Игорян и компания: Из Петербурга в Петроград

— Так, ребята, давайте посмотрим, что там Юля-дубль делает, — предложил Игорь, переходя в приложение для управления Зеркалом. — Это надо посмотреть, как классное шоу. Вот вы говорите «шоу двойников». А шо там у них, у этих двойников? И я уверен, Юля не одна того хотела. Внезапно на приложение поступил звонок от некоего Михаила Ивановича Кучина. Дисплей консоли Зеркала вывел его устаревший, но чёткий дагерротип. Это был пожилой мужчина с тяжёлым, надменным лицом, в глазах которого читались и спесь, и явное беспокойство. Он выглядел как человек, которого только что разбудили от сладкого сна о величии и которому сообщили о грядущем крахе. — Так, Галя, отмена, — провозгласил Радаев. — Пока просмотр откладывается. Ща поиграем. Игорь принял вызов и перешёл на дружеский тон, стараясь говорить чуть более официально, чем обычно, но сохраняя уверенность и превосходство. — Да, Михал Иваныч? Поручик Игорь Радаев на проводе. Слушаю вас внематочно, простите за каламбур. Если вы хотите поговорить за вашего сына, давайте. Только учтите, любая попытка выгородить противозаконные действия Алексея может обернуться против вас. Игорь тут же закопался в тетрадку рядом, исписанную его рукой, в которую он несколько ночей подряд, разыскивая информацию о Кучине, что-то записывал, и начал листать её, считая страницы: — Так... Сорок четыре... Шестьдесят один... Шестьдесят два... Шестьдесят три... Шестьдесят четыре... Шестьдесят пять. Ага. Я слушаю вас, говорите. В целях контроля качества обслуживания разговор может быть записан. Кучин-старший, заметив, как Игорь листает тетрадь, заговорил почти официальным тоном, чувствуя себя неловко. Его прежний барский тон сменился осторожной бдительностью. — Что это у вас, господин поручик? Какой-то реестр или журнал бухгалтерского учёта? Или, прости Господи, домовая книга-с? — Почти, Михал Иваныч, — с улыбкой ответил Игорь, не давая Кучину-старшему сбить себя с толку. — Вы говорите, говорите. Я вас слушаю. Если вам стыдно за вашего отпрыска, так и быть, мы вас спишем со счетов как невиновного. Я буду говорить за Анну Николаевну Трофимову, ставшую одной из многих жертв Алексея. — Господин поручик, если вы читали выпуск «Мёртвого вестника», или же, по-аглицки, DeadJournal, за 19 сентября 1858 года, то вам наверняка известно... — начал Кучин-старший, стараясь формулировать мысль правильно и избегать прямых обвинений. Он явно пытался занять позицию информированного и честного дворянина, который «держит руку на пульсе» светских новостей. — ..., что Алексей грязный мошенник, педофил и пьянь? — закончил за него Толян, не выдержав. — Так это и вне прессы было известно. — Господин поручик, какую функцию при вас выполняет корнет Смирнов? — перевёл диалог Кучин-старший, явно пытаясь найти слабую точку в обороне. — Он ваш этот самый... секретарь али как? «А тебя это волновать не должно, падла», — хотел было ответить Игорь, но вместо этого произнёс с язвительной вежливостью: — Угадано, Михал Иваныч. И секретарь, и референт, и Господь Бог. Но что более важно, он мой лучший друг. Так что вы там про выпуск DeadJournal говорили? — В упомянутом мною выпуске в статье... Как же она называлась, дай Бог памяти... «Трофимовы против Кучиных», во... Писали, что Алексея в Анне Николаевне привлекла... Её открытая душа, а также отношение к жизни. — Только ли это, Михал Иваныч? — залезая «под кожу», перехватила нить диалога Алёна, стараясь говорить холодно и пронзительно. Анна почувствовала гордость за подругу, которая защищала её честь с такой современной прямотой. — Или ещё то, что бедная Анна Николаевна беззащитна против его грязных поползновений, а также богата? — Так, подождите... — Чего ждать? — Игорь снова взял диалог в руки уже более жёстким тоном. — Пока ваш сын не сойдёт с ума и не начнёт резать всех направо и налево? Или пока он не сожжёт весь Петроград к чёртовой матери? Между прочим, на странице сорок семь моего персонального реестра... Да где ты там, падла... Вот. На странице сорок семь зафиксировано следующее. Значится, со слов Евгении Михайловны Лузгиной, служанки его сиятельства Терёшина-Романенко... Он начал просматривать собственную запись, и в голове у него мелькнуло: «Вот ведь Женёк молодец, не подвела! Не только красотка, ещё и умница! Так, откуда ж читать... Ага!». — В общем, свет-Евгения Михайловна ночью, 15 сентября 1863 года, сделала мне персонально под запись следующее заявление. Ваш подсвинок, нанося визиты к Терёшину-Романенко и его супруге, свет-Людмиле Николаевне, приставал и к самой Евгении Михайловне. Попытки ущипнуть её, шлёпнуть по попе, непристойные комплименты вам ни о чём не говорят? Кучин-старший замялся. Его уверенность, построенная на сплетнях и газетных статьях, разбилась о конкретные, документально зафиксированные показания свидетельницы. — Но... но она... всего лишь служанка... — пробормотал Михаил Иванович, пытаясь апеллировать к сословному неравенству. — «Всего лишь», вашу мать?! — возмутилась Алёна. — Да эта служанка умнее и чище вашего сына в десять раз! Мы здесь не о сословиях говорим, а о чести! Игорь почувствовал, что давить дальше бесполезно и даже опасно, и нужно дать Кучину-старшему сохранить остатки лица, но при этом добиться своего. — Михал Иваныч, я не хочу вас обидеть. Я знаю, что вы, скорее всего, не причастны к грехам сына. Но вы должны понять: Алексей — мошенник, педофил, алкоголик и насильник. Мы не дадим ему покоя. Мы уже перевели его оставшиеся активы честным людям. Ваш сын — банкрот. Мой вам совет: не пытайтесь его выгораживать. Он уже в прошлом. С ним отдельно разбирается его… бывшая жена, свет-Юлия Алексеевна. Игорь резко прервал звонок, оставив Михаила Ивановича наедине с холодной, сокрушительной правдой. — Ну всё, теперь можно и шоу посмотреть, — с удовлетворением сказал Игорь, потирая руки. Он вывел изображение с Зеркала на экран ноутбука, используя его как монитор для просмотра трансляции из 1863 года. На экране появилась грязная, тёмная камера в колонии Томской губернии. Алексей Кучин, осунувшийся и небритый, сидел на койке, обхватив голову руками. Он был сломлен, и арестантская роба, в которую он был одет, была слегка мешковатой, что только подчёркивало его обречённость. Внезапно дверь камеры с металлическим скрежетом открылась. На пороге стояла Юля-дубль. Она была одета не в шёлк, а в строгое, чёрное дорожное платье, которое, однако, подчёркивало её идеальную фигуру. Её синие глаза были холодны, как сибирский лёд. — Алексей? — её голос прозвучал, как удар плетью. В нём не было ни капли жалости, только презрение и стальная воля. Кучин вздрогнул, поднял голову и чуть не упал с койки. — Юля? Милая! Ты приехала! Я знал, что ты меня не оставишь! — он пополз к «супруге», пытаясь обнять её за ноги. Юля-дубль отшатнулась с отвращением. — Не трогай меня, подонок! Кучин замер. — Что ты... что ты сказала? — Ты подонок. Я здесь не для того, чтобы утешать тебя, Алексей. Я здесь как твой прокурор, — Юля-дубль достала из портмоне толстую пачку официальных бумаг. — Я привезла тебе новости. Ты не просто арестант. Ты — банкрот. И я пришла, чтобы это оформить. — Что оформить? — Развод. И забираю последнее, что у тебя осталось, — Юля-дубль кивнула в сторону векселей и оставшихся, недействительных чеков на активы, которые Игорь только что перевёл честным людям. — Имущество, которое ты не успел проиграть, теперь переходит под внешнее управление. Твои долги аннулированы, потому что... ты официально ничтожество. Ты никто, Алексей. Юля-дубль презрительно усмехнулась. — А я? Я свободна. И я нашла себе гораздо более достойное утешение, чем ты, — она намеренно подняла руку, на которой Кучин увидел новую, современную брошь, которую Игорь материализовал для дубля. — Теперь я — светская львица, которая не пахнет вином и проклятым табаком. Я не твоя вещь. И не вещь в целом. Прощай, Алексей. Гниение, которое ты заслужил, только началось. Она развернулась и вышла, не дав ему сказать ни слова. Дверь камеры захлопнулась. Кучин остался сидеть один, его тело обмякло. Он издал короткий, животный вой отчаяния, который растворился в холодной тишине колонии. — Охренеть. Занавес, — выдохнул Толян. — Вот это я понимаю, справедливость! Анна сидела, прижавшись к Игорю. Её сердце колотилось, как метроном. Она видела, как её боль и унижение были отомщены самым изощрённым образом. — Игорь, это... идеально! — прошептала она с сияющими глазами.

