Боль иного толка

Их следующий «сеанс» проходил уже не в ресторане. Он проходил в доме Уилла, пропахшем мокрой собачьей шерстью, старым деревом и одиночеством. И он начался не с разговора. Он начался с того, что Лектер, переступив порог, прижал Уилла к косяку двери, и его пальцы впились в его плечи не как психиатра, а как хищника, наконец-то получившего доступ к своей добыче. — Ты позволил мне войти, Уилл, — его голос был низким шепотом, губы касались виска Уилла, и от этого по коже бежали мурашки. — Кажется, ты вошел без моего разрешения, — выдохнул Уилл, но его руки уже цеплялись за безупречные складки мантии Лектера, сминая дорогую ткань. — Я читаю твое разрешение в каждом твоем вздохе. В каждом взгляде, что ты бросал на меня, думая, что я не вижу. Они двигались по комнате, как ураган, роняя стопки книг по магической зоологии, пустые кружки и банку с собачьим кормом. Собаки, ошарашенные, виляя хвостами, наблюдали, как их хозяин и этот странный пахнущий дорогим вином и опасностью человек сваливаются на потертый диван. Пальцы Лектера развязывали ремни на рабочей робе Уилла с ловкостью, которой позавидовал бы любой дуэлянт. Его губы обжигали кожу на шее, и Уилл запрокидывал голову, издавая звук, средний между стоном и рычанием. Его собственная ярость, его подавленное желание вырвались на свободу, и он отвечал тем же — кусая в ответ идеально выбритую челюсть, впиваясь пальцами в идеально уложенные волосы, пытаясь испачкать, помять, присвоить себе эту безупречность. Мантии слетели на пол, запятнанные пылью и собачьей шерстью. Напряжение, что давило в брюках, превратилось в жгучую, всепоглощающую потребность. Мозг Уилла, всегда такой острый, такой аналитичный, был затуманен одним лишь желанием — чувствовать этого человека под своими руками, на своей коже, внутри себя. — Я хочу видеть, что скрывает эта магия, Уилл, — прошептал Лектер, прижимая его к полу, его голос был хриплым, лишенным всякой светскости. — Я хочу видеть твою боль. Твою ярость. Я хочу взять всего тебя. Без возврата. Уилл ничего не ответил. Он лишь впился зубами в его плечо, в немое согласие, в животный вызов. Он был готов к этому пожиранию. Он ждал его всю свою жизнь. И где-то на полу, среди разбросанных книг и одежды, лежал маленький изящный флакон с целебной настойкой. Он был больше не нужен. Боль, совершенно иного толка, которую он должен был унять, была единственным, что сейчас имело значение. Ганнибал ошибался. Он думал, что ведет этот танец, что это он загнал дичь в угол. Он не учел ярости загнанного зверя, который десятилетиями копил в себе молчаливую, ядовитую силу. В тот момент, когда губы Лектера коснулись его шеи, а изысканные пальцы начали стаскивать с него одежду, Уилл перехватил инициативу с внезапной, яростной силой. Он не оттолкнул Ганнибала — он рванул его на себя, перевернул и с глухим стуком прижал к полу, к грубому ковру, пропахшему псом и одиночеством. — Нет, — выдохнул Уилл, и в его голосе не было ни тени сомнения, только хриплый, низкий призрак того самого зверя, которого он так тщательно скрывал. — Не ты. Сегодня не ты. Его колени впились в бедра Лектера, обездвиживая его. Руки, привыкшие к грубой работе с сетями и шаландами, с силой, от которой у Ганнибала на мгновение перехватило дыхание, заломили его запястья над головой. И тогда Уилл наклонился. Это не было лаской. Это была атака. Его губы впились в губы напротив в поцелуе, который был больше похож на укус. Он чувствовал на языке медный привкус крови — чьей-то, то ли своей, то ли Ганнибала, — и это только подстегнуло его. Он оторвался, оставляя на идеально бледной коже доктора кровавую метку, и двинулся ниже. Его зубы скользнули по линии челюсти, оставляя багровую ссадину. Он кусал его шею, впивался в ключицу, оставляя на безупречном холсте тела следы своих зубов, свои кровавые печати. Каждый укус, каждый окровавленный поцелуй был молчаливым криком: «Я вижу тебя. Я знаю, что ты есть. И ты — мой». Ганнибал под ним не сопротивлялся. Напротив. Из его груди вырвался низкий, глубокий стон — звук чистейшего, животного наслаждения. Его глаза, кроваво-темные и бездонные, были широко открыты и полны невероятным восторгом. Он был пленником, коллекционером, который наконец-то нашел экспонат, превосходящий все его самые смелые фантазии. — Да, Уилл… — его