Сквозь расстояние

***

Мир не остановился в тот день, когда самолет Чана исчез с радаров где-то над холодными водами океана. Это было самым жестоким открытием: солнце продолжало вставать, люди спешили по делам, а в календарях сменялись даты. Но для семи друзей время превратилось в густую, вязкую субстанцию, в которой они медленно тонули, не в силах выбраться на поверхность. Больше всех в этой пропасти задыхался Чонин. Он потерял не просто друга. Он потерял мужа. Человека, который был его колыбелью, его защитой, его домом. Теперь, когда ”защитный купол” исчез, Чонин закрылся в их общем доме.  Он никого не подпускал к себе, запершись на все замки. Чонин не хотел верить. В его голове Чан всё еще был где-то там – в студии, в аэропорту, просто задерживался. Ему до безумия хотелось снова, как раньше, в шутку укусить Чана в кончик носа, почувствовать ответный смех, прижаться к его широкой груди и уснуть под мерный стук сердца. Он пытался быть сильным. Он помнил, как Чан говорил ему: ”Маленький, грустить – это нормально, плакать – это не слабость”. Но одно дело – плакать из-за разбитой вазы, и совсем другое – когда твоя вселенная взорвалась. Его состояние держалось только на тяжелых успокоительных. Без них реальность становилась слишком громкой, слишком острой. Без них боль в груди была такой физической, будто его ребра медленно перемалывали в муку. Тело Чана так и не нашли. Океан забрал его себе, не оставив ни клочка одежды, ни капли крови. Казалось, он просто растворился в небе, словно и не разбивался вовсе. Но спустя неделю после катастрофы произошло нечто невозможное. К порогу дома Чонина принесли небольшую посылку –  вещи, найденные на поверхности воды. Там, среди обломков, был обнаружен брелок. Маленький плюшевый волчонок. Тот самый, который Чан создал вместе с Чонином для их группы под названием 3RACHA. К удивлению всех, волчонок был в идеальном состоянии. Ни соли, ни влаги, ни следов огня. Он выглядел так, будто Чан только что держал его в руках. Увидев его, Чонин впервые за всё время закричал. Его крик перешел в надрывные рыдания. Он прижал брелок к груди, чувствуя его мягкость, и прошептал в пустоту спальни: — Чанни… спасибо, что сберег его для меня. Даже умирая… ты думал о том, что оставить мне.

***

Смерть Чана пустила трещины по жизням всех остальных. Джисон и Чанбин потеряли свой голос. Студия, которая раньше была их домом, стала тюрьмой. Стоило им сесть за пульт, как взгляд натыкался на пустое кресло в углу. Каждая мелодия казалась фальшивой, каждое слово – пустым. Без одобрения Чана их музыка потеряла смысл. Они часами сидели в тишине, не в силах вымолвить ни слова, лишь обмениваясь короткими, полными боли взглядами. Минхо выбрал другой путь. Он был профессиональным актером, и эта профессия стала его проклятием. Он надевал маску идеального спокойствия. Он ходил на съемки, улыбался в камеру, играл чужие жизни, но как только свет гас, его лицо превращалось в безжизненную маску. Ему катастрофически не хватало лучшего друга. Его игра была безупречной, но те, кто знал его долго, видели, как иногда дрожали его пальцы, когда он по привычке пытался набрать номер Чана. Сынмин ушел в работу врача-педиатра. Он лечил детей в частной клинике, надеясь, что их чистые голоса заглушат тишину в его голове. Но бессонница стала его тенью. Каждую ночь он закрывал глаза и видел вспышку в небе. Сынмин не спал неделями, превращаясь в призрака в белом халате, который исцелял других, пока сам медленно умирал изнутри. Феликс пытался стать спасательным кругом для всех. Он бегал от Чонина к Сынмину, от Чанбина к Минхо с Джисоном, пытаясь отогреть их своим светом. Но Феликс не был железным. Спустя месяц бесконечного недосыпа и изматывающих танцев, которыми он пытался выбить из себя боль, его тело сдалось. Организм просто выключился. Феликс упал в обморок прямо в зале и пролежал в больнице неделю, не приходя в сознание. Это напугало всех. Даже Чонин, который месяц не выходил из дома, работая на удалёнке, прибежал в больницу. Глядя на бледного Феликса, они осознали, что теряют еще и друг друга. Эта неделя стала самой страшной для Хёнджина. Хёнджин всё это время прятался в искусстве. Он забросил дизайн одежды – мысли о тканях и лекалах казались слишком болезненными. Он только рисовал. Картина за картиной, полные мрака, боли и тоски. Он мог не есть сутками, если бы Феликс, когда пришел в себя, не останавливал его, силой вынимая кисть из рук.

