KITTY.

— Хана! Ко, мать твою, Хана! — голос ЧонА ворвался в спальню раньше самой девчонки, и где-то через стену застонал один Чонгук, накрываясь подушкой, чтобы не слышать воплей старшей сестры. После ночной тишины топот ног и свирепое дыхание звучали оглушительно в «розовой комнате». Когда-то давно, в далёком детстве, она принадлежала ЧонА, наверное потому она считала, что имеет полное право врываться сюда без стука и без предупреждения, проходя вглубь и выворачивая аккуратно застеленную кровать в поисках пропажи. Сощуренными от ярости глазами она сканировала нежно-розовые гардины, пушистый коврик под кроватью, даже полки со своими старыми игрушками. Она искала любой недостаток, чтобы сорваться и за него тоже, но Хана хранила ненужные вещи так, словно они были священными реликвиями. И это ЧонА злило даже больше. Не в состоянии смотреть в тёмно-карие глаза плюшевого мишки, она смахнула его с полки, а тогда вскричала снова: — Хана, где ланчбоксы Чонхана и Чонмина? Где мой завтрак? Где?.. Её вопросы утонули в новой тишине, теперь ванной комнаты, и ЧонА, наконец, поняла, как её подставили. — Ты ведь знаешь, что сегодня первый учебный день после каникул? — Чонгук, увешанный простынёй на голое тело, как какая-то греческая статуя, лениво почёсывал растрёпанный затылок. — Хана уже наверняка в университете, дежурит под закрытой дверью аудитории… Его слова переросли в сладкий зевок, и чтобы он слишком им не насладился, ЧонА нарочно задела его плечом при выходе из комнаты. — Если она уже на учёбе, какого чёрта ты только выбрался из постели? — спросила она. — Потому что я не тревожник, — он последовал за старшей сестрой к лестнице, ведя рукой над перилами. — А что у нас сегодня на завтрак? ЧонА отозвалась тихим рыком на его глупый вопрос. — Я что, прислуга? — взорвалась она секундой позже. — За завтрак в этом доме отвечает Ко Хана и её папаша. Господин Ко уже как раз был в кухне и колдовал над яичным рулетом в фартуке поверх светло-серого дешёвого костюма. Времена, когда он не носил ничего дешевле миллиона вон, остались в прошлом, а теперь он стал большим фанатом винтажных вещей, иным словом — секонд-хенда. Единственный плюс заключался в том, что запах старой ткани был способен перебить запах старого альфы, хотя ЧонА всё равно по привычке морщила нос. Она и брата с трудом переносила. — Доброе утро, Чонгук, — поприветствовал Ко полуголого альфу, а специально для омеги немного склонил голову. — Госпожа Чон… Надеюсь, вы не против яиц на завтрак? — Белок с утра, — кивнул Чонгук. — Я только за! Он украл кусочек салата из общей тарелки, за что помимо укоризненного взгляда получил от сестры шлепок по голому плечу и спровоцировал младших братьев — близнецов-десятилеток, — тоже стащить что-то до завтрака. И пока в кухне шипело масло и слышались новые возмущения ЧонА, Ко Хана наслаждалась тишиной пустого кампуса. Ступая по узкой парковой дорожке, она не сводила взгляда с чёрных лаковых туфель впереди. Она была откровенно плоха в различии запахов и никогда не могла уловить разницу между альфой и омегой, потому что сама родилась бетой, но почти с уверенностью могла сказать, что мужчина в длинном пальто относится к первым. Он никуда не спешил, делая шаг немного правее, а затем левее, глядя куда-то вниз — предположительно, в телефон, — и не позволяя Хане обойти его. В его правой руке покачивался стаканчик с горячим напитком, накрытый крышечкой той самой кофейни перед входом на территорию университета, которая каждое утро зазывала в гости заблудшие души студентов куда убедительнее любых лекций. Он делал глоток приблизительно раз в минуту, предусмотрительно отворачивая голову от солнечных лучей, пробивающихся через деревья без листвы. В начале марта ещё было прохладно и цветением вишен и не пахло. Кое-где на асфальте виднелись лужи и грязные следы от ботинок особенно торопящихся, что влезли во влажную землю, чтобы миновать велосипедиста или такого вот неспешного человека, как господин перед Ханой. Он шагал уверенно, чуть нахально, словно весь этот мир был создан исключительно ради того, чтобы наблюдать его утренние маршруты. Но пока кампус