коварным ощущением, зародившимся в его теле.       Сначала это было просто покалывание, лёгкое онемение в левой кисти, которое он списал на последствия отречения от Осеннего Двора. Он сгибал и разгибал пальцы, пытался стряхнуть неприятное ощущение, не придавая этому никакого значения.       — На улице холодно. Найдём место для ночлега и согреемся, — пробормотал он Йонэ, наблюдавшему за ним с суровым ястребиным вниманием. Под таким его взглядом хотелось признаться во всех преступлениях, даже тех, которые он не совершал.       Но по мере того, как часы сливались в дни, морозное покалывание трансформировалось в жжение, в глубокий, пульсирующий жар, ползущий всё выше по руке, по кости к лопатке. В один из вечеров Ясуо нерешительно взглянул на свою кисть и увидел это: едва заметную черную паутину вен, расползающуюся разлитыми чернилами от крошечной, почти невидимой раны — там, где шип безымянного лорда вонзился в кожу в порыве дикой магии.       — Брат… — голос Ясуо был напряжен, но осторожен. Он нехотя протянул руку Йонэ. Изящные, но мозолистые пальцы мечника теперь были темны, словно отмороженные в вечных снегах Зимнего Двора.       Увидев почерневшее сплетения вен, Йонэ впал в тревожное безмолвие. В тот момент, когда его собственные пальцы коснулись поражённой кисти, он почти вздрогнул. Кожа была сухой, горящей лихорадочным жаром, бывшим отвратительно неправильным и неестественным. Пугающим. Вновь не сказав ни слова, Йонэ почти насильно заставил кривящегося на опеку Ясуо сесть на крупный взбитый корень и встал перед ним на колени, не заботясь о неприятном влажном мхе под собой. Весь его мир тогда сузился до отнюдь не приятно горячей руки брата в его руке.       Йонэ изучал порчу с пылом целителя, маска скрывала выражение его лица, но напряженная линия плеч кричала о страхе. Пальцы, грубые и обычно такие сильные, были лёгкими, будто порхающими над струнами виолончели, когда прослеживали воспалённые дорожки чёрных вен. Он нежно прижал большой палец к центру ладони Ясуо и почувствовал тошнотворное, колющее сопротивление под кожей, ядро ​​живого яда.       — Больно? — спросил Йонэ, хотя уже знал ответ.       Ясуо стиснул челюсти, на щеке дрогнул мускул.       — Жжёт, — уязвлённо признался он. — Как… лёд и пламя одновременно.       Йонэ мерно выдохнул, сдерживая в мгновение вспыхнувшую злость на мир, Ясуо и себя, и начал на пробу массировать горячую ладонь. Его движения были методичными, но выверено настойчивыми. Он двигался от основания к пальцам, пытаясь стимулировать кровообращение и как-нибудь… вытолкнуть застоявшуюся, порочную злобу. Он даже влил в прикосновение свою драгоценную, тяжело восполняемую энергию, то чистое, золотистое сияние осенней магии, которое сама Королева не могла отобрать у него полностью. На мгновение чёрные вены словно отступили, становясь тускло-серыми под натиском силы. Но затем, с яростным шипением, порча в Ясуо дала отпор. Тьма вспыхнула, жадная и торжествующая, отторгая чуждую магию. Волна зудящего жара прокатилась под кожей, и Ясуо зарычал, пытаясь вырвать руку. Это был звук грубой злой агонии.       Йонэ удержал его не силой, а отчаянной, душераздирающей нежностью. Он больше не пытался использовать магию. Движения его пальцев стали медленнее, мягче, превратившись в осторожное поглаживание раздражённой кожи в попытке успокоить боль.       Они ничего тогда друг другу не обещали. Не смели. Лекарства от этой заразы у них не было и не могло быть. Яд лета, усиленный и перекроенный грубой магией осени, был алхимией чистой порчи, и даже придворным лекарям понадобилось бы кто знает сколько времени на поиски противоядия. Йонэ еще долго сидел перед ним, не поднимая головы. Он перестал гладить, растирать вены, просто накрыл его руку двумя своими ладонями.       Прогресс был неумолим. Чёрные вены взбежали по запястью, затем по предплечью. Глубокая, деревянная окоченелость охватила тело, плоть стала твёрдой и неподатливой. Затем пробудилась истинная магия порчи. Она начала питаться дикой магией ветра Ясуо, скручивая и извращая её. Когда-то великолепный багрово-янтарный цвет его левого крыла, и так уже обесцвеченный изгнанием, начал тускнеть еще сильнее. Оттенки стали тошнотворными, потемнели до цвета ушибленной плоти, а затем до скорбного серо-чёрного. Однажды вечером, когда Ясуо попытался растянуть левое крыло, его пронзила жгучая боль. Оно потеряло лёгкость, перестало слушаться Ясуо и вскоре повисло за его спиной мёртвым потяжелевшим грузом.       Йонэ был его постоянной опорой. Когда Ясуо спотыкался, Йонэ был рядом, принимая на себя его тяжесть. Когда холод в руке превращался в сильную, пронизывающую боль, Йонэ разжигал огонь и садился позади него, обнимая в тщетной попытке согреть своим теплом. Он постоянно говорил — не об их изгнании или потерянном доме, а о мелочах. Об узоре мха на камне, о вкусе найденной ими ежевики, о форме облаков. Он строил мир слов, чтобы отогнать тьму.       Но тьма побеждала. Спустя несколько дней и ночей в пути они забрели в глубины Сумрачного леса, в мир теней и шёпота, еще не известный им. Ясуо больше не мог идти. Скверна охватила его плечо, грудь и уже ползла по шее. Дыхание становилось тяжелее с каждым шагом, каждый вдох был неравной борьбой с силой окаменения внутри него.       — Оставь меня, — прохрипел Ясуо однажды вечером, его голос напоминал шелест сухих листьев. Он прислонился к стволу гигантского засохшего дерева, его тело наполовину поглотил серый, прожилковый узор порчи. — Это приказ, брат. Последний, который я тебе дам.       Йонэ даже не удосужился ответить отказом. Он лишь привычно усадил Ясуо между своих колен, прижав его спину к своей груди. Оставшееся правое крыло Ясуо, всё ещё живое затухающим эхом его магии, слабо затрепетало.       — Никогда, — прошептал Йонэ в волосы Ясуо голосом, полным раскрывшегося отчаяния, которое он сдерживал много дней. Его собственные крылья, теперь притуплённые отречением, изогнулись вокруг них, словно тщетный щит против неизбежного. — Моё место здесь. Мой мир здесь.       Другая, пока ещё здоровая, рука Ясуо поднялась, пальцы слабо сжали ткань накидки Йонэ.       — Больно, брат, — выдавил он, признаваясь в муках, которые раньше он был слишком горд, чтобы высказать. — Так холодно…       Йонэ обнял его крепче, нежно покачивая, словно ребёнка. Он шептал в его макушку обещания, которые, они оба понимали, не мог сдержать.       — Я знаю. Я здесь. Ты со мной. Боль пройдёт. Я найду выход. Я никогда не перестану следить за тобой. Спи, Ясуо. Просто спи. Я буду наблюдать.       Только спустя долгое время после этого вечера Ясуо понял, что это должно было стать их прощанием. Не драматичным, но глубоко личным. Ясуо, неудержимая буря, растворялся в объятиях брата. А Йонэ, дисциплинированный страж, был бессилен сделать что-либо, кроме как предложить утешение своим присутствием.       Он держал его всю ночь, чувствуя, как ужасающая тишина сгущается, как тепло вытекает из тела Ясуо. Когда первые мрачные лучи рассвета пробились сквозь искривлённые деревья, слёзы Йонэ наконец упали на серую, окаменевшую кожу щеки брата. Он был один. По-настоящему один.       И тогда Лес ответил.       Это был не звук, а изменение давления. Сам воздух стал тяжёлым, сладким от аромата суглинка и ночных цветов. Из тени между корнями огромной ивы появилась фигура. Он был высоким и худым, его тело, казалось, было соткано из самого леса — кожа, похожая на кору, борода из мха и переплетённых лиан, а глаза выглядели как терпеливая тьма, как глубокое вместилище всей земли. Это был Махаон, древний хоб, хранитель циклов и ткач потерянного и сломанного.       Каждый инстинкт Йонэ, отточенный жизнью, проведенной в страже, кричал об угрозе. В мгновение ока, размытого горем и яростью, он вскинул оружие. Его два клинка, всё ещё хранившие поблекшее сияние осени, обнажились и застыли в оборонительной стойке. Его крылья, потемневшие от отречения, расправились, жалким, пепельным щитом против неизвестности.       — Не подходи, — прорычал Йонэ хриплым, надломленным голосом. Его покрасневшие от слёз глаза всматривались в древнего хоба с вниманием охотника.       Фигура не приближалась. Он просто стоял, равнодушно скользя взглядом по клинкам Йонэ и в итоге останавливаясь на окаменевшем теле в его объятиях. Голос был шелестом листьев, спокойным и величественным, когда он наконец заговорил.       — Бой окончен, маленький страж. Ты уже проиграл. Я здесь не для того, чтобы осквернять. Я здесь для того, чтобы предложить иной финал.       Руки Йонэ дрожали, острия клинков колебались. Истина этих слов была сродни физическому удару. Он проиграл. Он потерпел неудачу. Но что, кроме новой боли, мог предложить этот лесной дух?       — Что ты можешь знать о нашем финале? — выдавил Йонэ.       Махаон заглянул на него не с жалостью, а с глубоким, тревожным пониманием.       — Ты не хотел его отпускать. Твоя любовь была якорем, удерживавшим его дух здесь, даже когда его тело ослабевало, — сказал он, его древние глаза видели всё, — Такая связь — редкая магия. Это семя. Его можно посадить, — Махаон указал скрюченной рукой на Ясуо. — Яд стремился к разрушению. Но природа не знает разрушения, лишь созидание. Он обратил его дикий ветер в камень. Бессмысленный, неуклюжий поступок. Я могу предложить вам преображение. Не исцеление, ибо сделанное не может быть отменено. Но перерождение.       «Перерождение». Слово эхом отозвалось в опустевшей груди Йонэ. Он медленно, неохотно опустил клинки, хотя и не вложил их в ножны. Надежда была опасной, болезненной искрой.       — Перерождение во что? — спросил он язвительным, едва слышным шёпотом. — И какой ценой? Ни при каком дворе ничто не даётся даром.       — Вы оба были изгнаны из сада времён года. Вы существуете между. Это мои владения. А цена — ваши прошлые жизни и… ваша служба. Вы больше не будете принадлежать Временам года. Вы будете принадлежать Пределу, Сумраку. Вы станете хранителями всего потерянного и отверженного, как и вы сами. Ваша служба будет нацелена на равновесие этого промежуточного места.       Йонэ перевёл взгляд с древнего хоба на неподвижное тело брата. Последние следы Осеннего Двора, титулы, слава — всё это обратилось в пепел. Это ничего не значило. Единственное, что имело значение, — это человек, лежащий перед ним, холодный и безмолвный.       Он выронил клинки. Они беззвучно упали на мох.       — Сделай это, — сказал Йонэ, и эти слова были обетом и признанием. — Возьми всё, что нужно. Но верни его мне. И если твои слова окажутся лишь коварной уловкой… что ж. Я вернусь из любой дыры и заставлю тебя расплатиться.       Махаон положил одну руку на окаменевшую грудь Ясуо, а другую — на напряжённое плечо Йонэ.       — Тогда начнём, маленький страж.       Сила струилась из древнего хоба, не золотым светом, а глубокой, пульсирующей энергией живой земли. Она проникала в них не по очереди, а одновременно, единым энергетическим контуром, соединяющим всех троих. Йонэ ахнул, когда она наполнила его — прохладная непомерная сила, одновременно чуждая и знакомая. Крылья на его спине, потемневшие от отречения, начали меняться. Пепельный цвет сменился бархатисто-чёрным, как у полуночного неба, и по ним вспыхнули точки серебристого света, образуя созвездия — карту звёзд, ведущих потерянных во тьме.       Но настоящее чудо происходило с Ясуо.       Мрачная, мёртвая серость окаменения начала меняться. Камень потемнел, превратившись в богатый, отполированный обсидиан, пронизанный нитями расплавленного золота, пульсирующего мягким внутренним светом. Отмеревшие рука и плечо не обрели новую плоть — они преобразились, превратившись в вечную бронированную оболочку из черного дерева и золотистого янтаря, в свидетельство его выживания. Из этой материи начало раскрываться новое крыло, единое, великолепное сооружение. Это было крыло черного махаона, огромное и величественное, его узоры представляли собой резкий, захватывающий дух контраст гагата и мерцающего, переливающегося янтаря. Это была не та пара, с которой он родился, а нечто совершенно новое, рожденное порчей и состраданием.       