Игорян и компания: Из Петербурга в Петроград

После мучительной и драматичной истории, связанной с интригами Дмитрия Шадрина и шокирующим, почти инфернальным предательством собственной старшей сестры, от которой она была вынуждена отречься, Алёна Романенко наконец могла вздохнуть полной грудью. Это было не просто облегчение, а настоящее, физическое воскрешение. Тяжесть, которая давила на её плечи последние несколько месяцев — страх, предательство, чувство вины за сломанную семью и неопределённость будущего — растворилась, словно особенно густой, свинцовый утренний туман над Невой, наконец-то пронзённый солнечным лучом. Впервые за долгие и тоскливые недели она почувствовала себя по-настоящему свободной — не просто освобождённой от токсичного гнёта Полины и её манипуляций, но и глубоко, фундаментально живой. Это было хрупкое, но пьянящее ощущение начала, словно из-под груды пепла пробивался первый весенний росток, полный надежды. Её мысли постоянно возвращались к последним, тяжёлым дням, которые навсегда разделили её жизнь на «до» и «после». Алёна сидела в гостиной с родителями в их квартире на Васильевском острове. Сквозь плотно задёрнутые шторы пробивался тусклый свет петербургского дня. Отец, Дмитрий Иванович, выглядел постаревшим на десять лет, а мать, Вера Васильевна, держала в руках носовой платок, которым уже не пользовалась — просто сжимала, как спасательный круг. — Понимаешь, Алёна, — голос отца был глухим и надломленным, — она не оставила нам выбора. Ни единого шанса. Шадрин... он всё рассказал полиции. О её роли. О том, как она пыталась подставить тебя, о шантаже, о связях с криминалом. Это не наша Полина. Она разрушила своё будущее, свою репутацию. И, что самое страшное, нашу семью. Мать всхлипнула: — Мы... мы не можем её больше защищать. Мы отреклись от неё. Официально. Чтобы это не погубило тебя, не запятнало фамилию Романенко окончательно. Алёна тогда лишь молча кивнула, ощущая ледяную пустоту в груди. Это было решение, которое убило в ней последнюю надежду на возвращение той сестры, которую она когда-то любила и знала. Она вспомнила, как Полина, ещё до Шадрина, впервые пришла к ней за помощью, а потом обернула это против неё, и как этот взгляд, полный холодной, расчётливой злобы, стал первым сигналом. Её сердце сжалось от боли, которую она не позволяла себе чувствовать на людях. Когда Игорь Радаев и Толян Смирнов уехали в Новосибирск, Алёна долго плакала. Это был плач не от страха или боли, а от горечи расставания с теми, кто стал её опорой. Ей казалось, что после всего пережитого, после того как они втроём выстояли против безумного нижегородского режиссёра-оккультиста и манипуляций желавшей отдать ему на растерзание сестру Полины, они стали не просто друзьями, а нерушимой семьёй. Теперь, когда Полина была изолирована, а Шадрин понёс уголовное наказание, она снова осталась одна в огромном, но, как ей казалось, опустевшем Петербурге. Утешали её лишь редкие, но всегда встречаемые тепло звонки от Игоря и долгие переписки с ним и Толяном в групповом чате в Telegram. «Нам нужно будет ещё встретиться, — писала она. — Вам бы стоило вернуться! Здесь без вас пусто, как в городе-призраке». «Скучаешь? Мы тоже, Алёныч, как черти по грешной душе, — отвечал Игорь, всегда находя нужные слова. — Мы скоро что-нибудь придумаем. Держись!». Она знала, что они в далёкой Сибири, а она здесь, на своём любимом Гимназическом проспекте. Её одиночество было физическим, осязаемым, оно въедалось в стены её квартиры. Однако прийти в себя ей помогло нечто совершенно другое — возвращение к своим корням. Она вдруг ярко вспомнила, как во время первой беззаботной прогулки по Невскому проспекту с Игорем, когда он впервые приезжал, рассказывала о своей семье и родословной. В тот день её душа была наполнена гордостью. — Знаешь, Игорёк, мои корни уходят так глубоко... Аж в самый девятнадцатый век, в эпоху расцвета Петербурга, который тогда был Петроградом, — с придыханием говорила Алёна, показывая на старинный особняк на одной из оцифрованных фотографий из старого альбома. — Моим прапрадедом был граф Василий Петрович Терёшин-Романенко, выдающийся человек своего времени. И он был женат на графине Людмиле Николаевне Орловой. — Граф? Реально? — Игорь не поверил ушам. Его глаза, обычно такие серьёзные, тогда светились неподдельным интересом. Алёна улыбнулась: — Да. И их отношения, несмотря на все светские интриги, были очень тёплыми. Хотя к моей прапрабабушке постоянно клеился некий подпоручик Алексей Кучин. Он был известен на весь Петроград как отъявленный кутила, картёжник, и, как говорилось в старых письмах, крайне пошлый господин. — Ни хера себе, прям как у Толстого! Тут тебе и граф, и графиня, и негодяй-офицер а-ля Ржевский, только хлеще, — громко, заразительно смеялся Игорь. — Ты вот мне фотку кидала, там в обложку фамильного фотоальбома, в самый низ, камушек какой-то вставлен. Это что за минерал? Алёна понизила голос до таинственного шёпота: — В нашей семейной и исторической литературе его называют… Сапфиром Времени. Легенда, понимаешь? — Сапфир Времени? Это что-то из фэнтези, что ли? — рассмеялся Игорь. — Скорее из хронофантастики, Игорёк, — с лукавой улыбкой поправила Алёна. — Он работает, как я прочитала потом в одном очень старом, пожелтевшем журнале из семейного архива, на манер того тумблера на египетском Золотом Зайце, про которого ты рассказывал. Если его… потереть, говорят, ты окажешься там, где начинается история, запечатлённая в книге, в которую он вставлен. Или даже там, где начинается история твоего рода. — Ну, вот теперь точно чистое фэнтези. Перестань! — воскликнул Игорь. Но он вдруг стал смотреть на неё как-то по-особенному, словно она была не просто подругой, а хранительницей великой тайны. Именно это воспоминание, этот призрачный, но манящий образ своей великой династии помог Алёне оторваться от своей нынешней трагедии. Она погрузилась в изучение семейных альбомов и дневников, пытаясь найти в прошлом силу для настоящего.