ещё зевал и притворялся сонным, Хана была вовсе не против следовать за кем-то. Всё лучше, чем пробираться через толпы шумных студентов, нечаянно пролить кофе из термоса, обронить наушники под сотню ног или опоздать на первую пару, как было в прошлом году. Хана предпочитала слышать от Чонгука, что она «тревожница», чем «непунктуальная» от какого-нибудь профессора. А сегодня в расписании как раз стояло новое имя рядом с китайским языком. Это был всего лишь факультатив, второй уровень, но Хана хотела произвести хорошее впечатление, хоть и знала, что никто этого не заметит и не оценит. Пока другие дети совершенствовали свои врождённые таланты вроде пения или ораторского мастерства, она довольствовалась единственным навыком, который у неё был, — умением быть невидимой. — Доброе утро! — бодрый мужской голос вырвал её из этого сладкого заблуждения. Приветствие оказалось таким громким и внезапным, что Хана неосознанно встала ровнее, отзываясь тихим: — Доброе… — Да-да, я уже в университете, — мужчина её не слышал, поправляя наушник в ухе. — Попал в небольшую пробку, но не глобально. В итоге даже успел захватить чай. Он рассмеялся с чего-то, что ему говорили, и его плечи, обтянутые пальто, чуть приподнялись на смешках. — Всё ещё не верится, что другие меня тоже будут звать профессором, — сказал он. — И не вздумай меня дразнить этим дома. Я серьёзно, Джихён. Иначе я нажалуюсь твоему мужу. Осознание, что обращались не к ней, накрыло Хану волной жара, и она увеличила расстояние между собой и альфой ещё на шаг. С чего она вообще взяла, что кто-то будет с ней здороваться? Хотелось провалиться под землю, но Хана могла себе позволить только опустить голову и тоже достать телефон. У неё ещё был шанс притвориться занятой, что она и сделала, судорожно листая меню мобильного и отбиваясь от гневных сообщений, которыми её засыпала ЧонА. Хана была уверена, что дочь папиного босса её ненавидела. По ощущениям, все в семье Чон ненавидели семью Ко. Оно и неудивительно — они ведь такие жалкие. Начинали как владельцы малого бизнеса, полезли в большой и выгорели дотла. Господин Чон старший таких презирал, но по старой дружбе предложил отцу Ханы работу водителем. Он даже обеспечил старика комнатой в пристройке, а его единственной дочери дал в пользование бывшую спальню ЧонА. С виду они были как будто одна большая семья из двух взрослых альф и их детишек, но в реальности иерархия в особняке была жёстче, чем в любой крупной корпорации. — Я уже подхожу к корпусу, — мужчина, наконец, немного ускорил шаг, взбираясь на первую ступеньку, ведущую к массивным дверям со стеклянными вставками. — Обязательно напишу, как пройдёт, а на выходных отметим с родителями. С тебя шампанское. Он попрощался как-то незаметно, без «пока» и «до встречи», просто отключая телефон и убирая наушники в чехол. В отражении одной из стеклянных фигур Хана успела поймать отблеск его лица и удивится тому, насколько оно у него красивое. Слишком красивое, как для профессора. Но ещё больше удивило то, что он придержал для неё двери. Он пропустил её вперёд, и вот тогда Хана уловила этот свежий запах с примесью древесины и дыма, что подтвердил её догадки. Он был стопроцентным альфой с ярко-выраженным землистым ароматом.  В университете было немного теплее и уже шумел лифт, увозя на верхние этажи тех, кто пришёл пораньше. Хана тоже направилась к раздвижным дверям, на всякий случай повторно нажимая горящую красным кнопку. Она считала каждый вдох и выдох, думая, что свежий запах вот-вот её настигнет, но через несколько секунд обнаружила, что дожидается лифта в гордом одиночестве. Видимо, профессор предпочёл лестницу. Хана не хотела признаваться в этом самой себе, но выдохнула с облегчением. Она совершенно не умела вести себя с другими людьми в университете. Чувство, что она здесь лишняя, преследовало её со дня подачи документов, потому что СНУ никогда не был её мечтой, как и английская филология. У господина Чона просто были знакомые в университете, вот он и пристроил её за компанию с Чонгуком. И хотя никаких указаний он Хане не давал, она сама догадалась, что её задача присматривать