Мир вернулся к Ясуо не как видение, а как ощущение: глубокий гул, зародившийся в его застывшей груди и вырвавшийся наружу ритмом, бывшим одновременно песней самой земли и его собственным, вновь обретённым сердцебиением. Это была чуждая магия, древняя и спящая, но она не ощущалась как вторжение. Он вдохнул. Это было прерывистое, судорожное усилие, первое расширение лёгких, которые до этого были неподвижны и холодны. Воздух был прохладным, с привкусом мокрого камня и раскрывшихся ночных цветов, и он обжигал чистой, восхитительной агонией возвращающейся жизни. Его тело всё ещё было холодным, окоченевшим, но оставленным жить отступающей смертью. Он чувствовал, как в нём снова начинает медленно, неуверенно течь кровь, как оттаивают мышцы, как слабое, мерцающее пламя магии возрождается в самой глубине его существа.       Наконец, его глаза распахнулись.       Первым, кого он увидел, был Йонэ. Лицо брата было открыто, маска сброшена, и это был портрет, полный абсолютного, опустошающего чувства. Новые слёзы скатились тонкими дорожками по его щекам, а в его покрасневших и широко раскрытых глазах кипела буря недоверия, надежды и страха, настолько глубокого, что он казался еще одним видом агонии. Он застыл, его руки крепко сжимали плечи Ясуо, словно он держал мираж, который мог рассеяться в любой момент.       — Йонэ… — голос Ясуо был хриплым, незнакомым ему самому. Это было первое слово, произнесённое им в мир, который он покинул.       Именно звук его имени, произнесённый тем голосом, который, как он думал, он никогда больше не услышит, нарушил неподвижность Йонэ. Из него вырвался надломленный, дрожащий всхлип. Его хватка усилилась, пальцы впились в плоть Ясуо — живую, теплеющую плоть правого бока и новый, прохладный, отполированный камень левого — словно окончательно убеждаясь в реальности. Он чувствовал этот ужасный холод, всё ещё наполняющий Ясуо, но под ним, словно первый тлеющий уголь после долгой ночи, таилось возвращающееся тепло жизни. Он не обнял его, а просто облегчённо рухнул вперёд, прижавшись лбом ко лбу.       — Ты здесь, — прохрипел он, слова были приглушёнными, молитвой и невозможным фактом. — Ты здесь.       Только тогда Ясуо начал понимать масштаб перемен. Он почувствовал глубокую, непреодолимую тяжесть на левом боку и с усилием повернул голову.       Крыло.       Одно колоссальное крыло цвета беззвёздной ночи, оживлённой узорами мерцающего янтаря, которое, казалось, улавливало и удерживало слабый свет рассвета. Ясуо попытался согнуть его, и обсидианово-золотая конструкция ответила мягким, шёлковым шорохом, звуком необъятной силы, сдержанной в совершенстве.       Он попытался поймать взгляд брата.       — Что… что с нами случилось?       Йонэ наконец отстранился, ровно настолько, чтобы взглянуть на него, и нежно обхватить лицо Ясуо своими ладонями. Его большие пальцы погладили его щёки, прикосновение к ещё прохладной коже согрело её.       — Мы были… преображены, — прошептал он, и его голос набрал силу, полный чудесной убеждённости, — Лес… он дал нам новую цель. Новую форму, — Йонэ выдавил из себя дрожащую, захватывающую дух улыбку. — Твой ветер… он всё ещё здесь. Я чувствую его.       В этот момент, в окружении безмолвных, наблюдающих деревьев и присутствия древнего хоба, прошлое — предательство, боль, надвигающаяся порча — не исчезло. Но его затмила свирепая, сияющая истина настоящего: они были вместе. Они были живы. И они изменились навсегда, два раздробленных осколка слились в более сильное, прекрасное целое. Усыпанные звёздами крылья Йонэ и единственное, великолепное крыло Ясуо были не напоминанием горя, а знамением их выживания и связи, которая не желала разрываться.       Воспоминание об той холодной, каменной тишине, уступившей теплу, на мгновение задержалось дрожью в костях Ясуо. Но настоящее, здесь и сейчас, слишком контрастировало с сокрушительной тишиной смерти. Оно было мягким, мелодичным плеском воды по гладким тёмным камням. Оно было неизменным присутствием Йонэ рядом с ним.       Они не сразу устремились выше по склону или дальше по тенистым тропам в ожидании новой миссии. Вместо этого, словно по негласному общему решению, их шаги направились не прочь от воды, а следом. Ручей, питавший скрытый грот, расширялся здесь, превращаясь в мелкую, кристально чистую речку, прокладывающую путь через поле светящегося мха.       Ясуо первым шагнул в воду, его ступни погрузились в мягкий ил. Прохладный поток обвился вокруг его лодыжек, успокаивая. Он замер, глядя на мерцающее на поверхности отражение — преображенный человек, силуэт которого определяло великолепное крыло, ниспадавшее за ним, словно королевская мантия. Легкая, кривая улыбка тронула его губы. Асимметрия, которая была и осталась борьбой, стала и его силой.       Йонэ последовал за ним. Когда его два крыла сложились за спиной, их звёздные узоры убаюканно померкли в отражённом в воде свете. Он подошёл как всегда бесшумно и встал рядом с Ясуо, ещё не касаясь, но достаточно близко, чтобы край его крыла коснулся крыла брата. Вместе они смотрели на своё объединённое отражение: Однокрылый Ветер и Двукрылый Страж, единое целое, состоящее из двух разных половинок.       Вода шептала вокруг них, смывая оставшуюся пыль руин и призрачную боль прошлого. Здесь, в тихом течении, не было заблудших душ, которых нужно спасти, не было политических интриг, в которых нужно было бы разбираться, только простая, глубокая истина их единения. Именно в эти тихие моменты, между одним призванием и другим, их мир ощущался наиболее полно. Святилище, построенное не из камня и магии, а из безмолвного понимания и любви, победившей саму смерть.       Единственными звуками были тихое журчание воды и далёкий мелодичный перезвон нового хранителя грота. Ясуо задумчиво смотрел, как мимо его ноги проплывает светящийся лист.       — Вода здесь холодная, — заметил Йонэ, его низкий голос смешивался с пением ручья. — Она проникает в сами кости.       Он не отрывал взгляда от окаменевшей левой руки Ясуо, когда говорил.       — Всё не так уж плохо. Холод для меня… привычный.       Это была полуправда. Холод был призраком пережитой им смерти, и он просто научился его терпеть.       Йонэ помолчал немного, а затем тихо сказал:       — Я помню одно место. Горячий источник, недалеко отсюда. Вода согревается сердцем самого леса. Она бы смягчила твои воспоминания, — он снова помолчал, подбирая слова с осторожностью человека, орудующего с хрупким предметом. — Мы могли бы искупаться.       Это предложение, такое простое, вызвало у Ясуо укол лёгкой паники. Его огромное крыло невольно резко зашуршало. Мысль о том, что он погрузится в воду, будет неуклюже спускаться и подниматься по скользким камням, окажется таким беззащитным — даже перед Йонэ, особенно перед Йонэ, который видел его в самый крах, — сжала ему горло.       — Мне… и ручья достаточно, — пробормотал он, избегая взгляда брата и пристально глядя на текущую воду. — Нет нужды играть в горячей луже.       Хриплость в голосе плохо скрывала его смущение.       Йонэ не стал давить. Не так. Он просто переместил вес, отчего его усеянное звёздами крыло ещё плотнее прижалось к крылу Ясуо — ровное, успокаивающее касание.       — Источник уединён. Там нет никаких глаз, кроме моих, — его голос был невероятно нежен. — И я никогда не видел в тебе ничего, что заслуживало бы стыда. Только силу.       Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, словно они были приглашением, а не требованием. Он предлагал не просто купание, а очередной акт принятия, возможность для Ясуо обрести утешение в теле, которое было одновременно его тюрьмой и спасением.       Ясуо глухо, самоуничижительно рассмеялся.       — Ну и? Так хочешь посмотреть, как я барахтаюсь в воде, словно слетевший с ветки птенец, и скольжу по мокрым камням? Уверен, забавное зрелище, — он попытался пошутить, но резкость в голосе выдала его, — Это… вопрос равновесия. На суше это одно. Но в воде, где нет ничего твёрдого… а ещё это, — он неопределённо указал подбородком на свой окаменевший левый бок, — оно не гнётся. Это якорь. Я утону.       Признание было тихим, без тени гордости. Речь шла не о стыде за своё тело, а о досадной, практической реальности.       Рука Йонэ поднялась не к лицу, а к месту, где живая кожа на шее Ясуо соприкасалась с полированным, неподатливым камнем плеча. Его прикосновение было тёплым, резко контрастирующим с вечной прохладой каменной магии.       — Ясуо, — сказал он тоном, не допускающим возражений. — Посмотри на меня.       Когда Ясуо встретился с ним взглядом, лицо Йонэ выражало абсолютную серьёзность.       — Я пронёс тебя через саму смерть. Думаешь, я позволю тебе споткнуться в источнике? — его большой палец провёл по границе между плотью и камнем. — Если ты начнёшь тонуть, я буду тем, кто подаст тебе руку. Если ты поскользнёшься, я буду твоей опорой. Нет ни одной части тебя, которую я не знал бы, ни одной ноши, которую я не разделил бы. Между нами больше не может быть неловкости. После всего случившегося… Твой вес — мой вес. Навсегда.       Эти слова и неизменная любовь, стоявшая за ними, сломили последние остатки сопротивления Ясуо. Напряжение схлынуло с его плеч, и он медленно, смиренно вздохнул. Он наклонился к нему, его здоровая рука накрыла руку Йонэ, лежавшую на его плече, их пальцы переплелись.       — Ну тогда веди, — пробормотал он, и в этих словах звучала мягкая уступка. — Но если я утащу тебя за собой на дно, не говори, что я тебя не предупреждал.       Редкая искренняя улыбка смягчила черты Йонэ.       — Тогда мы утонем вместе, — ответил он, словно это было самым простым и естественным делом на свете.       Пробираясь по скрытым жилам Леса под руководством безошибочного чутья Йонэ, они вскоре прибыли в обещанное место. Это был грот, ещё более уединённый, чем грот Никсы, скрытый за завесой густого плакучего мха, светившегося мягким зелёно-золотым светом. Раздвинув живые завесы, они ощутили волну влажного, пахнущего минералами воздуха.       Источник представлял собой естественный каменный бассейн с такой чистой водой, что та была практически кристально прозрачна, если не считать ленивых облаков пара, поднимающихся над её поверхностью. Дно было вымощено илом и тёмной галькой, блестящей в слабом свете, а горячая вода струилась из расщелины в скале, создавая слабый, постоянно несущийся поток, питавший ручей, который они только что покинули. Воздух гудел от глубокого влажного тепла.       Ясуо стоял на краю, и жар целовал его лицо — резкий и приятный контраст с вечной прохладой леса.       — Место… глубже, чем я ожидал, — признался он тихим голосом.       — Так и есть, — согласился Йонэ. — Жар сосредоточен в самом центре. Мы можем остаться у края, здесь ещё можно достать до дна.       Его руки легли на застёжки собственного одеяния, движения были уверенными и отработанными. Когда тёмные шёлк и жёсткая кожа упали, обнажая торс, его два крыла едва заметно потянулись, мерцая и словно вдыхая влажный воздух, прежде чем расслабленно раскрыться за голой спиной. Затем он повернулся к Ясуо, теребящему край свой накидки, и выражение его лица выразило тихую решимость.       — Позволь мне, — сказал он, и его голос не оставил места для отказа.       Ясуо слегка кивнул, замерев, когда ловкие пальцы Йонэ начали работу. Сначала он помог ему избавиться от слоёв одежды с правого бока, его прикосновения были торопливыми, но почтительными. Затем более сложная задача: аккуратно ослабить путы и броню, удерживавшие окаменевшую левую руку и основание огромного крыла. Руки Йонэ невероятно нежно скользили по стыку живой кожи и полированного камня, следя за тем, чтобы ни один ремень ни за что не зацепился и ничего не стянул.       Наконец освободившись от сдерживающей брони, крыло Ясуо развернулось в полный размер с тихим, шуршащим вздохом. Янтарные узоры засияли, словно распалившиеся угли во влажном сумраке. Тяжесть крыла ощущалась постоянно, но здесь, без ограничений доспехов, она казалась не столько бременем, сколько могущественной частью его истинной сущности.       