***

Всего через несколько дней после последней переписки в чате, когда Алёна уже начала смиряться со своим одиночеством, Игорь и Толян внезапно приехали в Санкт-Петербург. Это было совершенно неожиданно и не укладывалось в их планы, но они не могли оставить Алёну. Они оба понимали, что её эмоциональное состояние, несмотря на внешнее облегчение, всё ещё было критическим. Игорь, едва сойдя с поезда на Московском вокзале, сразу же набрал номер Алёны. Она ответила мгновенно, на первой же секунде, будто только и ждала этого звонка, не отходя от телефона ни на шаг. — Игорёк! Вы... вы уже в Питере? — в её голосе звучал целый спектр эмоций: неподдельная радость, неверие и дрожащая, почти истерическая надежда. — Ага, мы с Толяном только что вышли в главный зал вокзала, — сказал Игорь, чувствуя, как его собственное напряжение немного отступает от этого знакомого, родного голоса. — Как ты, Алёныч? Пришла в себя после всего? Или... как это правильно назвать? — Я... я в норме, насколько это возможно, — ответила Алёна, и Игорь чётко услышал, как её голос всё ещё слегка дрожит, выдавая остаточную нервозность. — Я так безумно рада, что вы приехали! Я правда думала, что сойду с ума от этого гнетущего одиночества. Вы не представляете, как сильно я по вам скучала. — Мы по тебе тоже, Алёныч. Пойми, ты — наша семья. Настоящая, — мягко, но твёрдо сказал Игорь, словно произнося клятву. Это были не пустые слова, это было их кредо после Шадрина. — Не можем мы тебя одну оставить в такой момент. Потому что мы любим тебя. Всё, собирайся. Мы сейчас берём такси, подъедем, и ты нам всё-всё расскажешь. Обо всём, что произошло после нашего отъезда. В подробностях.

