Запретный глоток

Совсем не изменился. Каким Хитклиф его запомнил, таким он и остался. Смокинги с узкими брюками и рубашками так и не были надеты. Даже в отель Маркус явился в широких спортивных штанах и майке. Пажи не привыкли к парадным выходам и вычурным нарядам — в отличие от патрициев Академии. Уильям, застывший на кровати, всё так же разглядывал своего давнего друга — Маркуса Уолдина. Зачем? Всё равно он остался тем же: дерзкий на язык и тяжёлый на руку. Разве что татуировок на правой руке прибавилось — свежие, яркие, они притягивали взгляд. Уильяму даже захотелось провести по ним пальцами. Первой на кресло полетела кепка, следом — пакет с дорогим вином. Можно бы и поаккуратнее обращаться с изысканной выпивкой. Не придумав иного приветствия, Маркус подошёл к сидящему Уильяму и потрепал его по завитым кудрям. — Привет, Пушистик, — перестав растрепывать волосы, он накрутил на палец одну густую прядь. — Сколько лет, сколько зим. А ты всё так же любишь крутить локоны. Мне это нравится. — Маркус... — подорвавшись, Уильям вцепился в его массивные плечи. — Ты... Почему ты не отвечал мне!? Три года прошло — и ни слуху, ни духу! А теперь вдруг заявляешься и требуешь встречи в отеле!? Ты в своём уме!? — Пажеский распорядок не щадит людей, — протянул Маркус, уже развалившись в кресле. — Замечаний по учёбе было слишком много, переписываться не позволяли. Прости. — Что... что значит «замечаний»!? — Хитклиф навис над Уолдином, упершись ладонями в подлокотники. — Они не имеют права запрещать переписку! Это отговорка. Твоё. Жалкое. Оправдание. Маркусу всегда не нравились допросы с пристрастием, особенно от Уильяма. Поэтому он решил сам перейти в наступление, вместо того чтобы слушать нотации о том, какой он «плохой мальчик». Схватив правую руку Хитклифа, он резко провернул его корпус и, воспользовавшись потерей равновесия, усадил на свои колени. Одним быстрым захватом Маркус лишил его возможности двигаться. Хитклиф мог только ощущать, как тяжёлое дыхание Маркуса обжигает шею. Попытки вырваться оказались тщетными: хватка была словно стальная. Уильям мрачно подумал — чему их там учат? Военному делу? Или руки им металлом набивают? Постепенно его дыхание выровнялось, злость поубавилась, а тело начало расслабляться. — Пушистик... — Я жду объяснений, — голос звучал холодно и остро, будто мог резать металл. — Или тебе нечего сказать? — Хм... — Маркус опустил голову на плечо друга. — Не злись. Я боюсь твоего гнева. — И не зря. — Уильям, соскочив с его колен, пересел на кресло напротив. Он закинул ногу на ногу, скрестил руки и демонстративно вскинул голову вбок, убирая локоны с лица. — Я жду. — Я творил чёрт знает что в корпусе, — Маркус наклонился вперёд, упершись локтями в колени. — Часто сидел в местной «тюряжке» за «неподобающее и недопустимое поведение в учебном заведении», — протянул он с язвительной усмешкой. — Чего ещё от тебя ждать? — хмыкнул Уильям. — Наколки, я смотрю, сделал именно во время этих «отсидок»? — Знал, что тебе понравится, Кудряшка. — Маркус провёл ладонью по предплечью, чуть разминая кожу. — Вчера только плёнку снял. Взгляд Уильяма заострился на яркой татуировке: стрела, пронзающая орла. И стрела, и орёл — символы силы, мужества, храбрости. Но двух мужеств не бывает: одно уничтожает другое. Так же и Маркус — избавится от любого, кто осмелится прикоснуться к его Хитклифу. Одно Маркус знал всегда: всех Хитклифов нужно держать при себе — с руками и ногами, пока кто-то другой не положил на них глаз. Даже если Уильям когда-нибудь выберет другого, Уолдин без колебаний прострелит сердце этому ублюдку. Хитклиф