Йонэ, теперь уже полностью обнажившийся, беззвучно шагнул в воду, и пар окутал его стройное тело. Удовлетворённый температурой и глубиной, он повернулся и протянул Ясуо обе руки.       — Здесь есть выступ, прямо под поверхностью. Можешь сесть.       Ясуо крепко, доверительно сжал его запястья и опёрся на них своим весом, под бдительным (может, немного чересчур) присмотром Йонэ шагнув в источник. Вода была восхитительно горячей. Как и было обещано, вдоль края шёл гладкий, идеально расположенный плоский каменный уступ. Йонэ помог ему спуститься, поддерживая за спину и здоровую руку, пока тот не сел. Горячая вода поднялась ему до груди. Уступ выдержал его вес, а мягкость воды сняла огромную тяжесть с крыла, впервые на памяти Ясуо заставив его чувствоваться почти невесомым.       Он невольно вздохнул, когда жар проник в глубоко застывший, окаменевший бок. Облегчение было настолько глубоким, что почти вскружило голову. Из-под приоткрытых ресниц он взглянул на Йонэ, державшегося наплаву напротив него. Тёмные длинные волосы распустились чернильной тенью над поверхностью и прилипли к лицу, выражавшему глубокое, приятное глазу удовлетворение.       — Видишь? — пробормотал он, нащупав рукой под водой колено Ясуо. — Лес одарил нас всем, о чём только можно мечтать.       Искренняя, непринуждённая улыбка, редкая и прекрасная, тронула губы Ясуо.       — Точно, — согласился он, чуть охрипшим от благодарности голосом. За воду, за тепло и за человека, из-за которого всё это стало возможным.       Долгое время они просто существовали в тишине, нарушаемой лишь тихим звоном капель, падающих в воду с покрытого мхом потолка. Тепло источника сотворило своё волшебство, вымывая вечный холод из костей Ясуо и размягчая жёсткие, затёкшие мышцы плеча. Он откинул голову назад, кладя затылок на гладкий каменный край, и закрыл глаза. Дыхание наконец стало глубоким и ровным. Огромное крыло парило вокруг него. Полупогружённое в воду, оно напоминало большую отдыхающую птицу.       Первым ленивый покой нарушил Йонэ. Он потянулся за мягким пористым камнем и горстью гладкой серой глины, пахнущей чистой землёй и травами, растущими у источника.       — Повернись. Аккуратно, — приказал он, и его голос мягко прошёлся по скалам во влажном воздухе.       Ясуо повиновался, даже не открыв глаз, демонстрируя этим своё абсолютное ему доверие. Сильные и уверенные руки Йонэ начали втирать глину в кожу его спины, тщательно избегая чувствительного основания крыла, где то соединялось с позвоночником. Он с методичной нежностью смывал лесную грязь и пыль руин, его прикосновения были достаточно твёрдыми, чтобы очищать, но достаточно аккуратными, чтобы ласкать. Особое внимание он уделял правой стороне, разминая затекшие мышцы плеча и шеи, которые постоянно напрягались, чтобы компенсировать вес левой руки.       Затем Йонэ переключился на само крыло. Это была более деликатная задача. Его пальцы, скользкие от глины, исследовали замысловатые узоры мембраны, очищая упругие прожилки, пульсирующие мягким золотистым светом. Он обращался с этим великолепным сооружением не как с обузой или уродством, а как с самой священной частью своего брата, стирая следы дневных странствий с его переливающейся поверхности, пока она не засияла в тусклом свете.       Закончив с остальным, Йонэ помог Ясуо сесть. Тот глубоко, довольно вздохнул и расслабленно погрузил податливое тело в мягкую воду, но спустя мгновение лениво пробормотал:       — Твоя очередь, — и потянулся за пористым камнем с явным намерением ответить взаимностью.       Йонэ поймал его запястье, прикосновение было твёрдым, но нежным, и поднёс руку Ясуо к губам, нежно поцеловав костяшки пальцев.       — Отдыхай, — сказал он успокаивающим рокотом. — Ты несёшь на себе достаточно груза.       Он забрал камень из ослабевшей хватки Ясуо и отложил его на уступ.       — Пусть вода сделает своё дело. Просто прими это.       В глазах Ясуо мелькнуло что-то — слабый, давний отголосок необходимости доказать, что он не беспомощен, — но его быстро смыли глубокое утешение и правдивость слов Йонэ. Он устал. Постоянные усилия по поддержанию равновесия, несение физической тяжести своего преображения истощали его.       Так что… он сдался. Снова запрокинул затылок на камни, отпустил здоровую руку лениво плыть на поверхности воды и принялся наблюдать за тем, как Йонэ слаженно начал своё собственное омовение. Не было ни борьбы, ни неловкости. Движения Йонэ были быстрыми и практичными, резко контрастируя с той тщательной заботой, которую он оказывал своему брату. Он с тихой самодостаточностью смывал пыль со своей кожи и бархатной темноты крыльев. Их звёздные узоры мерцали, когда вода скатывалась по ним.       Это не было отвержением прикосновений Ясуо — совсем наоборот. Это была ещё одна форма заботы, дар, позволяющий Ясуо принимать, а не давать, быть свободным от бремени, хотя бы на время стать единственным объектом нежности, не испытывая немедленного давления взаимности. В этом тихом, укутанном паром гроте Йонэ не просто омывал тело брата — он очищал его от необходимости всегда быть сильным, предлагая ему редкую и драгоценную роскошь уязвимости. И Ясуо, окружённый теплом и оберегаемый непоколебимой любовью, наконец позволил себе полностью принять её.       Сейчас он наблюдал. Тело Ясуо обмякло и потяжелело под весом роскоши, которую он так редко себе позволял. Жар растопил последние остатки сопротивления, оставив его в состоянии сонного, плененного благоговения. Его взгляд следил за каждым движением Йонэ не с намерением помочь, а с чистой, неподдельной сосредоточенностью послушника перед священным обрядом.       Он наблюдал за перекатом мышц на спине и плечах Йонэ, когда тот тянулся, чтобы очистить руки. Мощные линии его тела завораживали и кричали о силе, которая раз за разом служила Ясуо единственной опорой. Но то, что совершенно его очаровывало, это крылья.       Когда Йонэ ухаживал за ними, они отвечали на его прикосновение игрой собственной жизни. Крылья были не просто придатками; они были продолжением души. Когда он поднимал одно из них, намокшая бархатная мембрана натягивалась, открывая выгравированные на ней замысловатые серебристо-белые созвездия. В рассеянном свете звёзды словно двигались, их узоры едва заметно менялись в такт движениям мощных мышц, управляющих ими. Ясуо знал каждое созвездие — изгиб «Лучника», острый край «Клинка» — так же хорошо, как вес собственного крыла.       Йонэ провёл кончиками пальцев по передней кромке крыла, ощупывая упругие хрящи. Крылья дрожали от прикосновения — лёгкая, непроизвольная вибрация, говорившая об их чувствительности. Когда он погружал их в воду, чтобы смыть глину, они парили вокруг него, словно две тени, вода скатывалась по бархатистой поверхности, невредимо, словно роса на полуночном цветке. Выныривая, мокрые и ещё более тёмные, они резко, но изящно расправлялись, разбрасывая в воздухе всплеск бриллиантовых капель, а затем с тихим, шуршащим вздохом опускались Йонэ на спину.       Для Ясуо они были самым прекрасным, что он когда-либо видел. Карта неба, которую его брат предпочёл королевству, щит, укрывавший и баюкающий его, символ щемящей, непоколебимой верности. В тихой интимности источников наблюдать, как Йонэ заботится о них, было сродни акту глубокого поклонения. Это было не просто любование плотью и формой, но преданностью, запечатлённой в звёздном свете и бархате. Это было зрелище, наполнявшее Ясуо таким глубоким умиротворением, что малознакомый грот начинал казаться ему домом.       Мир сузился до пара, воды и образа брата. Погруженный в мечтания, наблюдая за крыльями Йонэ, Ясуо ощутил столь сильную и глубокую — глубже, чем горячий источник, — тягу, что в груди заныло. На изнанке воображения родился образ собственных губ, прослеживающих пути, по которым только что прошёлся его взгляд.       Йонэ едва закончил ополаскиваться. Вода всё ещё стекала вниз по его спине тонкими прозрачными ручейками, когда низкий голос Ясуо прорезал тишину.       — Подойди.       Это была не просьба, а мягкий приказ, заставивший Йонэ замереть на долю секунды, прежде чем беспрекословно подчиниться. Он двинулся по воде, разрезая её гладкую поверхность стройным, сошедшим с картин во Дворе телом и опустился между колен Ясуо, опираясь руками на его бёдра. Тёмные глаза с любопытством изучали лицо брата.       — Повернись, — пробормотал Ясуо, его взгляд был заряжен какой-то странной энергией.       Вспышка подозрения, а затем заинтригованной неуверенности мелькнула на лице Йонэ, но он подчинился, повернувшись к Ясуо спиной. Великолепные крылья теперь были полностью открыты ему, так близко, что он чувствовал исходящее от них влажное тепло.       Мгновение Ясуо просто наслаждался этим зрелищем. Затем, с нежностью, он поднял руку и собрал влажные чёрные волосы Йонэ, перекинув их через плечо и обнажив затылок и мощный позвоночник.       Наклонился вперёд. Они никогда такого не делали.       Первый поцелуй был нежным, долгим прикосновением губ к выступающему позвонку у основания шеи. Йонэ, застигнутый врасплох, вздрогнул, трепетный разряд прокатился по всему его телу. Ясуо не остановился. Он продолжил медленное, почтительное погружение, его губы чертили горячую дорожку по выступам позвоночника Йонэ, по упругим мышцам плеч, по широким, прекрасным граням лопаток. Каждый поцелуй был подношением, любованием, безмолвным обетом преданности.       Ясуо чувствовал, как дыхание Йонэ сбилось, как руки крепче сжались на его бёдрах.       Он долго и неторопливо терзал губами нежную после умывания кожу, и только спустя несколько минут, наконец, достиг священного места, где крылья сходились со спиной. Он прижался губами к чувствительной, чуть шершавой коже, ощущая мощную магию, пульсирующую под ней. Йонэ резко вдохнул, его крылья невольно, испуганно затрепетали.       И тогда Ясуо принялся за них.       Он начал с самого основания, где крепкий гибкий хрящ начинал формировать переднюю кромку. Его поцелуи были лёгкими, как прикосновение одуванчикового семечка, тёплой дорожкой по прочному каркасу, поддерживающему бархатистую звёздную ночь. Губы наметили путь вверх по кромке, благоговейно выцеловывая то, что было щитом, утешением, символом дома. Ясуо не спешил, наслаждаясь лёгкой, но ощутимой дрожью, пробегавшей по крыльям при каждом прикосновении, тем, как они трепетали, а затем расслаблялись под его прикосновениями, раскрываясь чуть шире в доверчивом приглашении.       Это был акт интимного общения, язык любви, выраженный не словами, а нежным прикосновением губ к звёздному полотну души брата.       Текстура оказалась совсем не такой, какой Ясуо себе её представлял. Это была не мягкость перьев, не тонкость лепестка, а нечто гораздо более изысканное. Когда его губы касались кромки крыла, хрящ ощущался гладким и упругим, словно полированный рог, а мембрана, раскрывающаяся от него… была настоящим чудом. Она ощущалась как тончайший влажный бархат, россыпь сшитых между собой мельчайших чешуек, которые трепетали от прикосновения его губ и языка. Одновременно невероятно мягкая и слегка шершавая, словно мятая ткань и сахарная пудра. Крылья воина были опьяняюще нежными, и Ясуо вдруг понял, почему Йонэ обращался с ними так бережно. Казалось, они могли помяться от дыхания.       Йонэ пронзила резкая дрожь, словно его коснулись оголённым электричеством. Из горла вырвался сдавленный полувздох, полустон, звук, которого Ясуо никогда раньше не слышал. Руки, упиравшиеся в бёдра Ясуо, снова сжались, костяшки пальцев побелели. Крыло под языком Ясуо мелко задрожало — не лёгким трепетом, а рефлекторным, казавшимся болезненным, но не бывшим таковым спазмом. Это была такая грубая и абсолютная уязвимость, что это ошеломляло. Йонэ, столп дисциплины и контроля, разваливался под этим интимным, чувственным натиском.       