***

Спустя пять месяцев. Чанбин и Сынмин решили, что больше нельзя ждать. Они и так откладывали свадьбу на пять месяцев, не представляя торжества без свидетеля – Чана. Но они знали: Чан бы не хотел, чтобы жизнь замерла. Все эти месяцы они вдвоем, сменяя друг друга, ходили к Чонину. Они уговаривали его, молили просто выйти на улицу. Чонин был никакой – из него словно выкачали всю кровь. Даже визит родителей Чана через две недели после смерти его не оживил. Он лишь крепко, до хруста костей обнимал маму Чана – Джессику Бан, чувствуя её дрожь. Папа Чана тогда просто хлопал ребят по плечам, пытаясь передать им ту силу, которой всегда обладал его сын. За день до свадьбы Чонин, движимый каким-то внутренним порывом, впервые зашел в личную студию Чана. Там всё осталось нетронутым. На рабочем столе, среди черновиков, он нашел помятый листок. Это был текст речи, которую Чан готовил для свадьбы Чанбина. Чан хотел произнести её как старший брат. Чонин читал эти строки несколько часов, обливаясь слезами, и понял: он должен это сделать. В день свадьбы Чонин всё же пришел. Он выглядел как тень самого себя, но в глазах впервые за долгое время блеснула решимость. Когда Сынмин и Чанбин обменялись клятвами, наступил момент пожеланий. Чонин вышел к микрофону. В зале повисла мертвая тишина. Дрожащими руками он развернул листок.  — Этот текст… — голос Яна сорвался, – должен был прочитать Чан. Он написал его для вас. Чонин начал читать. Это были слова о настоящей любви, о том, как важно беречь друг друга, о том, что ”семья – это не только кровь, но и те, кто остается рядом в шторм”. По мере чтения по щекам Чонина текли слезы, капая на бумагу. Гости плакали в голос. Когда он закончил, в зале не осталось ни одного сухого глаза.  Чанбин, не выдержав, сорвался с места и крепко обнял Чонина, скрывая свое лицо у него на плече. К ним тут же подошли остальные – Минхо, Хан, Сынмин, Феликс, Хёнджин.  Они стояли в центре зала одним большим, рыдающим клубком. Семь человек, оставшихся от восьми. В этот момент они нашли то самое утешение, которого им не хватало пять месяцев. После церемонии Чонин извинился и ушел домой. Для него это было слишком тяжелым испытанием. Под ночь, не сговариваясь, все шестеро пришли к нему.  Дверь была открыта. Они нашли Чонина в спальне. Он сидел на полу, уткнувшись лицом в подушку, и плакал так громко и страшно, как плачет человек, у которого больше не осталось сил бороться. Они не стали ничего говорить. Ребята просто опустились на пол рядом. Они обняли его со всех сторон, создавая живой кокон. Они целовали его в макушку, в щеки, чмокали куда попало, лишь бы он почувствовал – он не один.  Они видели, что его запястья, которые только-только начали затягиваться тонкими шрамами – свидетельствами тех ночей, когда таблетки не помогали. — Мы здесь, Чонин-а, – шептал Хван, прижимая его к себе. — Мы никуда не уйдем. Мы – твоя семья. Чонин, сжимая в одной руке брелок-волчонка, а другой цепляясь за одежду друзей, наконец-то почувствовал, что может дышать. Боль не ушла, она никогда не уйдет полностью. Но теперь он знал: даже если тело Чана забрал океан, его любовь осталась в этих шестерых парнях, которые будут оберегать его до самого конца. Теперь он мог позволить себе быть слабым, потому что рядом были те, кто разделит эту слабость на всех.