принадлежит только ему. — Как сам-то? — решил сменить тему Уолдин. — Нормально, если не считать твоего игнора. — Ну, не будем считать. — Закончил Академию, — наконец и Уильям поддался расслабленной обстановке. — Думаю уйти в экономику. — Экономику?.. Типа в банке сидеть будешь? — Возможно, — достав из барсетки пачку сигарет и зажигалку, Уильям подошёл к открытому окну. Он жестом пригласил Маркуса присоединиться. В его памяти Уолдин курил — по крайней мере три года назад. — А ты, я смотрю, бездельничаешь? — Не бездельничаю, а ищу себя, — подмигнул тот. — Тоже мне, — цыкнул Уильям в ответ. Маркус затянулся, выпустил табачный дым в окно и резко повернул голову к Хитклифу. Он жаждал задать личный вопрос, ответ на который мог решить всё. Но, конечно, Уильям его не даст. Он не позволит даже другу лезть не в своё дело. — Девушка появилась?     Уильям успел затянуться, но от неожиданности поперхнулся дымом. Откашлявшись, он посмотрел на друга недоумевающим взглядом. — Это к чему сказано?     Маркус промолчал. Он не собирался отвечать на встречные вопросы, пока не услышит ответ на свой. Поднеся сигарету к губам, он испытующе взглянул на Уильяма. — Ну? — с откровенной злостью протянул Хитклиф. Получив в ответ лишь молчаливый взгляд, Уильям затушил сигарету и с отчаянием ждал, что Уолдин нарушит тишину, прекратив дурачиться. Но этого не случилось, и их молчание затянулось. Поняв, что это не шутка, Хитклиф решил сам обратить всё в шутку. — Девушек было много. Ни одна не приелась, — весело бросил он. — В смысле!? — Маркус застыл в изумлении, пока пепел осыпался на подоконник. — М-ха, — закатил глаза Уильям. — А ты думал, я до сих пор девственник? Маркус мгновенно посерьёзнел. Его голос стал тягучим, низким. — Думал, для меня сохранил.     Не такого Маркуса помнил Уильям. Да, раньше они могли запросто шутить о плотских утехах, как задорные подростки в период бунтарства, позволять себе лишнее, словно семнадцатилетние мальчишки. Но неужели Маркус считает, что сейчас время для таких игр? Или же он всё ещё помнит ту злополучную вечеринку? Тогда Уильям натворил немало глупостей, но все пообещали забыть. Маркус ведь тоже забыл?.. Шок и осознание пришли быстро — в отличие от воспоминаний пятилетней давности. — Думать — это не твоё... — Думать, — чуть помедлив, продолжил Уолдин. — Это индивидуальная функция. И я, — выделив себя, Маркус продолжал пудрить мозги Уильяму, — как личность, думаю по-своему. Хитклиф удивлённо вскинул брови, пытаясь осознать, какую очередную бессмысленную чушь выдал Маркус, но тут же был им прижат к подоконнику. Рефлекторно он отклонился назад, пытаясь оттолкнуть Уолдина, однако тот лишь усиливал нажим, наклоняясь всё ближе, чтобы вызвать у друга ноющее ощущение в пояснице и спине. Удерживать стойку становилось всё сложнее, когда Маркус начал давить сильнее. Его преимущество в росте и мышечной массе было очевидным. Спина Уильяма дрожала от перенапряжения, поясница готова была подвести в любую секунду — и тогда Хитклиф рухнул бы на пол, ударившись головой. Осознавая это, он наконец произнёс слова отступления. — Да угомонись! Не было у меня никого, — зло бросил Уильям, а через мгновение его лицо помрачнело, словно туча. — Ты прекрасно знаешь, какой у меня отец. Маркус сначала поддержал друга за спину, чтобы тот восстановил равновесие, а затем, отпустив, накрутил на палец прядь завитого локона. Он отпускал его, снова закручивал и повторял изгибы мягких волос. — Знаю, помню. Мистер Хитклиф требует не только результата, но и самого процесса. Боюсь представить, какое давление он оказывал на тебя в последние