Грубые пальцы лобаста вплелись в белоснежные волосы, и мощным рывком Скэриэл впечатал голову водяницы в донный ил. Мутная взвесь мгновенно скрыла их от мира. Готье ослеп, чувствуя только тяжелую хватку на затылке и ледяное спокойствие хищника. Он отдал всё, он был безоружен, но лобаст не отпускал, заставляя его глотать горький мул и дрожать от первобытного ужаса. Скэриэл показывал ему, чья это территория и как легко здесь гаснет жизнь.

Теперь Кливленд не просто страдал, он огрызался. Он вскакивал, делал резкие выпады в пустоту, словно боксируя с тенью. Его прыжки были высокими, но приземления — тяжёлыми. Он вращался в безумном фуэте, и с каждым оборотом его лицо искажалось от ярости. Он бил ладонями по полу, и этот ритм сливался с басами музыки. Это была борьба слабого против сильного, жертвы против своего прошлого, Маккинзи против всего мира.

Осушив бокал до последней капли, Лоу опустил голову, пытаясь отдышаться. Если всё дегустируемое до этого было лишь прелюдией, то сейчас по телу ударил эффект до неприличия мощный. Готье отложил салфетку и мягко приподнял лицо Скэриэла за подбородок. Лихорадочный блеск, выступившая испарина и наливающаяся багрянцем радужка — всё выдавало истинную натуру вампира: его похоть, его неутолимую жажду и первобытные потребности.

Гедеон Хитклиф влюбляется в Оливера, от чего страдает от ханахаки — смертельной болезни, из-за которой в его легких растут цветы. Оливер видит в нем лишь близкого друга, не подозревая, что каждая его попытка проявить заботу только ускоряет развитие недуга.

Девушки, зашедшие, вроде по простой случайности, в забытую всеми лавку, находят для себя важные, давно нужные потеряшки.