Он пытался оставаться неподвижным, Ясуо чувствовал, как напряглась его спина, но это была заведомо проигранная битва. Каждый неторопливый поцелуй, каждое скольжение языка вдоль чувствительных венок крыла, каждое прикосновение губ Ясуо к созвездиям вызывали лишь очередной срыв дыхания, новую беспомощную дрожь. Было ясно, что эти крылья, несмотря на всю их мощь и красоту, были средоточием ощущений, которые Ясуо сам редко, если вообще когда-либо, исследовал подобным образом. Йонэ стал крепостью, чьи скрытые, тайные врата были найдены. Прикосновение было одновременно подавляющим и, очевидно, невыносимо сладким.       Йонэ застыл в таком положении на долгое мгновение, всё его тело стало туго сжатой пружиной. Дыхание было прерывистым, каждый вдох — резким глотком горячего воздуха. Но спустя еще одно губительное прикосновение, с резким, дрожащим выдохом, он наклонился вперёд, вырывая чувствительные крылья из-под губ Ясуо.       Он повернулся.       Его лицо, обычно застывшее в маске безмятежного самообладания, раскраснелось, глаза потемнели и расширились от смеси шока и ошеломлённого возбуждения. На его лице отразилось лёгкое, растерянное смущение, словно его застали за поступком, на который он думал, что никогда не был способен. Вид его такого — непоколебимого Йонэ, полностью раскрепощённого несколькими поцелуями, — вызвал у Ясуо дрожь собственнического восторга. Это было новое зрелище, новый уровень уязвимости, открывшийся даже после всех лет, прожитых вместе, после всей их сотворённой близости.       Сначала Йонэ молчал. Затем глубоко выдохнул, поймал глоток воздуха вперемешку со смешком осознания себя, и сократил небольшое расстояние между ними. Его влажные волосы приятно охладили разгорячённую кожу, когда он прислонился к груди Ясуо и поднял руки, сложив их на его плечах. Они всё ещё слегка дрожали от прошлых прикосновений.       Его голос был низким, грубым, полным ясного бесстыдного намерения.       — Ясуо. Это… то, чего мы хотим сейчас? — это был сугубо практический вопрос — здесь, в воде? — Прошло много времени с последнего раза.       Слова повисли во влажном воздухе, напоминая о времени, полном трудностей и простого стремления к выживанию, которые отодвинули подобные удобства на второй план. Но теперь, когда тепло проникло в их кости, а барьеры между ними были разрушены не только водой, но и этой новой, глубокой близостью, желание вновь стало ощутимым, живым.       Вопрос остался без ответа на несколько долгих мгновений. Практичность вступила в схватку с желанием в сознании Ясуо. Перед глазами пронесся каскад неловких образов: неуклюжее карабканье по скользким камням, раздражающие ограничения окаменевшей руки, неудобные позы, громоздкое присутствие его единственного, но массивного крыла в такой тесной обстановке. Не будет ли это усилие скорее борьбой, чем единением? Часть его, та часть, которая всё ещё сражалась с призраком его прежнего, цельного «я», шепнула, что это всё, возможно, не стоит потенциального разочарования.       Но Йонэ, разгорячившийся, похоже уже принял решение за них обоих.       Он двинулся внезапно с той же непоколебимой уверенностью, которая провела их однажды через изгнание и смерть; мягко помог Ясуо перевести вес на затопленном каменном выступе, устроив его так, чтобы тот сидел лицом к центру, а вода плескалась у его икр. Затем сам устроился прямо перед ним, опустившись на колени в воду. Его тело расположилось между бёдер Ясуо. Поза была интимной и устойчивой, сближая их, но позволяя Ясуо оставаться на месте и не напрягаться.       Руки Йонэ вновь легли на бёдра Ясуо, большие пальцы, словно утешая, поглаживали выступы его тазовых костей. Взгляд был тёмным от возбуждения, но серьёзным и предельно сосредоточенным.       — Позволь мне, — сказал Йонэ низким, звучным голосом, неся в этих словах обещание.       Это простая, но уверенная просьба развеяла последние сомнения Ясуо. В глазах Йонэ не было неловкости и прежнего волнения, только решимость. «Как» не имело значения. Доверие, которое было краеугольным камнем всего из общего существования, теперь вспыхнуло другим, более жгучим пламенем. Сдавшись напору, Ясуо кивнул, протянул здоровую руку, запутался ею во влажных волосах Йонэ и притянул его к себе, приглашая в глубокий требовательный поцелуй. Планирование было закончено. Осталось только оголённое чувство.       Поцелуй не был нежным. Это было жадное, ищущее столкновение губ и языков, выдававшее давно сдерживаемый общий голод. Рука Ясуо сжала волосы Йонэ, заставляя его наклониться ближе, а Йонэ, смакуя, сжал его бёдра. Это была сладчайшая пытка, отчаянное переосмысление вкуса их отношений, безмолвное подтверждение того, что они оба здесь, живые и жаждущие.       Йонэ первым прервал поцелуй. Его дыхание выходило рваными, но сдержанными вздохами, так, словно ему всё это время мешали дышать. Он молчал. Его пристальный взгляд на мгновение задержался на Ясуо, прежде чем он начал погружаться ниже, пока по пояс не опустился в воду.       И тут уже дыхание Ясуо прервалось. Он почувствовал, как рука Йонэ взяла его член, всё ещё мягкий, но уже начавший твердеть в предвкушении того, что должно было произойти. Горячая вода, омывающая их, была шелковистой, невесомой. Кулак Йонэ, влажный и сильный, сжал его и плавно провёл вверх с лёгким, и от того сводящим с ума давлением. Прикосновение, такое знакомое, но в то же время новое после столь долгого времени, послало разряд щекочущего электричества из паха по позвоночнику Ясуо.       Он дёрнулся, резко, непроизвольно вздрогнув, и из его горла вырвался чуть более высокий, чем обычный голос, звук. Голова склонилась, он заёрзал, бёдра рефлекторно толкнулись в плотное кольцо руки Йонэ. Хотелось уязвлённо закрыть глаза и отдаться ощущению, но Ясуо заставил себя посмотреть вниз. Зрелище было одновременно унизительным и яростно возбуждающим. Йонэ, строгий, стоический защитник, стоял перед ним на коленях, в воде, его лицо раскраснелось, но было уморительно сосредоточенным. Весь его мир был направлен на то, чтобы доставить Ясуо удовольствие.       Его рука снова двинулась, мучительно размеренно проводя по всей длине от основания к головке. Тёплая вода распаривала и смачивала кожу, одновременно создавая плавное скольжение и не мешая давящей твёрдости хватки. Прикосновение было пробуждающим, терпеливым уговариванием, которое заставляло дрожь предвкушения бежать по нервным окончаниям Ясуо. Он чувствовал, как член твердеет в руке Йонэ, как кровь приливает, отвечая на зов этого знающего прикосновения.       После ещё нескольких таких томных, совершенных прикосновений, когда Ясуо полностью возбудился, Йонэ остановил руку. Он поднял взгляд, встретившись со взглядом брата. Его глаза, обычно такие спокойные, были озёрами тёмного, тлеющего намерения, губы были приоткрытыми и блестели. В этом взгляде была целая вселенная понимания — долгой засухи, новизны их преображенных тел, абсолютной, непоколебимой решимости преодолеть любую пропасть между ними.       Удерживая зрительный контакт, Йонэ опустил голову.       После всеобъемлющего тепла источника и твёрдости влажной ладони мягкий жар его губ стал шоком. Это был другой, более интимный огонь, шелковистый и куда более совершенный. Он медленно, без колебаний обхватил член Ясуо губами и принял ровно наполовину. Его язык мягко прижался к набухшей венке, пока не посасывая, но широко облизывая. Спина Ясуо выгнулась на каменном выступе, и из него вырвался сдавленный стон. Огромное крыло на левом боку инстинктивно расправилось, его край с мягким всплеском ударил по поверхности воды, а янтарные узоры засияли, словно распалённые угли в тусклом свете.       Это был акт капитуляции и поклонения, признание и дар — всё одновременно. Воспоминания об их первых попытках, целую вечность назад, на залитых солнцем осенних полянах пронеслись в голове Ясуо — искренний, неуклюжий энтузиазм Йонэ, неловкие закашливания, короткие паузы, наполненные смехом. Сейчас всё было совсем не так.       Это был урок контролируемого удовольствия. Йонэ не торопился, его движения были исполнены терпеливого, сокрушительного мастерства. Он не пытался взять в рот и заглотить сразу всю длину. Вместо этого он начал с медленных, глубоких посасываний головки, его язык кружил с точностью, от которой пальцы ног Ясуо поджимались на гладком дне. С мучительной медлительностью он насаживался всё глубже, его губы создавали идеально плотное кольцо, принимая всё большую и большую длину.       Там, куда его рот ещё не мог дотянуться, его рука работала в слаженном согласии. Кулак, все еще влажный и размягчённый от воды, добирал часть у основания в ритм всасывания его губ. Двойное, но единое в своей интенсивности ощущение было ошеломляющим — горячие, упругие щёки и губы Йонэ и твердое, скользящее давление ладони.       Йонэ использовал всё свое тело, задавая темп, его плечи двигались в ритме толчков, а нетронутый член тоже начинал подниматься. Когда он провёл по нему свободной ладонью, тихий, приглушенный стон вырвался из его горла. Звук прошел прямо через Ясуо, и обратное удовольствие заставило того толкнуться бедрами вверх. Йонэ не отстранился. Он быстро приспособился, обе руки переместились обратно на бедра Ясуо, чтобы успокоить. Его глаза закрылись в сосредоточении, с энтузиазмом соглашаясь на эту молчаливую мольбу о большем.       Темп углубился, превратившись в более быстрое, но еще недостаточно изнуряющее нарастание. С каждым новым наклоном Йонэ опускался всё ниже, его горло расслаблялось, принимая член глубже, чем когда-либо прежде. Ясуо мог лишь наблюдать, завороженный и беспомощный, как голова брата опускалась и снова поднималась между его ног. Даже сейчас каждое его движение отдавало какой-то пленяющей грацией. Вверх и вниз. В этом ровном ритме мир сузился до влажного, обволакивающего сжатия и прерывистого звука их дыхания.       Сделав последний сдавленный глоток, Йонэ одним движением взял член во всю длину, уткнувшись носом в тёмные вьющиеся волосы. Горло послушно растянулось и обхватило плоть от головки до основания. Ясуо мог лишь ахнуть, его взгляд затуманился, а пальцы вцепились в камень, когда он почувствовал мягкое горячее сжатие стенок глотки. Он видел напряжение в жилистых мышцах шеи Йонэ, прижатые к спине крылья, абсолютную капитуляцию на его лице, и только нежелание сбить этот уже выстроенный план удерживало его от нетерпеливого толчка глубже.       Йонэ держал его так еще несколько долгих секунд, Ясуо отчётливо ощущал короткие сокращения его горла при инстинктивных попытках сглотнуть или откашляться. Эти микродвижения приятно массировали член, и он почти двинул им навстречу бёдрами, но не затуманенная возбуждением часть разума спросила: не дискомфортно ли Йонэ? Ясуо ждал еще какое-то время, с удовольствием и нетерпением одновременно, но, услышав очередной сдавленный, булькающий звук, всё-таки потянул его за волосы в неуверенном предложении сделать перерыв. Йонэ послушался, плавно отстранившись с влажным чмокающим звуком. Едва его горло выпустило гладкий кончик, он не сдержал тихого кашля на вдохе и густая белёсая ниточка слюны потянулась от его чуть распухших губ к головке, прежде чем прерваться и капнуть в воду. Грудь Йонэ неровно вздымалась, пока он переводил дыхание, его глаза блестели от усилий и желания. Затем, с сосредоточенной, почти ритуальной заботой он снова обхватил рукой налившийся член и несколько раз провёл по нему от основания до кончика. Его прикосновения были твёрдыми, старательными, лишняя смазка собиралась на пальцах и стекала по руке. Это был практичный жест, но в то же время невыносимо интимный. Когда он отпустил, Ясуо почти выдохнул, но голод Йонэ был явно далёк от утоления.       Одним плавным движением он вновь опустил голову, без каких-либо прелюдий и предварительных посасываний заглотив член целиком.       Возобновившееся горячее давление после нескольких секунд на куда более прохладном воздухе было чем-то диким. Ясуо дёрнулся всем телом, так, словно его прошил разряд молнии, колени подпрыгнули, и лёгкая волна ударилась о камни. Рука снова метнулась к волосам Йонэ, кулак сжал тёмные пряди не для того, чтобы направить, а для того, чтобы удержать их обоих от натиска приблизившегося оргазма.       — Йонэ!.. — выдохнул Ясуо, и это имя прозвучало одновременно мольбой и предостережением, — …Боги, я… если ты продолжишь… я кончу, — ему было трудно контролировать голос, бёдра дрожали от желания начать толкаться. — Тебе не нужно… напрягать себя.       В ответ Йонэ лишь сжал губы в тугое кольцо и прошёлся по всей длине, медленно и намеренно, вверх и вниз, вырвав из Ясуо ещё один сдавленный звук, прежде чем выпустить его с тихим хлюпаньем. Он не отстранился. Вместо этого наклонил член чуть вперёд и прижался горячей щекой к пульсирующей плоти. Он провёл так мгновение — жест поразительной нежности посреди плотского наслаждения, — затем наклонился и мягко поцеловал в самое основание, прямо у соединения с бёдрами — место настолько чувствительное, что Ясуо содрогнулся.       Йонэ поднял взгляд, в глазах горел тёмный, собственнический огонь. Голос был хриплым, лишенным всего, кроме решимости.       — Тогда предупреди меня, — сказал он, и его слова прозвучали тихим приказом в распаренном воздухе. — Просто скажи, когда будешь близко.       Разрешение, безграничное доверие и необузданное желание, звучавшие в этих словах, окончательно разрушили самообладание Ясуо. Кольцо в его животе сжалось до мучительно-сладкого предела.       Йонэ тоже, наконец, отбросил всякое самообладание и, вновь склонившись, задал быстрый, почти карающий (то ли собственное горло, то ли член Ясуо) темп, качая головой с намеренной точностью. Вниз, пока нос не коснулся волос, а кончик не уперся в заднюю стенку глотки. Вверх, пока между губами не осталась только скользкая горячая головка, а язык неспешно не коснулся щели, уже выпустившей первую каплю предсемени. Затем снова вниз, и снова вверх…       Долгий дрожащий выдох сорвался с губ Ясуо. Влажные волосы упали ему на лицо, когда он склонил голову и в который раз за момент сегодняшней близости взглянул, заворожённый и ошеломлённый, на то, как его великолепно-красивый брат с отчаянной, жадной энергией работал губами, руками и языком над его собственным удовольствием. Это одновременно шокировало и возбуждало.       С этого ракурса открывался вид на столь же священную, сколь нечестивую картину. Макушка Йонэ, обычно гордо поднятая, была склонена в пылком сосредоточении, тёмные, влажные от пота и пара волосы липли ко лбу, раскидистая линия его плеч была напряжена от усилий, а его крылья… эти великолепные, усыпанные звёздами полотна, больше не были расправлены. Они были плотно прижаты к спине, бархатные перепонки дрожали от силы движений, их передние края острыми, напряжёнными линиями спадали вниз по позвоночнику. Вода плескалась у его поясницы там, где крылья соприкасались с поверхностью. Безупречная грация, извращённая необузданная потребность… идеальная статуя, ожившая от отчаянного, человеческого голода. Сердце Ясуо ныло от любви и почтения к этому человеку, который был одновременно его непоколебимым защитником и, в этот момент, его самым прекрасным и развратным просителем.       Спираль внутри него — когда-то медленно нарастающая теплота — теперь превратилась в туго скрученную пружину чистого, раскаленного добела напряжения.       Каждое глубокое, сопровождающееся чмоканием погружение, каждый плавный рывок вверх всё туже натягивали внутренности, безжалостно толкая Ясуо к краю. Его бёдра начали двигаться мелкими, беспомощными рывками, подстраиваясь под задаваемый Йонэ ритм. Рука сильнее сжала тёмные волосы, пока он пытался обрести контроль, собраться с мыслями, чтобы произнести предостережение, о котором просил брат.       Но, затерявшись в нарастающем потоке, балансируя на этой изысканной, полубезумной грани, Ясуо лишился последних остатков самообладания. Рука в волосах Йонэ, служившая до этого точкой заземления, изменила своё предназначение. Пальцы растопырились, и он крепко прижал ладонь к макушке — не лаская, а удерживая голову на месте.       Низкий звук зарокотал в груди Ясуо, когда он чуть изменил наклон бёдер и, слегка приподняв их над выступом, толкнулся неглубоким, проверяющим движением в тепло напряжённого горла. Не встретив сопротивления, он начал двигаться, сбито, но для начала поверхностно, пробуя лимиты — свои и брата. Йонэ отреагировал мгновенно. Его руки, сжимавшие бёдра Ясуо, изменили хватку, пальцы надёжно и почти болезненно впились в мягкую плоть ног. Горло податливо раскрылось, он расслабил челюсть и полностью замер, добровольно став сосудом, источником тепла и трения, которым Ясуо мог пользоваться.       Ободренный, движимый первобытной потребностью, какую редко по-настоящему испытывал, Ясуо двигался всё глубже и сильнее. Мир постепенно растворялся в скользких влажных звуках его толчков, в ощущении мягких волос Йонэ под ладонью, в виде собственного члена, снова и снова исчезающего между этими ни раз зацелованными им самим губами. Йонэ не двигался, его горло инстинктивно сжималось, пытаясь сдержать вторжение, но этим лишь сильнее распаляло возбуждение Ясуо. Единственным намёком на дискомфорт были невольные слёзы, навернувшиеся в уголках глаз, но даже они были рождены лишь физическим напряжением.       Звуки были непристойными и от того восхитительными. Влажные, булькающие вздохи сопровождали каждый глубокий, энергичный толчок и наполняли собой слух Ясуо. Этот ритм был молотом, бьющим по наковальне его возбуждения. Дыхание совсем сбилось, на лбу и быстро вздымающейся груди выступил тонкий блеск пота, смешиваясь с паром и брызгами воды. Кожа на лице горела.       Ядро в низу живота было катушкой раскаленной добела проволоки, натянутой до абсолютного предела. Он был близко. Так близко, что мир сузился до сотни булавочных уколов по всему его телу.       В тот самый момент, когда возбуждение достигло пика и оргазм был готов разобрать его на части, Ясуо каким-то образом вернул себе проблеск ясности. Сквозь ослепляющую дымку наслаждения в его сознании мелькнуло воспоминание о словах Йонэ — «предупреди меня».       — Йонэ… я…! — выдохнул он, слова были напряжённым тревожным обрубком. Его рука, всё ещё лежавшая на голове Йонэ, попыталась освободить себя от этого сокрушительного жара и оттолкнуть его, дать ему возможность отстраниться.       Но Йонэ отказался.       Вместо того, чтобы отступить, он удержал голову на прежнем месте и издал низкий решительный звук, пуская вибрацию по чувствительной плоти Ясуо. Я знаю. Позволь мне.       В этот ошеломляющий момент Ясуо почувствовал, как горло Йонэ намеренно расслабляется, открываясь ему, готовясь принять его полностью.        С губ Ясуо сорвался прерывистый полупротестующий стон, когда его тело содрогнулось.       — Н-нет! — попытался он, но было слишком поздно. Оргазм догнал его, и Йонэ двинулся вперед, добирая последний дюйм. Ясуо почувствовал, как головка его члена ударила в сжимающуюся заднюю стенку горла, и замер на одну вечную секунду. Его спина резко выгнулась над камнем, единственное крыло расправилось во весь свой великолепный размах, ударив о поверхность воды, и он кончил. Йонэ плотно обхватил его губами и принялся старательно сглатывать, пульс за пульсом, капля за каплей. Толчки замедлились до поверхностных, беспомощных рывков, пока они оба преодолевали бурю, полностью и окончательно их развалившую.       Йонэ не сразу отпустил его. Он держал его там, глубоко, проводя сквозь последние содрогания. Его горло размеренно, почти нежно работало, выжимая из него последние капли оргазма. Ясуо чувствовал, как слабая пульсация его члена отдается афтершоками по тугому каналу горла Йонэ.       Все чувства растворились в истоме. Приятная, невесомая тьма затягивала его сознание. В этом парящем, полубессознательном состоянии существовало только влажное, горячее ощущение рта Йонэ вокруг него и звуки — мягкие, плотные, безошибочно узнаваемые глотки, которые, казалось, отдавались в каждом его нерве.       Последняя ленивая волна оргазма достигла Ясуо и, наконец, оставила его бескостным, приятно опустошённым. Несколько секунд, а может, и минут — время потеряло всякий смысл — он просто существовал, раскинувшись на каменном выступе, его тело плыло, разум был блаженно безмолвным.       Неторопливо, осторожно Йонэ выпустил его. Ясуо услышал, как он сделал глубокий, прерывистый вдох, а затем влажно кашлянул, когда головка наконец выскользнула из горла. Потеря контакта была лёгким шоком, прохладный воздух шёпотом прошёлся по его сверхчувствительной коже.       Ощущения возвращались медленным приливом: плеск воды у ног, шершавая текстура камня под ладонями, тягучая, но приятная боль в не до конца расслабившихся мышцах. Он был совершенно измотан, и в тишине после этого остался только глубокий, гудящий покой пресыщения и человек, стоящий перед ним на коленях, который и дал ему это всё.       Блаженная пустота отступала и отступала, и вслед за её уходом постепенно возвращалось физическое осознание. Сначала это было тепло, разливающееся под кожей лица и шеи, предательский румянец напряжения; затем не только плеск, но и шёлковые касания воды на голой коже, а затем и полное, абсолютное ощущение обнажения своего тела.       На освобождённый от дымки секса разум обрушилось воспоминание. Глубокие толчки, гортанные звуки, ощущение освобождения, пульсирующего глубоко в горле Йонэ, глотки…       Волна обжигающе-невыносимого стыда нахлынула на него, такая сильная и внезапная, что глаза раскрылись. Одно дело — потерять контроль в пылу страсти; другое — осознать, насколько ты был… поглощён этой потерей. Уязвимость, грубая, почти унизительная близость… чувство такое, словно с него содрали кожу. Из-за этого странного, внезапно выродившегося из удовольствия контраста ему захотелось погрузиться в воду и позволить течению стереть любые следы.       Вздох вырвался из его груди. Он поднял руку, прикрывая глаза.       — Боги… Йонэ… — прохрипел Ясуо, слова были полны такого унижения, словно он извинялся за преступление. — Я… тебе не следовало…       Йонэ выгнул бровь, двинувшись. Он поднялся из воды, всё ещё чуть сбито дыша, и ласково, но твёрдо убрал руку Ясуо от лица. В его выражении не было ни отвращения, ни осуждения, скорее снисходительная незлая ирония.       — Посмотри на меня, — мягко приказал Йонэ и обхватил подбородок Ясуо, поглаживая большим пальцем его пылающую щеку. — Чего ты стыдишься? То, что твоё, — моё. Всё. Твоё удовольствие, твой контроль… это принадлежит мне так же, как и тебе. В этом нет ничего постыдного.       Слова Йонэ были лекарством, логической истиной, которую он был в состоянии постичь, но само тело всё ещё сомневалась. Последствие кульминации превратилось в чисто физическое — нежное, угасающее тепло внизу живота, резко контрастирующее с острой, почти болезненной чувствительностью его теперь уже обмякшего члена. Он понимал, что имел в виду Йонэ, но этот особый привкус уязвимости ощущался новым и пугающе глубоким, оставляя его таким эмоционально обнаженным и беззащитным, каким он не был во время любой их сексуальной близости.       Ясуо прерывисто вздохнул, уже не прячась за рукой, но всё равно держа глаза закрытыми.       — Я просто… мне кажется, что я тебя использовал, — пробормотал он половинчатое признание. Объяснить все оттенки своих чувств сейчас казалось невозможным.       Из Йонэ вырвался тихий, недоверчивый звук — не совсем смех, а скорее насмешливый вздох. Он двинулся ещё ближе, почти вставая в полный рост над сидящим на выступе Ясуо, и крепко обхватил его лицо ладонями, заставив смотреть.       — Использовал меня? — переспросил Йонэ дерзким шепотом. Он наклонился, коснувшись губами уха Ясуо. — Мой дорогой брат, если ты думаешь, что это ты меня использовал, то твоя память тебе изменяет. Это я разорвал тебя на части. Каждый твой звук, каждое дрожание… это было моей работой. Не путай мою службу с твоей победой.       Резкий, собственнический ответ, так непохожий на обычный безмятежный тон Йонэ, вызвал в Ясуо новый, совершенно иной жар. Это был восхитительный шок, который мгновенно пошатнул его напряжение. Из него вырвался вздох, наполовину всхлип, наполовину смех. Абсурдность происходящего, чистая, непоколебимая преданность, выраженная в столь непочтительных выражениях, смыли стыд, оставив лишь остатки неловкости и усталую благодарность. У него не было слов, чтобы ответить, лишь неуверенная улыбка и отведённые в сторону глаза. Нужно было хотя бы поцеловать Йонэ, но увиденные ранее ракурсы были слишком живы в воображении.       