годы в Академии. Устал, наверное? — Будь моя воля… — Уильям стоял недовольный, с поджатыми губами и сведёнными на переносице бровями. Его раздражало, что Маркус так бесстыдно играл его волосами, словно с игрушкой. Выдернув прядь из его пальцев, он заправил её за ухо — локон и так начал распадаться. — Я бы свалил из дома, когда мне исполнилось девятнадцать. — Так почему не свалил? — Уолдин драматично развёл руки в стороны и закатил глаза. — Папочка отругает, если найдёт? — Маркус! — вспылил Уильям. Да, мистер Хитклиф был далеко не добрым отцом, но до оскорблений подобного рода явно не дотягивал. — Ладно-ладно, — тут же сдался Маркус. С самодовольным видом он вернулся к креслам, где остались их вещи и вино. — Не хочешь выпить? В честь нашей долгожданной встречи? — На миг задумавшись, он добавил «гениальную» шутку, хоть и откровенно обидную: — Или у тебя принцип — ни грамма в рот, ни в жопу раз? — ехидно протянул он. Уильям отпрянул от подоконника с поражённым видом. Это было поистине грубо со стороны Уолдина — так разбрасываться словами. В тот же миг он помрачнел ещё сильнее, и настроение окончательно испортилось. Продолжать на такой ноте Маркусу точно не стоило. — Шутка не удалась. — На правду не обижаются, — Маркус уже снимал фольгированный колпачок с горлышка бутылки. — Напомни, почему ты не пьёшь? — Маркус… — Уильям стремительно направился к нему. — Даже не смей вспоминать. — Ты напился и начал флиртовать с другими парнями, — пробка с глухим хлопком вырвалась из горлышка, пока Маркус отчётливо вспоминал всё. — С Хантером Брумом, если не ошибаюсь? Ты успел раздеть его по пояс. А если бы я тогда не пришёл? Уильям покраснел как рак, вспомнив тот «удачный» вечер. Вспомнил и головную боль после чрезмерного количества алкоголя, и то, как яростно просил прощения у Хантера. Казалось, ситуация давно забылась. Но только Маркус помнил, как под действием спиртного Уильям пытался уложить его в постель. Жаль, что сам он этого эпизода не помнил. Поспешив сменить тему, Уильям попытался направить разговор в более правильное русло. Хотя, если честно, он с самого начала был неправильным. — Хочешь пить — пей один. — Я ж не алкаш, чтобы пить в одиночку, — Маркус умело наполнил второй бокал, предназначенный для Уильяма. — А ты под градусом куда интереснее, — мечтательно протянул Уолдин. Хитклиф уже успел переместиться на кровать, откуда обзор на номер был лучше всего. — Повторяю в последний раз, — сказал он с особой злостью. — Я пить не буду. — Хм… Маркус аккуратно поднял бокал и, отпив немного, удовлетворённо хмыкнул самому себе, отметив, что купленное красное сухое вино из отборного винограда Каберне Совиньон выстояло свой срок. Насыщенный фруктовый вкус с острой ноткой чёрного перца живо напоминал ему Хитклифа. Характерный привкус фиалки и табака отдавал на характер Уильяма, а лёгкие намёки на спелую вишню в послевкусии — отличный повод узнать его парня получше. Уильям заворожённо смотрел на рубиново-бордовый цвет в бокале, представляя обжигающую сухость во рту после насыщенной ежевики. Его губы сами по себе прикусывались, не позволяя тянуться к предложенному угощению. — Хочется? — дразняще лепечет Уолдин. Хочется. Ещё как. Как отказаться от дорогой выпивки, когда она так близко? Не будь страха перед последствиями, Уильям давно бы распробовал вино. Чтобы отвлечься, он решил сходить в уборную: освежить лицо было бы кстати. Пока за ним закрылась дверь, из барсетки появился небольшой флакон. Флакончик с чудо-средством, которое добавляло чувств и эмоций, вкусов и красок. Десять капель растворились в бокале Уильяма. Любовное