за его сыном. Смахивая очередное сообщение от ЧонА, она открыла чат с Чонгуком и послала ему знак вопроса. Через несколько секунд пришёл ответ «20», что значило, что он ещё не выехал, но как раз в гараже, если будет через двадцать минут. Именно столько занимала поездка на байке. На автобусе Хана добиралась минимум час через десяток остановок и пробки. Но это всё равно нравилось ей больше, чем поездка с двумя неугомонными близнецами на заднем сиденье под музыку ЧонА и папино молчаливое согласие с любыми безумствами, которые творили дети его начальника. Набирая ещё одно сообщение, состоящее из знаков и чисел, Хана уточнила, какой ряд для них занимать, а к тому времени, как Чонгук выбрал третий, уже вышла из лифта, миновала длинный пустой коридор и остановилась у дверей нужной им аудитории. Китайская филология её интересовала не больше английской, но поскольку ЧонА на ней училась, а некоторые из бизнесов господина Чона располагались в Китае, их с Чонгуком записали на трёхмесячный курс в том году с продлением в этом. Когда они начинали, преподавал ещё профессор Юн Джусок — вечно недовольный ворчливый старик, который терпеть не мог бет и омег, но отлично относился к альфам. По этой причине китайский был единственным предметом, в котором Хана не могла преуспеть, и который доставлял много проблем из-за влияния на стипендию. Но теперь у профессора Юна появилась заслуженная пенсия и ассистент, а значит, у Ханы был минимальный шанс в этом семестре забраться немножечко выше в рейтинге. Если бы ассистент не оказался таким же сексистом. — Простите?.. Хана обернулась больше из-за звона ключей, нежели из-за извинений, и вновь столкнулась с миловидными чертами из отражения. Она хотела рассмотреть подольше, но профессор первым отвёл взгляд, и она поступила так же, смущённая не меньше. — Мне нужно открыть двери, — сказал он. — Позволите? За всю жизнь к Хане на «вы» обращался разве что папа — и то в шутку. Поэтому она была почти уверена: даже когда станет взрослой во всех смыслах — по документам и по должности — ей всё равно будут тыкать. Старше, младше… Какая разница, если она всего лишь мусор, прилипший к ботинку богатой семьи? Прижавшись спиной к стене, Хана предоставила альфе немного свободного пространства у двери, молча наблюдая за тем, как он пытается вставить ключ в выпадающую замочную скважину, а потом прокрутить его, рискуя вырвать сердцевину. Замок в этой аудитории меняли в начале прошлого года, но он как-то снова разносился. — Можно я помогу? — чуть приподнимая руку, словно была на паре, спросила Хана. Профессор почти сразу отступил, продолжая хмуриться из-за того, что проиграл какому-то замку. Внимательно следя за каждым движением студентки, он выяснил, что ключ нужно было просунуть немного вперёд, а затем назад, чтобы он стал туда, куда нужно, а тогда крутить влево, а не вправо. — Спасибо, — он немного улыбнулся ей, когда двери открылись, и эта улыбка продержалась ещё минимум пятнадцать минут, пока он проходил в аудиторию, осматривал свой стол, доску и готовился к паре. Хана поглядывала на него мельком, выкладывая из сумки частично исписанную иероглифами тетрадь и ручку. Она не ждала, что он будет с ней разговаривать, но побаивалась, что рискнёт что-нибудь спросить о её группе, курсе или имени. Из-за этого она вздрагивала всякий раз, как он скрипел ножками стула, пододвигаясь ближе к столу, или прочищал горло. Но в итоге ничего спрашивать он не стал. Представляться словесно тоже. Зато за десять минут до пары, когда его пальто уже было пристроено на спинке стула, а на столе разложены ноутбук и учебники, он написал на доске сперва на китайском, а потом и на корейском своё имя. — Профессор Ким Тэхён, — из уст Чонгука прозвучало как фырканье. — Он немногим старше нас, а уже профессор? — Он ассистент, — шепнула Хана. — Да и не тебе об этом говорить. Ты только второкурсник, а уже владелец акций на миллионы вон. — Миллиарды, — хвастливо сказал Чонгук. — Акции на миллиарды вон. Но какой от этого прок, если в девять утра я должен сидеть на паре по китайскому вместо того, чтобы заниматься любимым делом? — О каком из любимых дел