По мере того, как накал момента начал утихать, дал о себе знать другой, более обыденный дискомфорт. Глубокое покалывающее онемение от долгого сидения на каменном выступе всё это время распространялось по ягодицам и мышцам ног. Это ощущение было неприятным, но успокаивающим, почти комичным противовесом только начавшему отступать потрясению.       Ясуо неловко пошевелился, вернее, попытался, и по его лицу пробежала тень, когда кровь тысячью крошечных уколов прилила к онемевшим тканям. За этим ощущением последовало вновь приобретённое, словно после райского сна, осознание своей физической ограниченности и неспособности долго находиться в любых, хоть сколько-нибудь экстремальных позах.       Йонэ, никогда не упуская ничего из виду, заметил это. Не меняясь в лице, он поправил положение рук и осторожно подхватил Ясуо под рёбра.       — Давай, — приказал он, и тон его теперь был бесстрастным и практичным. — Отпусти. Вода тебя удержит.       Йонэ помог Ясуо оттолкнуться от уступа и мягко опуститься в источник. Внезапное освобождение от давления твёрдой поверхности стало огромным облегчением. Вода обняла его выжатое тело, когда он погрузился и вытянул ноги. Затекшие мышцы спины и бёдер запротестовали движению, а затем медленно, по-приятному болезненно расслабились. Обыденная физическая сторона его дискомфорта — боль от неподвижности, протест сведенных мышц — каким-то образом утешала. Это было реальное, осязаемое ощущение, на котором можно было сосредоточиться и которому можно было найти решение. Оно вытягивало его из водоворота непонятных эмоций и возвращало в простую, исцеляющую реальность теплой воды и постоянного присутствия брата.       Они устроились на низком берегу, где вода доходила им до груди и позволяла сидеть на мягком илистом дне. Ясуо прислонился к пологому склону, глубоко дыша и пытаясь унять участившееся биение сердца и вихрь мыслей. Жара действовала успокаивающе, а невесомость была благословением.       Йонэ был рядом, медленно, отсутствующе поглаживая большим пальцем напряженную мышцу здорового бока Ясуо. Убедившись, что всё в порядке, он отвернулся и взглянул на их отражение в спокойной воде, небрежно вытер уголок рта тыльной стороной большого пальца, а затем провёл по влажным, растрепавшимся волосам, откидывая их со лба несколькими отработанными движениями.       Ясуо наблюдал за ним, и его захватывало новое благоговение. Даже сейчас, после… этого… Йонэ был спокоен. Его дыхание выравнивалось, осанка выпрямлялась. Он не выглядел потерянным или сбитым с толку возбуждением, как тогда, когда Ясуо ласкал его крылья. Он выглядел… удовлетворённым. Не было ни малейшего смятения, никакой видимой потери контроля. Йонэ был всё той же непоколебимой опорой, даже несмотря на то, что запах их близости всё ещё чувствовался в воздухе.       Очевидная, но от того не менее внезапная мысль осенила Ясуо, и иной жар разлился по его щекам.       Йонэ.       Собственное удовольствие Ясуо было эгоистичным и всепоглощающим. В своём безумном порыве он брал и брал, потерявшись настолько, что забыл о негласном правиле их отношений.       Он опустил взгляд. Ему не нужно было видеть, чтобы знать, что под поверхностью воды член Йонэ всё ещё был твёрдым, нетронутым и неудовлетворённым.       Стыд вернулся, но теперь он был другим — не жарким приливом уязвимости, а холодным и тяжёлым камнем эгоизма. Он взял всё и ничего не дал взамен.       Эта мысль переросла в вспышку тревоги. Йонэ ждал? Надеялся на ответную реакцию, которую Ясуо, измученный и сверхчувствительный, был физически неспособен дать?       — Йонэ, — начал он, его голос сдавило от нового нервного напряжения. Рука дёрнулась в воде в неловком, неопределенном жесте, — Ты… я имею в виду, я должен тебе… — слова застряли в горле. Он не мог предложить то, чего не мог дать прямо сейчас. Разочарование от собственных ограничений, как старых, так и новых, терзало его. — Я… не смогу снова. Не сразу.       Он приготовился к обиде, к проблеску разочарования в глазах Йонэ. Но этого не произошло.       Йонэ вопросительно посмотрел на Ясуо, и выражение его лица смягчилось, сменившись на что-то похожее на лёгкое веселье. Он издал тихий, хриплый звук, едва ли смех, и спросил:       — Это то, что тебя сейчас беспокоит? — в его голосе слышалась нежная, странно успокаивающая снисходительность. — Нестрашно, если не сможешь.       Йонэ двинулся, устраиваясь рядом с Ясуо на илистом берегу, их плечи соприкоснулись.       — Я потерплю, — сказал он ровным голосом, и таким же точно голосом добавил: — Или сам позабочусь о себе, а ты посмотришь.       Предложение было высказано с такой простой, бесстыдной практичностью, что Ясуо остался полностью обезоружен. Не было никакого давления, никаких ожиданий, лишь возможность продолжения их близости, неважно в какой форме. Всё-таки их связь не гроссбух долгов и платежей, а гибкое, постоянно меняющееся партнёрство, где любые потребности удовлетворяются без осуждения.       Мысль о том, чтобы Йонэ просто перетерпел своё желание, была немедленно отвергнута Ясуо. А вторая возможность… Йонэ ласкает себя, доводит до оргазма, пока он смотрит… это была новая, глубоко соблазнительная идея. Они всегда так или иначе касались друг друга во время секса. Возможность стать единственным зрителем личного удовлетворения Йонэ казалось интересным видом близости, которого они никогда не практиковали. Но…       …не сейчас. Не тогда, когда Ясуо чувствовал себя таким уязвимым и обязанным. Он не мог просто смотреть. Он должен был дать.       Его разум, всё ещё затуманенный, но обострённый отчаянной потребностью ответить взаимностью, лихорадочно перебирал варианты. Здоровая рука могла предложить ласку, но этого будет позорно мало. Он мог попробовать встать перед Йонэ на колени и точно так же использовать рот, губы, язык… но он был недостаточно умелым любовником для таких искушений — это будет скорее жалко, чем возбуждающе. А пытаться заставить своё тело достичь второго пика было гиблым делом, Ясуо слишком хорошо это знал. Его хватило бы на минуту, и даже от одной мысли об этом его нервы протестующе покалывали.       Верное решение пришло само собой — способ объединить намерение с возможностями.       Он решительно потянулся к Йонэ и схватил его запястье, притягивая к себе.       — Нет. Я не позволю тебе остаться ни с чем после того, что ты мне только что дал.       Его губы коснулись кисти, горячо поцеловав костяшки пальцев.       — У меня есть руки, — продолжил Ясуо, и его лицо тронула кривая, самоуничижительная улыбка. — Ну. Рука. Прекрасная рука. И я могу многое с ней сделать.       Он позволил этому недвусмысленному предложению заполнить узкое пространство между ними, и почти смехотворно робко добавил:       — Если ты этого хочешь…       Знакомый, редкий и потому сокрушительно притягательный блеск вспыхнул в глазах Йонэ — искорка тёмного, понимающего веселья. Он намеренно опустил ресницы, и его голос превратился в низкий гул, лишенный какой-либо уязвимости и полный лишь чистого, заинтригованного вызова.       — И что именно? — спросил Йонэ так, словно ему предлагали не секс, а новую стратегию боя.       Воодушевленный интересом, Ясуо попытался усадить его к себе на колени в желании обнять и прижать к себе. Но Йонэ воспротивился лёгким, но уверенным нажимом. Ухмылка тронула его губы.       — Учитывая твоё состояние, брат, лучше тебе не пытаться нести на себе ещё и мой вес, — практичность в его голосе разбавилась ноткой поддразнивания.       Вместо этого он с плавной грацией взял позу под контроль: устроился в иле, снова на коленях прямо между раздвинутыми ногами Ясуо, и прижался грудью к его груди. Этим движением Йонэ оказался чуть выше, его лицо теперь смотрело сверху вниз на лицо брата, вода плескалась у его пояса.       Взгляд Ясуо опустился на зарывшиеся в мягкую прибрежную грязь колени Йонэ, и слабая, задыхающаяся шутка сорвалась с его губ:       — Ты сотрёшь себе колени нашими играми.       Ухмылка Йонэ стала чуть шире.       — Небольшая цена, — ответил он, и его голос упал до интимного шепота. Когда он наклонился, их дыхание смешалось. Тела снова прильнули друг к другу: грудь Йонэ была тёплой и твёрдой напротив мягкой груди Ясуо, член настойчиво давил на его живот.       Их губы снова встретились, но лихорадочная жажда исчезла, сменившись ленивым исследованием. Это было медленное, поверхностное знакомство, новое открытие форм друг друга, прерываемое лишь общими вдохами. Следуя томному ритму их отрывистых поцелуев, рука Ясуо начала свой собственный путь.       Она заделала сосок, скользнула по груди Йонэ, ниже, по очерченным линиям пресса, пока пальцы не нашли разгоряченный член между ними. Он лишь слегка обмяк, все еще налитый и жаждущий. Йонэ тихо, благодарно вздохнул в поцелуй, его бедра начали плавно вращаться, потираясь о чаще, чем раньше, вздымающийся живот Ясуо, приглашая его к действию.       И Ясуо не стал медлить. Его прикосновение, уверенное и любопытное, скользнуло дальше. Он почти дразня прошёлся по всей длине члена, ниже… пальцы пробежали по чувствительной коже внутренней стороны бёдер, вверх по впадине в паху, обогнули выступающую косточку и скользнули дальше, вниз по пояснице. Ясуо обхватил рукой упругий изгиб ягодиц Йонэ, притягивая его ближе и углубляя трение. Это было удивительно собственническое прикосновение, молчаливое обещание того, что он полностью увлечён возвращением недавно полученного удовольствия. Ленивые поцелуи продолжались, но скрытое за ними желание обострилось, теперь сосредоточенное лишь на мужчине в его объятиях.       Ясуо ещё мгновение продолжал своё исследование, скорее для собственного удовольствия разминая ягодицы Йонэ, прежде чем его пальцы неторопливо скользнули в расщелину между ними. Он нащупал тугой вход, но пока не стал давить. Вместо этого нежно обвёл его подушечкой среднего пальца, отчего мышца напряглась.       Йонэ прервал их поцелуй, сжав губы и прижавшись лбом ко лбу Ясуо, но не отстранился. Его самообладание, хоть и чуть расшатанное долгим, не разряженным возбуждением, оставалось незыблемым. В его голосе не было уязвимости, лишь то же тёмное, дразнящее веселье, теперь сдобренное вызовом.       — Понятно, — пробормотал Йонэ, его дыхание обожгло губы Ясуо. Он едва заметно пошевелил бёдрами. — Тебе придётся очень постараться.       Перчатка была брошена. Речь уже не шла только о взаимности — это была игра, испытание терпения и мастерства. Йонэ бросал ему вызов, чтобы он разорвал этот раздражающий контроль, чтобы одним лишь решительным движением руки довел его до изнеможения. Искра соперничества вспыхнула в животе Ясуо, смешиваясь с кипящим желанием. Он принял вызов с тихой усмешкой, не прекращая размеренного кругового движения пальцем.       Ободренный, Ясуо легко сжал нижнюю губу Йонэ своими, облизал и, не отрывая языка от кожи, провёл влажную, горячую дорожку по подбородку, вниз, по жилистой линии шеи. Он намеревался изучить каждый дюйм его тела, но, едва язык коснулся ключицы, рука Йонэ сжала его волосы — безболезненно, но с неоспоримой властностью — и заставила поднять голову.       Ясуо взглянул на него, в глазах читался вопрос. Йонэ смотрел на него сверху вниз, выражение его лица было томным, почти скучающим, но глаза горели угольками.       Другой рукой он схватил Ясуо за запястье, то самое, которое дразнило его, и отдернул. На какой-то щемящий момент Ясуо подумал, что его отвергают. Но Йонэ лишь поднял руку к своему лицу.       Ясуо ответил неуверенной шуткой, пытаясь так защититься от странного, напористости жеста.       — Нравится тянуть в рот всё подряд? — прохрипел он. Эта мысль спровоцировала другую: они целовались. Этот самый рот, этот самый язык… и сейчас — эта самая рука. Круг их близости был настолько полным, что кружилась голова.       — Возможно… — протянул Йонэ, не отрывая взгляда от Ясуо… — Возможно, мне нравится вкус нас вместе.        …и взял в рот два пальца.       