зелье было готово к употреблению. Когда он вернулся из ванной, бокал стоял всё там же, а Маркус казался куда игривее, чем прежде. Уильям вернулся на своё место, но Маркус не дал ему и секунды покоя. Он резко поднялся, по пути схватив бокал с вином — их тайный любовный эликсир. Мгновение — и ноги Хитклифа оказались зажаты его бедрами. Завитые локоны были сжаты в ладони, голова Уильяма откинулась назад, открывая шею. Тело напряглось, лишённое контроля. Маркус всегда умел поставить его в уязвимую, почти унизительную позу, и именно это заводило их обоих. — Что?.. — едва выдохнул Уильям, но больше не успел ничего сказать. К его губам грубо прижалась холодная каёмка бокала. Уильям дёрнулся, пытаясь остановить его руку, но Маркус крепко держал, направляя движение, заставляя его подчиниться. Под напряжением шеи, рот всё-таки приоткрылся, и первая тёплая струя скользнула внутрь. Алкоголь обжигал горло, стекал мимо губ по щекам и шее, оставляя алые дорожки, похожие на следы укусов. Запах вина, терпкий, с оттенком фруктов и табака, смешивался с дыханием. На языке — ежевика и фиалка, медленно сводящие с ума. Глаза сами закатывались, тело переставало сопротивляться. В этот момент Уильям сам схватил руку Маркуса, требуя ещё. Тот усмехнулся, дразня его: вино лилось тонкими струйками, едва увлажняя губы. Он мучил, затягивал, позволял вкусить лишь капли, заставляя ловить каждое мгновение. Уильям задыхался от жажды и желания, жадно тянулся к бокалу, и именно в этом отчаянии Маркус видел его самым прекрасным. Наконец бокал опустел. Маркус осторожно вынул его, не задев зубы. Уильям, раскрасневшийся, с влажными от вина губами, тяжело дышал, облизывая их, будто пробовал собственный запретный вкус. В его взгляде горел вызов, но волосы всё ещё были в руках Маркуса. И в ту же секунду он накрыл его губы долгим, властным поцелуем. В этом поцелуе было прощение, извинение и новая дерзкая игра. Язык ласкал, зализывал капли вина, превращая горечь в сладость. Голубые глаза Уильяма потемнели, как море перед штормом. Их взгляды встретились из-под густых ресниц — внешне спокойные, но в глубине бушевала буря, готовая сорваться в неудержимую страсть. Оттолкнув от себя Хитклифа, Маркус снова опустился в кресло, где, с хищным, почти удушающим взглядом, терпеливо ждал действия препарата. Ему обещали быстрый эффект, а крепкий алкоголь лишь усиливал ощущения и накалял страсть. Дыхание становилось прерывистым, голова будто наливалась ватой. Отяжелевшее тело раскинулось на идеально заправленных, белоснежных простынях. Вино дурманило, кружило голову, а тело само собой извивалось под напором гормонов счастья. Каждое движение заставляло кровь закипать от одной мысли: «Ну вот, сейчас...». Распластанный Уильям тщетно пытался собрать в себе остатки ясности и самоконтроля, но уже действующий афродизиак брал верх. Жар бил в голову и в низ живота, заставляя его шипеть от мучительного осознания недостающего, вырывающегося желания. — Уильям... — Протеревши лицо ладонями, Маркус протянул руку в его сторону. — Зачем так мучаться? Решение этой проблемы ведь так близко. Просто начни хотеть меня. Я тут же окажусь рядом. — Низким, манящим голосом зазывал Уолдин. Приподняв голову, Уильям поймал взгляд этого бесстыдника. Он не просто подливает возбудитель — он ещё и смеет что-то требовать. Неслыханная дерзость, свойственная лишь Уолдину, и именно эту дерзость всегда одобрял к себе Хитклиф. Три года они не виделись. Три года жгучего ожидания, копившихся чувств и запретных фантазий. Сколько раз он сжимал в руках пустой конверт, с тоской понимая, что письма из