идёт речь? — листая страницы тетради, спросила Хана. — О прожигании времени за крепким сном или о прожигании бензина за городом? С ЧонА она никогда не позволяла себе подобного, но Чонгук вовсе не был похож на свою сестру. Он был простым и приземлённым большую часть времени. Но иногда… — Спасибо, что солидарна с моим отцом и считаешь меня бесполезным прожигателем жизни и его генов, — резко бросил он. Хана заметила, как сжались его челюсти, а взгляд устремился сквозь профессора Кима и доску. Чонгук был на паре и в то же самое время где-то глубоко в мрачных мыслях об этой болезненной шутке. — Прости, — Хана осторожно коснулась тыльной стороны его ладони пальцами, пробегаясь по синеватым венкам, выступающим под кожей. — Я не это имела в виду. — Забей, — он отдёрнул руку, немного отодвигаясь от неё на скамье. В такие моменты её страх был сильнее всего; сердце замирало, дыхание перехватывало и в ушах шумело так сильно, что голоса вокруг сливались в белый шум. В голове Ханы одна за другой проносились мысли о том, что она переборщила, что была слишком неосторожной, что расслабилась, а это могло привести к утрате его расположения, затаённой обиде, издевательствам над ней и её отцом или их изгнанию из дома Чонов. — Сегодня второе, да? — Чонгук вернулся к привычному тону через тысячу и одну пугающую мысль Ханы. — Второе марта? — Д-да, второе, — прохрипела она, одновременно с ним делая пометку на полях, чтобы позже не потеряться в лекциях. — Уже ровно девять часов, — огласил профессор Ким на китайском. — Давайте начнём нашу пару. У него был приятный голос, чуть ниже, когда он говорил на другом языке, а не на корейском. — В этом семестре я буду преподавать для вас китайский, — он указал на доску. — Моё имя Ким Тэхён. Он даже его произносил без акцента, и Чонгук не удержался от гримасы, когда альфа отвернулся за учебником. — Давайте сразу установим несколько правил на моих лекциях, — продолжил профессор Ким. — Что он сказал? — шепнул Чонгук. — Что есть несколько правил, — перевела для него Хана. — Первое — в этой аудитории я хочу слышать только китайский язык. Корейский под запретом. — А английский? — со смешком спросил кто-то сзади. — А японский? — подхватили спереди. Профессор Юн при подобных вопросах в том году хватался за три седых волосины, что торчали у него из головы, и требовал заткнуться. А профессор Ким терпеливо дожидался пока перечислят все возможные варианты, чтобы после качнуть головой со словами: — Любые языки, кроме китайского, запрещены, — он выделил ещё полминуты, чтобы все успели обсудить это. — Второе правило — наличие учебной книги и домашнего задания в ней… Это вызвало ещё больше разговоров. Отнюдь не на китайском. — Да-да, я знаю, что китайский для всех вас лишь один из дополнительных предметов, но вам всё равно придётся сдавать экзамен. Это будет проще, если вы не просто прослушаете курс, но и поработаете самостоятельно. — Что он говорит? — необходимость снова и снова наклоняться к Хане за переводом сподвигла Чонгука придвинуться обратно, упираясь своим локтем в её. — Про домашнее задание в книгах. Кажется, он будет проверять. — У-у-у, — вместо того, чтобы огорчиться, Чонгук едва сдерживал улыбку. — Если он так обращается с нами, могу себе представить, что будет с ЧонА… Как думаешь, она взвоет на следующей неделе или уже на этой? Ему было весело, потому что он знал, что ему писать в своей книге ничего не придётся. Хана частенько выручала его с заданиями и самостоятельными. Как-то она даже писала два эссе параллельно, потому что Чонгук заявил, что тема ему неинтересна. И оба получили высокий балл. Но вот ЧонА никто не смог бы помочь, кроме её больших денег, и что-то Чонгуку подсказывало, что с занудой в жилетке и галстуке они будут бессильны. — Надеюсь, она продержится подольше, — сглотнув, выдавила Хана. ЧонА всю свою жизнь была не в духе с редкими проблесками гнева, но большая загруженность превратила бы её в огненного демона. — Не продержится, — и не думая обнадёживать Хану, сказал Чонгук. — Готовься бежать на каждое её «кис-кис» и слушать за завтраком, обедом и ужином, какой профессор Ким придурок…