***

Тем временем оригинальная Юля Кучина сидела в гостиной в доме Сони, с которой они целовались перед Кучиным. Услышав звон колокола, она поспешила к двери. На пороге стоял Яшка-цыган, её старый друг. Он держал в руках свежий выпуск «Мёртвого вестника» за 18 сентября 1863 года, который принёс Прошка-газетчик. — Юля! Ты не поверишь! — воскликнул Яшка. — Твой... твой муж... Он банкрот! Яшка быстро пересказал ей подробности: Алексей Кучин, финансовый крах, внезапное появление в колонии «мстительной Юлии». Юля замерла. Она приложила руку к груди. — Неужели... неужели это была я? — Нет, Юленька. Это была не ты. Это было чудо, — Яшка с улыбкой показал ей статью, где говорилось о «метафизическом вмешательстве, которое очистило Петроград от Кучина». Вместо ужаса лицо Юли озарилось чистой, дикой радостью. — Боже мой... Значит, я свободна! Свободна по-настоящему! Имущество ушло, его долги обнулились... и он там, гниёт, думая, что это сделала я! Моя мечта сбылась! Она обняла Яшку, смеясь и плача одновременно. Она знала: не важно, кто именно нанёс финальный удар. Важно, что все её связи с этим человеком были разорваны. — Теперь мы можем уехать, Яша! Наконец-то! — прошептала Юля, полная решимости. — Начать новую жизнь. Соню с собой возьмём!