Пажеского корпуса так и не пришли... Теперь же всё это рвётся наружу. Хочет секса? Пусть будет секс. Но играть по его правилам Уильям не собирается. Сегодня инициатива будет в его руках. Он заставит Маркуса ласкать его, вырывать стон за стоном, отдавать себя до последней капли сил. Даже если Уолдин попытается перехватить контроль, Хитклиф будет требовать большего. Приподнявшись на локти, Уильям заострил свой дерзкий, почти насмешливый взгляд и медленно, с игривой неторопливостью, поманил Маркуса пальцем. Тот не сдержал удивлённого полувздоха — минуту назад сопротивлялся, а теперь сам готов был рухнуть в это пламя страсти. Медленно, с неторопливой походкой, он двинулся к нему, хрустя пальцами, будто собирался к схватке. У самой кровати Маркус демонстративно снял наручные часы, небрежно бросив их на прикроватный столик, словно сбрасывал последние остатки сдержанности. Их губы сжались в жёстком, жадном поцелуе — без нежности, но с обещанием разорвать друг друга на части. Прелюдии были не нужны — тела сами требовали продолжения. Уильям вырвался первым, скользнул губами по шее Маркуса, оставляя влажную, горячую дорожку. Его дыхание обожгло ухо, и он прошептал, мягко, но властно: — На колени. Каждую каплю — своим ртом. Начинай. — От этого голоса по коже Уолдина прокатилась дрожь, словно ток. Напряжённость тела Маркуса нужно было не только видеть — её ощущал каждый нерв в комнате. Не всегда Уильям умел держать его под контролем, и всякий раз, когда пытался, опытный нажим Уолдина тут же ломал его власть. Но именно это и сводило Маркуса с ума. Он не заметил, как сам подчинился словам парня, скинув майку и расслабив резинку спортивок, параллельно стягивая тугие туфли с ног Хитклифа. Грубые пальцы потянулись к холодной пряжке, разжимая тугой ремень, удерживавший распалённую похоть. Когда выглаженные брюки полетели на край кровати, наконец-то проявился результат любовного эликсира. Член Хитклифа уже говорил сам за себя, пульсируя предвкушением. Стянув с него чёрные боксёры, Маркус грубо и властно вцепился в горячую плоть. Головка застонала от любого прикосновения, и, едва оголив её, он небрежно провёл большим пальцем по чувствительному краю. Уильям сорвался на хриплый стон, дыхание сбилось, тело дрожало. Но Маркус не спешил дарить то, чего тот жаждал. Он надрачивал лишь на полдлины, оставляя самую чувствительную часть без внимания, дразнил пальцами, горячим дыханием, но не ртом. Он ждал — когда же у Хитклифа закончится терпение. И оно закончилось. Схватив его за волосы и прижав ладонь к затылку, Уильям резко насадил его глотку на свой член. Не давая расслабиться, сам начал вбиваться всё глубже, с каждым толчком вырывая новые рваные звуки из груди Маркуса. Уильям держал его голову крепко, не оставляя ни шанса вырваться. Каждый толчок становился глубже, грубее, и Маркус задыхался, но упрямо продолжал держаться. Он хватал его за бёдра, будто хотел оттолкнуть, но пальцы срывались, снова и снова сжимая плоть, словно требуя ещё. Глаза слезились, дыхание сбивалось, но в этой пытке он находил сладость. Вся его мнимая власть таяла вместе с каждым ударом в глотку. Он хотел показать, что может сопротивляться, но тело предавало его — живот напрягался, бёдра сами двигались навстречу, будто умоляя о продолжении. — Вот так, — выдохнул Уильям сквозь зубы, ещё сильнее дёрнув его за волосы. Маркус попытался вскинуть взгляд на Уильяма, хрипло выдохнув что-то невнятное. Но его глаза выдавали всё: огонь, вызов и в то же время мольбу. Вызов был лишь игрой, а мольба — правдой. Маркус уже не рвался, а лишь давал повод сильнее прижать, глубже