Его язык, влажный и ловкий, обвился вокруг, облизывая их с медленной, чувственной тщательностью, которая была гораздо более интимной, чем любой поцелуй. Он посасывал фаланги, прикрыв глаза, и Ясуо мог лишь со стыдливым удовольствием наблюдать, как его брат боготворил ту самую руку, которая только что его исследовала. Это был акт грубого, почти первобытного владения, притязания, не оставляющего места для сомнений относительно того, кто кому принадлежал.       Йонэ делал это совершенно нарочно. Это было представление, преднамеренный акт соблазнения, призванный полностью сбить Ясуо с толку. Он медленно, почти скрупулезно облизывал пальцы, раздвигая их, обсасывая мозолистые подушечки и уязвимые пространства между фалангами. И всё это время его тёмный взгляд из-под достаточно длинных ресниц не отрывался от Ясуо, наблюдая за каждой вспышкой реакции, за каждым беспомощным движением.       Дыхание Ясуо стало прерывистым, грудь быстро поднималась и опускалась. Смесь смущения и возобновившегося возбуждения образовала мощный коктейль. Знакомое тёплое напряжение снова начало сжиматься внизу живота, предательский отголосок недавнего оргазма. Было слишком рано, нервы всё ещё были обострены, но тело против воли реагировало на откровенную похотливость этого зрелища.       Йонэ, конечно же, заметил. Он отпустил пальцы Ясуо с мягким, чмокающим звуком, поднёс всю ладонь к губам и оставил долгий поцелуй в её центре. Прижав руку Ясуо к своей щеке, он наклонил голову, и в его глазах мелькнул блеск чего-то, похожего на надежду.       — Ты уверен… — начал Йонэ, и его голос, касаясь кожи Ясуо, отдался в нём дрожью, — …что ты не сможешь второй раз?       Ясуо с трудом сглотнул, горло пересохло.       — Если я… если я начну, — пробормотал он. Ощущение было одновременно постыдным и странно интимным, — это будет быстро… и бесславно. Так что нет. Не смогу.       Признание его физических ограничений повисло в воздухе, отрывая новый слой уязвимости. Насмешка Йонэ смягчилась, превратившись во что-то более тёплое, более по-светлому собственническое. Ему дали честный ответ, а осознание этой силы — силы, способной снова подвести Ясуо так близко к краю без особых усилий, — само по себе явно приносило ему удовлетворение.       Йонэ принял это лёгким, понимающим кивком, надежда в его глазах сменилась тлеющим огнём вызова. Он вернулся к делу, но намерение изменилось — теперь оно было практическим — и снова взял пальцы Ясуо в рот, сосредоточенно вылизывая их языком, покрывая обильным, скользким слоем слюны. Удовлетворившись, он отпустил их, и те влажно блеснули в тусклом свете грота.       Это зрелище и внезапная прагматичная перемена вызвали в затуманенном сознании Ясуо новую мысль. Он всегда удивлялся тому, что из них двоих Йонэ был более… ненасытным. Более творчески похотливым. В первые дни исследования этого нового измерения их связи, когда они изучали ещё только азы географии тел и душ друг друга, именно Йонэ всегда привносил что-то новое и шокирующее в их близость. После очередного такого раза Ясуо оставался ошеломлённым, неподвижно лежащим, уставившись в полог из листьев или каменный потолок какого-нибудь тайного убежища. Его разум и истерзанное в самых прекрасных смыслах этого слова тело пытались постичь глубину той страсти, которая овладевала его братом. Йонэ, столп дисциплины и сдержанности, всё то время таил в себе скрытый источник дикого, необузданного голода, который, будучи однажды затронут, теперь одновременно ужасал и воодушевлял.       Закончив с подготовкой, Йонэ двинулся вперёд и приподнялся на коленях, для равновесия опираясь руками на плечи Ясуо. Его бёдра поднялись, открывшись ещё больше. Незаметным, почти бессознательным жестом он слегка расправил крылья, удерживая их неподвижным палантином, чтобы они не трепетали и не нарушали концентрацию. Усыпанные звёздами перепонки натянулись, создавая занятный фон для интимного момента.       Этот жест на мгновение зачаровал взгляд Ясуо: красота крыльев резко контрастировала с тем грубым актом, который они собирались совершить. Но Йонэ не позволил ему долго отвлекаться.       — Если ты ещё не передумал вернуть мне… долг, можешь начинать.       Это разрешение было прямолинейным предоставлением доступа, одновременно даром и приказом. С практическими вопросами было покончено. Игра в соблазнение была отложена. Пришло время действовать. Самообладание Йонэ было нерушимой крепостью, но сейчас он передавал Ясуо ключ от самых охраняемых врат.       Ясуо опустил руку — скользкие пальцы с безошибочной точностью нашли свою цель, — и надавил. Тугое кольцо мышц медленно, неохотно поддалось. Он работал средним пальцем, осторожно, по одной фаланге за раз, его движения были нерешительными. Он хотел разбить самообладание Йонэ настолько же, насколько боялся — боялся причинить дискомфорт, боялся, что за долгое время, прошедшее с момента их последнего полноценного секса, тело брата отвыкло от такого.       Йонэ, явно чувствуя осторожность и кропотливость, услышал громкие мысли Ясуо. Его голос звучал тихо, но нетерпеливо.       — Не стоит так бояться, брат, — почти с упрёком сказал он, и в его тоне послышались стальные нотки. — Можно немного поторопиться.       Чтобы подчеркнуть весомость своего заявления, он откинул бёдра, сильнее насаживаясь на палец — резкое, осознанное движение, на которое Ясуо поджал губы. Йонэ качнулся и потёрся своим твёрдым членом под грудью Ясуо, нагло и раздраженно напоминая о своей насущной потребности.       — И если ты не возьмёшься за дело с большей решимостью, как обещал, — добавил он с тёмной, дразнящей угрозой, обжигая ухо брата своим жарким дыханием, — тогда я возьму себя в руки и закончу всё в одиночку.       Идущие один за другим вызовы разрушили остатки колебаний. Мысль о том, как Йонэ доводит себя до оргазма, пока Ясуо просто наблюдает, не выполнив своего долга, теперь казалась не соблазнительно новой, а такой же неприемлемой, как воздержание. Его захлестнула волна собственнической решимости, и он вытащил палец только для того, чтобы тут же вставить сразу два.       Ясуо уверенно, но по-прежнему достаточно деликатно протолкнул их чуть глубже середины, раздвигая стенки и растягивая сопротивляющиеся мышцы. Он не отрывал взгляда от лица Йонэ, тайно ища малейший признак боли, но его выражение оставалось маской контролируемого напряжения. Лишь редкие судорожные вдохи и слегка раздутые ноздри выдавали в нём привыкание. Ни гримасы, ни вздрагивания, только глубокая, сосредоточенная неподвижность.       То ли стремясь дать брату более полные ощущения, то ли пытаясь так успокоить себя, Ясуо наклонился и мягко поцеловал Йонэ в плечо. Пот и пар задели его губы. Не прерывая прикосновения, он протолкнул пальцы глубже и слегка согнул их, ища простату.       В тот момент, когда кончики пальцев коснулись её, тело Йонэ дёрнулось. Его руки сжали плечи Ясуо, хватка усилилась не от боли, а от острого удовольствия, которое тот так не хотел признать, что почувствовал. Он изменил позу, сильнее опустившись, тем самым молчаливо, но настойчиво приглашая к большему.       С самодовольной улыбкой Ясуо двинул пальцами взад-перёд несколько раз, ещё не в массаже, но с достаточным для нового укола давлением. Йонэ заерзал, его бедра прерывисто толкнулись, как будто он не мог решить, отдаться ему вторжению прямо сейчас или отстраняться, растянув ощущение. Он пытался переместить вес, так и иначе, дыхание начинало учащаться, и Ясуо не мог дождаться его полной капитуляции: ловить его рваные выдохи губами; держать, извивающего, на устроенном месте; следить за тем, как зрачки расширяются в истоме, прежде чем глаза наконец блаженно закроются…       Наконец, с тихим разочарованным звуком Йонэ, казалось, сдался и нашёл подходящую позу. Одной рукой он обхватил Ясуо за шеей, чуть наклонившись для поддержки, и шире развёл согнутые колени по обе стороны от его бёдер. Другая рука взлетела к нетронутому члену, пальцы обхватили его в крепком, торопливом захвате. Он не двигался по всей длине, как делал это с Ясуо, а тёр головку большим пальцем быстрыми, резкими рывками.       Наблюдая за ним, Ясуо пытался представить себе это ощущение. Когда его собственный член подвергался даже самому поверхностному вниманию, это было для него сладчайшей пыткой, от которой хотелось лезть на стену. Толчки пальцев, преднамеренно лёгкое, как пёрышко, терзание самой чувствительной части члена… будь это Ясуо, он бы уже выгибался, умоляя о завершении. Он бы уже кончил, уничтоженный этой чистой, концентрированной интенсивностью. Чувствовал ли Йонэ сейчас то же безжалостное нарастающее давление? Удовольствие настолько острое, что почти причиняло боль? Должно быть. Тело мужчины, в конце концов, было телом мужчины. Но сам Йонэ… Было ли его легендарное самообладание настолько мощным, что он мог даже это отсечь, сдерживая бурю за стеной воли? Это Ясуо всегда извивался, стыдливо стонал, обнажённый ощущениями. Он был таким — чувствительным, голосистым, его тело — отзывчивым инструментом, на котором его брат давно научился играть с сокрушительным мастерством. Йонэ был другим, парадоксом жажды и сдержанности, чья похоть текла, как глубокая, скрытая река, ненасытная и мощная, но чьё выражение всегда, порой доводя до бешенства, было непроницаемо сдержанным. Он мог ласкать себя своей рукой, пока другой рукой его искусно растягивали, и единственным внешним признаком были участившееся дыхание и смертельная хватка на плече Ясуо.       Несоответствие сводило с ума. И, как понял Ясуо с приливом собственнического жара, оно было самым сильным афродизиаком из всех. Желание подорвать этот контроль, найти трещину в броне и распахнуть её, наконец услышать, как стены крепости рушатся в грубом, безудержном стоне — это всё стало его самой мощной движущей силой. Пальцы внутри Йонэ согнулись с новым намерением, надавливая сильнее, быстрее поглаживая этот скрытый нерв. Он хотел найти сочетание прикосновений, точный ритм, который наконец сломает железный контроль, который вырвет из Йонэ те же сырые, неотфильтрованные звуки, которые тот сам так легко извлекал из Ясуо.       Его взгляд был прикован к лицу Йонэ, впитывая каждую мельчайшую перемену. Собственное тёплое возбуждение остро сжалось где-то глубоко внутри, отзываясь на удовольствие брата. Как давно Ясуо не видел Йонэ таким… Хотелось запомнить каждое микровыражение и каждую короткую вспышку ощущения, пробегавшую по его лицу.       Убедившись, что не причиняет дискомфорта, Ясуо отбросил всякую осторожность. Он ускорил темп пальцев, двигаясь уверенно и ритмично, с каждым толчком сгибая пальцы, надавливая и нежно покручивая их над простотой.       Реакция Йонэ была мгновенной, инстинктивной. Резкий, едва сдержанный выдох с шипением вырвался из его носа. Он зажмурил закрытые до этого глаза и сосредоточенно нахмурил брови, словно пытаясь осмыслить ощущение. Рука, скользившая по головке, замерла на долгое мгновение, а затем приняла иное положение. Йонэ сжал член кулаком и начал энергично ласкать его, движение теперь стало знакомо плавным, скользящим от основания до кончика, его ритм подстраивался под глубокое настойчивое нажатием пальцев Ясуо.       Его дыхание участилось, зеркаля дыхание Йонэ. Он был одновременно и зрителем, и участником, его тело с жаждой откликалось на визуальную симфонию удовольствия брата. Ясуо видел, как углубляется тонкая морщинка между бровями Йонэ, как его губы сжимаются в тонкую, бескровную линию, как быстро поднимается и опускается его грудь, как предательски подрагивает кадык.       Мысль, практичная и навязчивая, пронзила мысли Ясуо. Третий палец? Не будет ли это слишком? Не разрушит ли это хрупкое равновесие удовольствия и не приведет ли к боли? Он задумался, стоит ли спросить, но всё существо Йонэ казалось сейчас монументом сосредоточенности, осаждённой крепостью. Заговорить означало бы разрушить чары.       Он решил действовать. На следующем толчке, плотно прижавшись к простате, Ясуо плавно согнул пальцы и прижал их к растянутой стенке, уговаривая третий присоединиться к двум уже внутри.       