***

Алёна встретила парней у себя в просторной, но ставшей ей слишком большой квартире на Гимназическом проспекте. Первые объятия были долгими, наполненными молчаливым пониманием. Она приготовила роскошный ужин — её фирменные блинчики с разнообразными начинками и салат, — но никто не притронулся к еде, пока Алёна не выговорилась. Она сидела напротив них, нервно сжимая руки, и заново поведала им всю хронику последних дней: о ледяной встрече с родителями, об их решении официально отречься от Полины, о визите лейтенанта Макарова, который пришёл собрать последние показания для закрытия дела Шадрина и арестовал Полину. — Представляете, она теперь одна, — сказала Алёна. — Без семьи, без работы, без репутации. Родители даже отказались от неё. И она ещё, прикиньте, за решётку угодила на двадцать пять лет. О ней все газеты жужжат! — Ну, это мы знаем. И, я считаю, это правильно, — с каменным лицом сказал Толян, которого Полина, несмотря на изначально хорошее отношение к ней, основательно вывела из себя своей безалаберностью по отношению к Алёне, которую тогда Шадрин держал как заложницу в своей петербургской временной квартире. — Пусть пожинает плоды своих же мерзких поступков. Сочувствовать тут нечему. — Я... я не чувствую себя хорошо от этого, Толян, — призналась Алёна, закрывая лицо руками. Её мотив был сложен и противоречив. — Всё равно, как бы она ни поступила, она моя сестра. И я её любила. Но что-то в ней сломалось, что-то страшное и необратимое, и она превратилась в чудовище, которое готово было нас всех уничтожить. Игорь тут же подошёл к ней и обнял её крепко, по-братски, прижимая к себе. — Это не твоя вина, Алёныч. Ты сделала всё, что могла. Даже больше. Я тебе говорил, что она давно уже не твоя сестра в духовном смысле. А мне... ты как родная сестра. Я люблю тебя. Мы тебя никогда не бросим. В этот момент, когда Алёна расслабилась в его надёжных объятиях, взгляд Игоря упал на старинный, массивный книжный шкаф. На верхней полке, среди пыльных томов, лежал старинный, потёртый фотоальбом в бархатной обложке. Он узнал его сразу: на обложке был выгравирован фамильный герб Романенко, а в центр был инкрустирован тот самый, знаменитый сапфир, о котором ему рассказывала Алёна. Альбом был, очевидно, оставлен Алёной открытым. На странице красовалась выцветшая, но гордая фотография молодого офицера с густыми, щегольскими усами и длинноволосой, невероятно изящной девушки в пышном платье, с пронзительными глазами. — Это твой прапрадед? — спросил Игорь, отпуская Алёну. — Василий Терёшин-Романенко? Он очень на тебя похож глазами, Алёныч. Алёна кивнула, и в её глазах мелькнула новая, живая искра. — Он самый. Настоящий граф. А его жена, Людмила Орлова, моя прапрабабушка, была графиней. Удивительно, правда? Игорь, словно в трансе, подошёл к столу. Он взял альбом в руки, его тяжёлый вес ощущался как исторический артефакт. Осторожно он провёл пальцем по холодной, отполированной поверхности Сапфира Времени. Он почувствовал лёгкое, почти незаметное покалывание, как от статического электричества, но списал это на разыгравшееся на фоне стресса воображение. — Какая красивая и… мистическая история, — задумчиво сказал он. — Жаль, что нельзя туда попасть. Просто увидеть, как они жили. Игорь небрежно, почти рассеянно потёр сапфир большим пальцем, словно стирая с него пыль, а затем отложил альбом в сторону, не придав этому действию никакого значения. В этот же миг в центре комнаты вспыхнул ослепительный, невыносимо яркий, неестественно синий свет, который заполнил всё пространство. Звук, кажется, исчез, и комната погрузилась в полную, звенящую тишину. Когда свет резко погас, Игорь, Алёна и Толян бесследно исчезли. В квартире воцарилась тишина. На столе остался лишь нетронутый, полупустой стол с ужином — немое свидетельство их внезапного исчезновения.

***

Лейтенант полиции Пётр Громов, молодой, амбициозный и чрезмерно дотошный офицер, с нервным стуком сердца заходил в гостиную графа Василия Терёшина-Романенко. В руках он сжимал письмо, написанное подпоручиком Алексеем Кучиным, в котором тот отчаянно молил о помощи и защите. Кучин, печально известный картёжник и неисправимый любитель женщин, сбивчиво уверял, что его хотят убить, и не просто припугнуть, а зарезать за крупный карточный долг. — Господин граф, Василий Петрович, — напряжённо начал Пётр, — я вынужден обратиться к вам по поводу Алексея Кучина. Вы же, как известно, не только его друг, но и кредитор. — Кучин? — задумчиво, с лёгкой насмешкой в голосе произнёс Василий, не отрываясь от своего утреннего «Вестника». — Что с этим ветреным гусаром? Опять проиграл в карты родовое имение или, что более вероятно, честь очередной дамы? — Он утверждает, что его жизни угрожает смертельная опасность, — сказал Пётр, стараясь говорить максимально официально. — Признаться, я не склонен ему верить, зная его склонность к мелодраме, но он был очень, очень напуган, ваше сиятельство. — Да, Алексей — натура, безусловно, впечатлительная и склонная к театральным эффектам, — засмеялся Василий Петрович, откладывая газету. — Хотя... в последние дни я и сам заметил, что он необычайно нервничает, избегает меня. Кажется, что-то важное он мне не договаривает, Пётр. В этот момент, плавно, словно видение, в комнату вошла графиня Людмила Николаевна. На ней было элегантное, но простое утреннее платье, подчёркивающее её аристократическую грацию. Она приветствовала Петра лёгким, очаровательным кивком, и её взгляд задержался на молодом лейтенанте дольше, чем того требовала светская вежливость. В этом взгляде читалось что-то большее, чем просто учтивость — некая необъяснимая, мгновенная связь. — Людмила, что-то необычное или тревожное произошло? — спросил граф Василий, нахмурившись, заметив её странное выражение лица. — К нам приезжала какая-то необыкновенная цыганка, Вася, — ответила Людмила, подходя к мужу. Её голос был полон странного, мистического трепета. — Она посмотрела мне прямо в глаза и, не спросив ни слова, сказала: «У вас будет один ребёнок, но он будет очень похож на вас... и на двух мужчин, что придут из будущего. Берегите своё настоящее». Я совершенно не понимаю, что она могла иметь в виду, муж мой. — Цыганские сказки, дорогая моя, полный вздор, — усмехнулся граф, пытаясь обнять жену, но она была напряжена. — Это просто способ выманить деньги. Не обращай внимания на эту чепуху. Но Пётр Громов, молодой лейтенант, посмотрел сначала на графиню, а затем на графа. Он почувствовал, как по его спине пробежал ледяной, пронизывающий холодок. Что-то в её словах, в её искреннем испуге, было слишком реальным, чтобы быть просто цыганской сказкой. Образ двух мужчин из будущего эхом отдавался в его голове.