войти, жёстче овладеть. Он сжался, подрагивая, будто каждое новое движение вбивает в него покорность. Покорность что пройдет так же быстро, как он закончится минет. Он снова станет властным и непреклонным Маркусом Уолдином, который грубо отдерет Хитклифу зад за совершеную вседозволенность. Резкий толчок — и Хитклиф сорвался, вдавливая его голову к себе так, что пути назад не оставалось. Горячая, жгучая волна прорвалась внутрь, обжигая, заполняя, лишая возможности вдохнуть. Маркус дёрнулся, но тут же сжал глаза, сглотнул всё до конца — покорно, жадно, словно именно этого и ждал всё это время. Когда Уильям отпустил его волосы, Маркус откинулся назад, тяжело дыша, но на губах его скользнула тень улыбки. Он с вызовом облизал остатки, направив взгляд прямо на Хитклифа — и в этих глазах уже не было сопротивления. Только новая волна влечения и новый раунд, который будет за Уолдином. — Неплохо, Пушистик, — вытирая тыльной стороной ладони губы, Маркус удивлённо и запыхавшись обратился к не менее измотанному Уильяму. — Хоть раз нужно приструнить непослушную псину и посадить её на цепь, — протянул тот, стирая выступивший пот. — Уверен, что приструнил? — ехидно бросил Маркус, развязывая до конца спортивки. После бурной разрядки Уильям постепенно приходил в себя, лишь теперь осознавая, что низ его обнажён до мелочей: налитый розовым соком, пульсирующий член, чуть округлые бёдра и вытянутые, словно модельные, ноги. Он всё ещё надеялся, что тело со временем окрепнет и станет — по его убеждению — «по-мужски» крепким, хотя Хитклифу уже двадцать два, и он стоит на самом пороге зрелости. Сейчас же Уильям остался в персиковой сорочке. Она смотрелась изысканно и слегка винтажно: через грудь тянулся вертикальный ряд рюшей, мягко закруглённый воротник был украшен воланом, а свободные рукава собирались на запястьях в широкие манжеты с кружевной вставкой. Нежная и элегантная ткань придавала образу особую романтичность. Уильям пытался разровнять скомканные края сорочки, чтобы хоть как-то прикрыть своё достоинство. Маркус, поднявшись на ноги, протянул ему руку. Нежно, аккуратно, с какой-то особенной заботой он подтянул к себе Хитклифа. Прижав его тело к своему, Маркус ладонью гладил рельефную спину, заставляя её сильнее прогибаться. А Уильям, слегка посмеиваясь под действием дурмана, осыпал поцелуями его скулы, уголки губ и самые чувствительные места на шее. В комнате повисла тягучая нежность, обманчивое затишье, в котором Уильям и вовсе забыл, как несколько минут назад грубо отымел Уолдина в рот. Это была сладкая ловушка, временное упоение лаской, будто сама прелюдия стала для них необходимой. Но лишь на миг. Уже в следующую секунду Маркус повёл его к креслу, мимоходом прося облокотиться на широкий мягкий подлокотник и наклониться вперёд. Уильям подчинился без колебаний: умелые руки Маркуса массировали его спину и ягодицы, параллельно стягивая с плеч сорочку, оставляя на коже цепочку чувствительных поцелуев. Осознание пришло лишь тогда, когда Уолдин начал растирать тугое колечко мышц. Он даже не пытался войти — лишь давил, тёр, дразняще ласкал. Каждое новое скольжение пальцев вызывало у Хитклифа жалобное скуление и жгучее нетерпение. Он шипел сквозь зубы, умоляя прекратить эти пытки и наконец войти. Терпение его лопнуло: Уильям жадно смочил два пальца слюной, прижал их к своей плоти и впустил внутрь. Но не успел даже пошевелить ими, как чужая рука резко выдернула их, и отшвырнула в сторону. — Куда это мы лезем? — миловидно пропел Уолдин и, резко опустив ладонь, со звонким шлепком ударил по заднице Хитклифа. Из груди того вырвался