Растяжение стало значительнее. Глаза Йонэ на долю секунды распахнулись, вспыхнув чем-то похожим на удивление, прежде чем снова зажмуриться, а из его горла вырвался низкий стон, больше похожий на тяжёлый выдох.       Новая поза была для Ясуо более неудобной — пришлось согнуть запястье под сложным углом, чтобы как следует проникнуть внутрь, но он упорствовал, не сводя взгляда с лица Йонэ, высматривая любые признаки того, что тот переступил черту. Но всё, что он видел, — это капитуляция, более глубокая и полная, чем прежде. Вторжение было принято, желанно, став неотъемлемой частью ритма, который должен донести Йонэ до его пика.       Третий палец позволил Ясуо увеличить давление, сделать его шире и глубже. Когда он ударил по простате сильнее, с более острым, более сосредоточенным намерением, это, наконец, прорвало контроль Йонэ. Из него вырвался не привычный резкий вздох, а стон. Всё ещё не пронзительный и окончательный, но достаточно глубокий, отдающийся щекочущей дрожью в нутре Ясуо. Рука, обхватившая его член, двигалась в рывкообразном ритме, пытаясь, но не поспевая за толчками; Глаза оставались зажмуренными — немного разочаровывающее, но надёжное доказательство того, что всё существо Йонэ было обращено сейчас внутрь.       Поняв, что нащупал идеальную комбинацию, способную сокрушить сдержанность брата, Ясуо ухватился за момент. Он отбросил все вариации, установив безжалостный, механический темп. Он быстро и глубоко двигал пальцами, с безошибочной точностью и чётким ритмом ударяя по простате, раз за разом отступая, только чтобы тут же снова наступить.       Толчок. Надавливание. Отступление.       Толчок. Надавливание. Отступление.       По гроту разносились влажные, чмокающие звуки их тел в воде и прерывистые вздохи. Это был неустанный, почти пульсирующий ритм, предназначенный только для одной цели: выжать из Йонэ кульминацию с жестокой, но любящей эффективностью.       Ясуо видел, как напряжение сжимает тело брата. Чувствовал, как рука, на его плече потеряла твёрдость хватки, как пальцы заскользили по влажной от пота и пара коже, беспорядочно ища опору в нарастающей волне. Это было предвестием близкой победы.       И всё-таки этого было недостаточно.       Последний барьер, последний оплот железной воли Йонэ, оставался, к сожалению, нетронутым.       Яростное желание охватило Ясуо. Он хотел прижать его ближе, сжать их тела вместе в горячем, тесном объятии. Он хотел, чтобы его другая, отсутствующая рука, обхватила член Йонэ, почувствовала пульсацию твёрдой, горячей плоти в своих пальцах. Он хотел притянуть Йонэ к себе на колени, ощутить его вес, стать той твёрдой землёй, о которую он разобьётся.       Но у него было лишь то, что у него было. Единственная, решительная рука и сильная воля.       Ясуо вложил всё своё тщетное желание в ритм, ускорив толчки пальцев, его движения стали короче, резче, неистовее, разбивая скользящие движения руки Йонэ и хоть сколько-то сдерживаемые, задыхающиеся вдохи.       И наконец плотина тронулась. Йонэ двинулся на встречу. Его бёдра заметно и, скорее всего, непроизвольно дёрнулись — нежеланный им, но неоспоримый ответ на проникновение. Теперь он не просто получал и сдерживался; он участвовал, гоняясь за ощущениями и открыто умоляя о разрядке.       Изменение ритма, глубокое, разминающее давление превратились в агонию ожидания, которую Йонэ больше не мог выносить пассивно. Из него вырвался грубый, гортанный звук, и он начал двигаться, активно насаживаясь на пальцы Ясуо, встречая каждое нажатие резким нисходящим движением бёдер. Контролирующий ситуацию приёмник исчез, сменившись существом чистой, отчаянной потребности.       Его рука покинула член — набухший, налитый почти гневно алым цветом и блестящий от влаги, — когда нарастающее внутри него ощущение стало всепоглощающим. Обе его руки взлетели к плечам Ясуо, пальцы впились в мышцы с почти болезненной силой.       В этом состоянии полной капитуляции, пока Йонэ активно трахал себя на его руке, Ясуо увидел, как его голова запрокинулась. Зрелище было восхитительным. Затылок откинулся назад, обнажив длинную, изящную линию шеи с резко выступающими под кожей жилами и венами.       Первым инстинктом Ясуо было броситься вперёд и накрыть губами эту так уязвимо открытую перед ним плоть, оставить следы и почувствовать языком пульсацию, бьющуюся в венке.       Но вторая мысль была острее, хитрее. Не сейчас.       Он хотел большего, чем просто вздох или стон. Он хотел услышать крик, застрявший в груди Йонэ. Он хотел увидеть, как его зацелованный рот раскроется в безмолвной мольбе.       Ясуо снова сменил тактику. Он замедлил толчки почти до полной остановки и глубже погрузил пальцы, прижавшись плотнее чем прежде. И вместо того чтобы бить, он начал разминать, массируя изнутри и надавливая на простату тягучими круговыми движениями. Это была другая пытка — более глубокая, более коварная. Медленное, мучительно-сладкое наслаждение, которое давало не острые грани, а лишь постоянное, нарастающее давление.       Дыхание Йонэ захлебнулось на очередном вдохе. Низкий, напряжённый звук, полустон-полухныканье, наконец сорвался с его приоткрытых губ. Его бёдра задрожали, сбившись с ритма, руки замерли — его тело сосредоточилось на движении чужих пальцев. Его словно распутывали изнутри, и Ясуо был тем, кто держал в руке единственную нить.       Его голова, запрокинутая в знак неповиновения, теперь склонилась вперёд, почти касаясь лба Ясуо. Это был не жест поражения, а жест полного принятия, окончательной капитуляции перед овладевавшими им ощущениями.       Вид лица Йонэ в этот момент — лишённого всех защитных слоёв, ослеплённого уязвимостью, доступной только Ясуо — вызвал в нём прилив собственнического торжества. Это была победа, более значимая, чем любая, одержанная на поле боя.       — Посмотри на меня, — выдохнул Ясуо хриплым от благоговения и любви голосом.       Глаза Йонэ, полуоткрытые и потемневшие от возбуждения, встретились с его. Легкая, едва заметная улыбка коснулась его распухших губ.       — Ты… — выдавил он хриплым шёпотом, — …невыносим.       Старое, нежное прозвище, произнесённое сейчас, было признанием во всём. Оно означало: «Я твой. Делай со мной, что хочешь». И Ясуо, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, понял, что последний барьер пал.       Мягкий, довольный звук раздался в его груди. Ему была нужна точка обзора получше, правильная перспектива, в полной мере способная дать ему возможность насладиться зрелищем перед ним. Поэтому он откинул голову назад, прислоняя затылок к нагретому камню, и из-под тяжёлых век принялся впитывать вид.       И Йонэ, словно позируя, начал гонку.       Опираясь на плечи Ясуо, он продолжил двигаться. Его бёдра плавно, но всё более отчаянно качались, седлали пальцы, поднимаясь и опускаясь в жадном поиске этого особого внутреннего давления. Каждый нисходящий толчок был осознанным действием, заставляющий подушечки пальцев Ясуо встречаться с возбуждённой до предела простатой.       Зрелище было завораживающе знакомым. Мысли Ясуо вернулись к далёким временам, в мшистые беседки или на ложе цвета осенней листвы, когда Йонэ точно так же сидел на нём верхом и двигал бёдрами с плавной, но мощной грацией, вбирая в себя всю длину его члена. Были ли эти ощущения сравнимы? Могли ли три пальца, глубоко погруженные внутрь, имитировать наполненность твёрдым, пульсирующим членом? Или это было что-то совершенно иное — точность прикосновения, безошибочное попадание в самое ядро его удовольствия? Механика была иной, но результат…       Ясуо внимательно посмотрел на лицо Йонэ, на его блестящую кожу, на приоткрытые губы, на закрытые глаза, затерянные в ощущениях. Необузданная потребность, отпечатавшаяся в его чертах, была такой же. Йонэ весь был таким же: таким же диким, таким же прекрасным и таким же полностью его, каким он был всегда. Будь то пальцы или член, понял он: результат был одинаковым.       Дыхание Йонэ внезапно сбилось, превратившись в серию прерывистых, рваных вдохов, выталкиваемых из горла. Рот безмолвно раскрылся, брови нахмурились не от боли, а от напряженной, личной борьбы тела, стремящегося к пику. Он откинул голову назад, застыв в напряжении, но тут же снова наклонил её вперёд, словно больше не было никаких сил и воли держать её. Его ногти впились в плечи Ясуо — последний якорь в растворяющемся в ощущениях мире.       Йонэ резко, с содроганием вдохнул, словно в гроте закончился весь воздух, и замер. Совершенно, совершенно неподвижно. В эту застывшую секунду его рука взметнулась с плеча, путаясь в волосах на затылке брата и крепко, болезненно стягивая. Лоб почти коснулся лба.       Ясуо, захваченный этим вихрем, тоже замер. Он почувствовал, как мышцы вокруг пальцев сжались в серии резких, ритмичных спазмов, и приготовился.       Горячий всплеск ударил его в грудь.       Затем ещё один. И ещё один.       Сперма Йонэ окрасила его кожу толстыми перламутровыми полосами. Они стекали дорожками вниз, извиваясь по очерченным мышцам живота Ясуо, и растворялись в воде. Он почти не дышал до тех пор, пока окончательные и самые сильные судороги оргазма не оставили его тело, и последние густые капли спермы не остыли на коже брата. Когда воздух наконец вернулся к нему, это был не вдох и выдох, а несколько резких, свистящих толчков, вырвавшихся из лёгких, словно он только что пробежал весь путь из золотых чертогов Осеннего Двора к самому сердцу их сумеречного святилища.       Как только его дыхание выровнялось, обретя хоть какое-то подобие контроля, Йонэ двинулся. Он врезался в губы Ясуо в поцелуе, который был не столько страстным, сколько неряшливым, смазанным, его губы нескоординированно скользили по губам Ясуо, прерываемые его собственными прерывистыми вдохами. Но это неистовое давление ослабло так же быстро, как и началось. Поцелуй затих, и губы Йонэ смягчились, медленно, нежно соскользнув в сторону. Они коснулись уголка рта Ясуо, мазнули по едва заметной ямочке на щеке и наконец мягко замерли над грубой щетиной.       Йонэ прижался щекой к щеке брата и замер на долгое, безмолвное мгновение. Почувствовав перемену, Ясуо осторожно вытащил пальцы, и в этот момент тело Йонэ, казалось, лишилось всех оставшихся сил. Он откинулся на икры, колени расслабленно разъехались в стороны, а верхняя часть тела рухнула вперёд, на грудь Ясуо. Он повернул голову, прижавшись ухом прямо к сердцу, его влажные чёрные волосы скользнули по коже Ясуо, обволакивая её, словно нити шёлка.       Йонэ редко бывал таким — настолько физически измождённым, настолько истощённым и податливым. Вид его, грозного стража, так выжатого их общим удовольствием, вызвал в груди Ясуо странную, ноющую нежность.       Он едва заметно поерзал, устраиваясь удобнее у каменного выступа позади, и позволил руке лечь на спину Йонэ, раскинув ладонь над лопатками, между спящими крыльями.       Этот момент казался робким, нежным «после». Вес Йонэ на груди был приятным, и мысль об этой бескостной, лишённой постоянных размышлений версии его брата ощущалась почти волшебной. Ясуо закрыл глаза, довольно паря в тишине, в тепле воды и в обнимающем его человеке, но тут Йонэ заговорил. Его голос был усталым, тягучим, тихим бормотанием, вибрирующим в груди Ясуо. И всё же, сквозь это всё, в нём уже проступала знакомая, непреклонная сталь. Удивительный человек.       — В следующий раз, — выдохнул Йонэ, медленно, но чётко, — ты заплатишь мне в десять раз больше.       Брови Ясуо взлетели вверх. Медленная изумлённая улыбка расползлась по его лицу — смесь недоверия и искреннего восхищения дерзостью. Этот дикий мужчина едва мог связно говорить и уже бросал вызовы, напоминая об их бесконечном любовном соревновании.       Не теряя ни секунды, хриплым, но игривым голосом, Ясуо поспорил, поглаживая брата по спине.       — В следующий раз, — начал он, слова его были тихим, интимным обетом, — ты будешь смотреть мне в глаза всё время, — он наклонился, коснувшись губами ушной раковины Йонэ. — Особенно в самом-самом конце.       Вызов был принят и тут же брошен. В налитой теплом тишине грота игра уже начиналась снова.