голос был сдавленным, хриплым. — Покажи мне. Уилл рванул остатки его дорогой рубашки, обнажая грудь. Его ногти оставили на коже красные полосы. Он был груб, почти жесток в своей отчаянной, голодной потребности. Он не просто хотел его — он хотел уничтожить ту дистанцию, ту маску безупречности, что отделяла их все это время. Он брал то, что хотел, с силой, которой не ожидал от себя сам. И Ганнибал Лектер, каннибал-гурман, психопат-эстет, лежал на полу в лачуге среди собачьей шерсти и позволял этому безумному, яростному пророку разрывать себя на части. И впервые за долгие-долгие годы чувствовал себя по-настоящему живым. Да, это была не просто близость. Это было слияние двух хищников, признавших друг в друге равную добычу. С последним рывком Уилл стянул с них остатки ткани. Воздух, густой от запаха пота, крови и собачьей шерсти, обжег кожу. Их обнаженные тела наконец встретились без преград — горячие, влажные, покрытые ссадинами и следами зубов. Не было нежности, не было подготовительных ласк — только яростная, неотложная потребность. Уилл, ведомый инстинктом своего волка, силой раздвинул его бедра и вошел в него одним резким, безжалостным толчком. Ганнибал издал сдавленный крик, больше похожий на стон восторга, чем на боль. Его спина выгнулась, ногти впились в деревянный пол, оставляя глубокие царапины. Боль была острой, яркой, почти ослепляющей — и абсолютно желанной. Она была печатью, доказательством этого момента. Уилл не ждал, не давал привыкнуть. Он двинулся внутри него с первобытной, утробной силой, каждый толчок был грубым, властным, заявляющим права. Его низкое, хриплое рычание рвалось из самой глубины груди — рычание анимага, наконец-то добравшегося до вожделенной добычи. Он впивался зубами в мышцу плеча Ганнибала, чувствуя, как тот содрогается под ним, слыша его прерывистое, учащенное дыхание. — Я… чувствую тебя… — вырывалось у Уилла между рыками, между толчками, которые сотрясали их обоих. — Всю… твою… ложь… твою… красоту… Ганнибал не мог говорить. Его собственный разум, всегда такой острый и контролирующий, был сметен этой животной бурей. Он мог только стонать — глубоко, бесконтрольно, отдаваясь каждой волне этого грубого присвоения. Его пальцы впились в спину Уилла, пытаясь притянуть его еще ближе, принять еще глубже, позволить этому безумию разорвать его на части. Они были двумя сторонами одной монеты — изысканность и дикость, контроль и хаос — и в этом яростном столкновении на полу, среди хаоса и пыли, они наконец нашли свое жуткое, идеальное равновесие. Их финальный рывок был яростным, почти разрушительным. Уилл, с низким, победным рыком, который, казалось, исходил из самой глубины его волчьей сущности, достиг пика, впиваясь пальцами в бедра Ганнибала так, что наутро останутся синяки. Волна удовольствия, дикого и всепоглощающего, накрыла его с головой, и он рухнул вперед, едва удерживаясь на дрожащих руках. Но даже в этом животном упоении он не забыл о нем. Его рука, сжавшаяся в кулак всего мгновение назад, разжалась и скользнула между их тел, обхватив Ганнибала в последние, решающие секунды. Всего несколько точных, уверенных движений — и Ганнибал, всегда такой контролируемый, издал тихий, сдавленный крик, задрожал всем телом и достиг кульминации вслед за ним, его собственное освобождение такое же интенсивное и всепоглощающее. Наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым, прерывистым дыханием. Воздух был густым и тяжелым, пропахшим их потом, кровью и адреналином. Уилл, все еще дрожа, попытался откатиться в сторону, но Ганнибал, обычно столь осторожный с прикосновениями, остановил его. Его рука, изящная и сильная, мягко легла на затылок Уилла, не позволяя ему отдалиться. И тогда Ганнибал Лектер, человек, который только что был разорван на части и собран заново яростью волка, потянулся к нему. Этот поцелуй был иным. Не похожий на кровавую битву, что была до этого. Он был медленным, почти нежным, глубоким и удивительно сладким. В нем не было победы над голодом, только тихое, ошеломленное признание. Признание равного. Признание своего. Они лежали на полу, среди хаоса, и этот единственный нежный поцелуй говорил громче всех слов, всех угроз и всех интриг, что были между ними до этого. Он был началом чего-то нового. И конца всего старого.