глухой хрип — слишком уж неожиданным оказался удар. Маркус, не теряя времени, запустил внутрь указательный и средний пальцы, медленно прокручивая их и растягивая тугое колечко мышц. Уильям застонал от боли и дискомфорта, закусив губы и край блузки. Он извивался, пытаясь сжаться, выгибаться, чтобы хоть немного притупить боль, но пальцы Маркуса продолжали скользить всё глубже. Вскоре к ним присоединился третий, и он тут же задел самую сладкую, чувствительную точку. Уолдин несколько раз нарочно прошёлся по простате средним пальцем, давая Уильяму прочувствовать первые искры наслаждения. Фингеринг всегда заводил Хитклифа: член никогда не мог повторить изгибы и давление пальцев, дарящие такое особое удовольствие. Постепенно острая боль отступала, уступая место резким, быстрым и приятным ощущениям где-то глубоко внутри. Скоро стало слышно, как Хитклиф уже не в силах сдерживать срывающиеся стоны. Он сам начал двигать бёдрами навстречу, жадно насаживаясь на пальцы. Его сводили с ума уверенные движения Маркуса, обилие смазки, влажные хлопающие звуки и лёгкие, дразнящие поцелуи у шеи. Пришло время к жаждущей части — там, где плоть о плоть столкнётся в этой тянущей, порочной игре. Недостаточно уже было просто пальцев: Маркус одной рукой стянул с себя нижнее бельё. Раздвигая вход, он медленно проталкивал внутрь головку, а когда половина длины оказалась в нём — резко вынул пальцы. У Уильяма вырвался протяжный, раскатистый стон, от которого член Уолдина каменел на глазах. Маркус не собирался входить до конца сразу: хотел подразнить, помучить, а потом вбиваться с неимоверной силой. Но Уильям, не выдержав, рванулся и сам насадился на всю длину. Он жалобно выдохнул, умоляя Маркуса не двигаться. Хитклиф жадно сжимал его член, наслаждаясь каждым сантиметром, его тяжестью и плотностью. Ноги дрожали от переполняющей полноты, от того, как пульсировала простата, а с головки на пол падали капли предэякулята. Маркус вновь вдавил Уильяма в подлокотник и начал двигаться. Сначала медленно, с чувством задевая комок нервов, от чего тот только шипел и выгибался сильнее. Темп нарастал с каждым жадным толчком. Он нарочно выходил полностью, оставляя дырочку пустой и голодной, а затем вгонялся до конца, без остатка. Иногда темп становился смертельно быстрым — тогда ноги Уильяма подкашивались, и Маркусу приходилось держать его за ягодицы. Уильям стонал, кусал себя за плечо, изливался прямо на пол. По щекам катились слёзы — слёзы блаженного удовлетворения и изнеможения. В какой-то момент Уильяму наскучила эта поза: слишком сильно давило на живот и грудь. После его мольбы Маркус усадил его к себе на колени, прямо на кресле, лицом к лицу. Из-под густых, светлых ресниц Уильям смотрел презрительно, будто ожидая действий от Маркуса, но вскоре сам понял: теперь именно он должен вести. Скинув сорочку, Хитклиф грациозно потянулся, поправив растрёпанные волосы назад. Маркус выглядел одновременно довольным и голодным, когда Уильям обхватил его член и, растягивая узкий вход, медленно насаживался на головку. Он завораживал движениями бёдер: то ритмично опускался и поднимался, не давая члену погружаться глубже, то выписывал бёдрами «восьмёрку», лаская кольцом мышц самую чувствительную часть. Он играл Маркусом, дразнил его, пока тот, зарываясь пальцами в его ягодицы, рычал, требуя прекратить. Опустив локти ему на плечи, Уильям резко сел на всю длину. Маркус одной рукой задавал ему равномерный ритм, а другой притягивал за взлохмаченные кудри. Их губы сливались в трепетных, жадных поцелуях: они кусали друг другу языки, царапали губы зубами, оставляли засосы