***

Игорь, Толян и Алёна резко, словно выброшенные из катапульты, материализовались посреди Таврического сада. Всё вокруг них казалось нереальным, словно они попали не просто в прошлое, а в тщательно воссозданные декорации исторического фильма. Повсюду ходили чопорные дамы в пышных, кринолиновых платьях, ведущие за собой крохотных, породистых собачек. Офицеры в парадных мундирах с золотыми эполетами проносились мимо. Городовые стояли с безупречной осанкой. Воздух был наполнен густым, пряным ароматом цветущей сирени, смешанным с тонким запахом лошадиного пота, дорогого табака и каким-то особенным, старинным запахом угля и пыли. Звуки города были совершенно другими — не было привычного шума моторов, только цокот копыт по брусчатке, скрип экипажей, негромкие, почтительные голоса прохожих и отдалённый звон колоколов. Алёна первой осознала, что произошло. Её глаза сначала расширились от шока и неверия, а затем наполнились диким, совершенно детским восторгом. — Сапфир, — прошептала она дрожащим от эмоционального напряжения голосом. — Это сработало! Мы... мы в прошлом! В Петрограде! Игорь и Толян стояли, как вкопанные, озираясь по сторонам, понимая, какой контраст их современная одежда создаёт с окружением. Толян протёр глаза, не веря в произошедшее. — Ё-моё, — выдохнул он, хватаясь за голову. — Это что, розыгрыш? Нас снимает скрытая камера? Где мы вообще? В каком-то историческом квесте? Игорь, который всегда старался быть прагматиком и скептиком, попытался найти хоть какое-то логическое объяснение. — Это… это какая-то масштабная реконструкция? Театрализованное представление? Они что, перекрыли весь Таврический для этого? Но Алёна покачала головой. Её глаза сияли внутренним огнём, а на лице застыла смесь гордости и абсолютного помешательства. — Нет, Игорёк. Это не представление. Это реальность. Мы в Петрограде! Это страница из моего фамильного альбома! Мы в моей семейной истории! Это... это невероятно! Игорь посмотрел на Алёну, на её сияющее, преображённое лицо, на окружающий их мир, и его охватило странное, ни с чем не сравнимое чувство, что границы реальности рухнули. Чувство, что они оказались в самой гуще истории, в эпицентре чего-то невероятного, предначертанного. Он инстинктивно взял Алёну за руку, чувствуя её мелкую дрожь. — И что теперь? — глухо спросил он. — Теперь, — ответила Алёна, словно внезапно обрела уверенность и цель, — мы должны понять, зачем именно нас сюда забросило. И почему мы, очевидно, похожи на тех людей, о которых говорила эта странная цыганка. Наверняка мы здесь не просто зрители. Она посмотрела на Игоря и Толяна, и в её взгляде читалась не только решимость, но и какая-то новая, загадочная надежда. Их приключение, настоящее, мистическое, только начиналось. Игорь первым обратил внимание на нечто совершенно абсурдное. Несмотря на перемещение во времени и полное изменение реальности, его смартфон, который он вытащил из кармана, всё ещё показывал полную шкалу связи и значок 4G. Он судорожно открыл его. На экране высветились все те же приложения, все те же мессенджеры, даже последние уведомления. — Что за чертовщина... — прошептал он. — Как это возможно? У нас есть связь с нашим временем? — Не знаю, — ответила Алёна, подойдя ближе. — Но, кажется, мы не просто гости, заброшенные сюда. Мы здесь неспроста, Игорёк. Нас сюда привели с какой-то целью. И наши современные вещи... они как якоря в нашем времени. В этот момент за ними остановился экипаж, запряжённый парой вороных лошадей. Из него вышел мужчина в безупречно отглаженной полицейской форме, его взгляд был пронзительным, изучающим и подозрительным. Он