возле рта и на нежной коже шеи и ключиц. В какой-то момент Маркус отстранил Уильяма, отчего тот замер на секунду, сбив темп. Но строгий жест приказал ему продолжать. Уолдин же начал мять его худые бока, впалый живот и грудь. Наклонившись, он коснулся губами розового соска: сперва прокрутил его между пальцами, потом жадно всосал, покусывая. Пока губы и язык безжалостно издевались над одной стороной, второй сосок не остался без внимания: пальцы терзали его быстрым, сухим трением. Два разных ощущения сводили Уильяма с ума — влажные, тянущие покусывания и сухое, резкое давление. У Уильяма кружилась голова от обилия ощущений. Он оттянул голову Уолдина от груди и начал надрачивать себе, желая быстрее прийти к разрядке. Заметив это, Маркус грубо отшвырнул его руку — кончать он должен только от него. Сам же он оставил в покое грудь, налившуюся ярким розовым цветом после долгих ласк, и вновь притянул Уильяма к себе. Они почти лежали друг на друге. Силы понемногу покидали Хитклифа: он уронил голову Маркусу на плечо и отдавался движениям задницы, слегка трясь членом о его каменный пресс. Горячее дыхание, сбивчивые стоны и нескончаемое количество смазки, что струилось по бёдрам и скатывалось к коленям, лишь сильнее сводили Маркуса с ума. В момент разрядки Уильям снова повторил трюк с «восьмёркой» и, выпустив из себя Маркуса, обильно излился на его живот. Маркус и сам не понял, как буквально минутой раньше кончил глубоко в него: только ощущение вспышек перед глазами, тяжёлой головы и недовольное ворчание Хитклифа, что теперь вся сперма будет долго стекать, выдало кульминацию. Маркус снова подмял его распавшиеся кудри, теперь больше похожие на волны, и наградил Уильяма долгим поцелуем. Хитклиф был «хорошим мальчиком», и заслужил нежные прелюдии и искренние объятия. Они ещё долго целовали друг друга, всё так же лапая без разбора, пока наконец не поняли, что пора бы привести себя в порядок.

***

Он сжимал в руках пожелтевший конверт, надорванный ещё одним читателем задолго до него. Другая рука держала не менее выцветшие листы — письма двадцатипятилетней давности. Чёткий и подробный рассказ о бурной ночи старших Хитклифа и Уолдина дрожал в пальцах Гедеона. Сидевший напротив Люмьер уже пережил свой момент знакомства и осознания прочитанного, поэтому теперь лишь наблюдал за реакцией товарища. — Мать его бери… — Гедеон резко свернул вдвое четыре листа и тяжело бросил их на стол. — Скажи мне, что они просто шутили. — Неа, — сухо выдавил Люмьер. — Правда. Дядя так и сказал, когда я в девятнадцать лет нашёл этот конверт. Кстати, надорвал его я. Видимо, письмо так и не дошло до рук твоего отца. — Зато дошло до моих… — безжизненно проговорил Гедеон. — У меня нет слов. Как отец мог так потерять контроль?.. — У меня их тоже не было, — Люмьер беспокойно перекатывался с боку на бок в кресле. — Ладно, что сделано — то сделано. Тем более, и у моего, и у твоего были жёны. — Он на миг замолчал, а потом добавил: — А вскоре появились и мы. Гедеон не ответил. Лишь безжизненным взглядом упирался в смятый конверт на столе. Подобное письмо и вовсе не должно было попасть в руки ни Люмьера, ни Гедеона. Атмосфера в комнате становилась всё тяжелее, и Уолдин попытался разрядить её своей «гениальной» шуткой: — Нет, ну а что? — с притворной лёгкостью бросил он, привлекая внимание Гедеона. — Развлекались молодые… Чем мы хуже? — Чего? — скривившись от непонимания, Гедеон метнул в него презрительный взгляд. — Говорю, давай повторим, как они. Чем мы… Не успев договорить, Хитклиф отвесил Уолдину звонкую пощёчину и осыпал его неразборчивыми ругательствами.