был молод, но его манера держаться говорила о твёрдом характере. Он подошёл к ним, и в его глазах, когда он смотрел на Игоря и Алёну, промелькнуло нечто, похожее на узнавание или странное дежавю. — Здравствуйте, господа, — низким и официальным голосом произнёс он. — Не будете ли любезны подсказать, откуда вы приехали? Я ни разу не видел вас в здешних краях, а ваш... наряд, кажется, несколько не соответствует сезону и этикету. — Я и мой товарищ, — Игорь, мгновенно взяв на себя роль лидера и «говорящей головы», с поклоном, который показался ему уместным, указал на Толяна, — мы, вашбродь, издалека. Оттуда, куда обычно, по старинке, отправляют провинившихся — из Сибири-с. Товарищ мой, он, видите, не совсем здоров, мы только прибыли. А вы, вашбродь, никак кого-то ищете-с? — Кучин Алексей Михайлович мне надобен, — сказал полицейский, подозрение которого не рассеялось. Он явно пытался выудить из этих странных, не по-здешнему одетых незнакомцев хоть что-то. — Вы его не встречали? — Кучина? — Игорь сделал вид, что глубоко задумался, и лукаво взглянул на полицейского, пытаясь вспомнить рассказ Алёны. — А вы, вашбродь, как его описываете? Нам встречались разные господа, а имена у нас в Сибири запоминаются плохо. Полицейский нахмурился, не понимая, что за хитрую игру затеял этот странный, но харизматичный сибиряк. — Он... — начал он, сдаваясь под напором Игоря. — Известный на весь Петроград кутила, картёжник, нечист на руку и большой любитель женщин. Нагловатый, но, увы, с харизмой, которая его спасает. Невысокого роста, с чёрными, подкрученными усами. Игорь кивнул, и на его лице появилось нарочито сочувственное выражение, полное снисходительной мудрости. — Ах, Кучин! Картёжник, говорите? — Игорь покачал головой, как старый, умудрённый опытом человек. — А не может ли он быть в игорном доме у Синего моста? Там ведь самая злачная публика собирается. Или, на худой конец, в трактире, где продают самый дешёвый и крепкий ром? Ну, не в Казанском же соборе ему быть, вашбродь, во имя спасения души! — Благодарю вас, господин... сибиряк, — сказал полицейский, кивнув головой, слегка раздражённый, но признавая, что намёк был ясен и логичен. Он не получил прямой информации, но получил направление для поиска. Он развернулся и направился к своему экипажу. — Удачи в поисках, вашбродь, да хранит вас Бог! — крикнул ему вслед Игорь с широкой, фальшивой улыбкой, а затем повернулся к Алёне и Толяну. — Ну что, друзья, наш путь лежит в игорный дом, не иначе. Нам нужно найти этого Кучина, прежде чем его убьют. Иначе вся эта история может обернуться против нас. — А откуда ты знаешь, что его хотят убить? — спросил Толян, глаза которого расширились от удивления и некоторого ужаса. Игорь только загадочно улыбнулся, глядя в свой телефон. — Оттуда, откуда мы прибыли. Мы здесь, видимо, не просто так. Нам придётся вмешаться в историю, и, возможно, спасти не только Кучина, но и твоих прапра... У тебя же есть деньги, Алёныч? Наличные? Иностранная валюта? Алёна кивнула. — Есть. Но я не понимаю, зачем тебе деньги. Они же тут не действуют, мы же в прошлом. — Нам нужно будет как-то выживать в этом мире, как-то начать действовать, — с серьёзным и расчётливым взглядом пояснил Игорь. — И, возможно, нам придётся сделать пару ставок в игорном доме, чтобы понять, кто именно охотится за этим Кучиным и почему. Дай-ка мне свою кредитку. У нас тут, кажется, Интернет работает. Нужно посмотреть, как обменять наши деньги или купить здешние, 1863 года, насколько я понимаю. Если мы можем подключиться к нашему времени, то, возможно, мы можем и управлять своими активами.