***

Пять лет – это одна тысяча восемьсот двадцать пять дней. Для кого-то это целая жизнь, для кого-то – лишь краткий миг. Но для семерых парней, чьи жизни когда-то были неразрывно связаны с Чаном, эти пять лет стали для них самыми тяжкими. Мир вокруг них изменился. Горе больше не было острым, как свежая рана; оно превратилось в ноющий старый шрам, который тянет к дождю. Все пытались жить ”по-старому”, но правда заключалась в том, что ”старого” больше не существовало. Каждое утро они просыпались в мире, где в списке контактов всё ещё висело имя ”Чанни-хён”, на которое больше никто никогда не отвечал. Чонин оставался самой тихой и глубокой раной их семьи. Пять лет он жил в полусне, поддерживаемом сильными успокоительными. Его дом стал его коконом, где время замерло. Он пытался вернуться к прежнему себе – тому парню, который любил кусать Чана за нос и смеяться громче всех. Но зеркало показывало другого человека: мужчину с потухшим взглядом, который потерял не просто мужа, а смысл своего существования. Смерть Чана забрала у него право на беззаботность. Каждый год, на каждую годовщину своей свадьбы, Сынмин и Чанбин присылали ему приглашение. И каждый год Чонин обещал: ”Я приду”, но в последний момент его парализовал страх. Ему было больно смотреть на чужое счастье, которое должно было быть и у него. Он боялся, что его скорбь отравит их праздник. Но на их пятую годовщину что-то внутри него щелкнуло. Когда в дверь дома Чанбина и Сынмина позвонили, никто не ожидал увидеть на пороге Чонина. Чанбин, открывший дверь, на мгновение лишился дара речи.  Перед ним стоял повзрослевший, похудевший, но настоящий Чонин. Чанбин тут же сгреб его в охапку, прижимая так сильно, будто боялся, что тот испарится. — Прости меня, – прошептал Ян в плечо Чанбина, и его голос дрожал. — Простите, что я прятался. Я только сейчас понял… все эти пять лет вы спасали меня, отдавая свои силы, забывая о своей собственной боли. Вы тянули меня из ямы, пока сами едва держались на краю. К ним подошел Сынмин, а следом и остальные: Минхо, Джисон, Хенджин и Феликс. В ту ночь в доме пахло домом. Семь человек снова были вместе. Они обнимались, плакали и смеялись, понимая, что их связь – это единственное, что Чан им оставил.

***

Жизнь, долгое время окутанная серыми тонами, начала расцветать новыми, яркими красками.  Чанбин и Джисон, теперь известные как 2RACHA, вновь заняли свои места в студии. Они больше не позволяли тишине сковывать их, превратив её из врага в источник вдохновения. Результатом стал альбом-посвящение Чану, который стремительно покорил мировые чарты. Каждая нота в нём пульсировала искренней любовью. Хенджин спустя годы депрессии и мрачных картин внезапно вернулся к дизайну одежды. Вдохновение хлынуло в него, как прорванная плотина. Его коллекции стали сочетать в себе высокую моду и стиль Чана – это был его способ одеть весь мир в память о Бан Чанe. Феликс же продолжал сиять на сцене. Когда он выиграл престижный кубок по танцам, все шестеро друзей были в первом ряду, снимая его на телефоны и крича так громко, что их чуть не вывели из зала. И именно там, на глазах у тысяч камер, под ярким светом, Хенджин сделал то, чего ждали все. Он встал на одно колено перед Феликсом, который еще тяжело дышал после выступления, и открыл коробочку с кольцом. Это было предложение, которое перечеркнуло все былые страхи. Хенджин хотел показать всему миру, что любовь может победить смерть. Спустя еще 1 год состоялась свадьба Минхо и Джисона. Хотя Минхо сделал предложение еще три года назад. Они хотели, чтобы этот день был идеальным. Свадьба была роскошной: море цветов, изысканный свет, каждая деталь была пропитана эстетикой. И каково же было удивление женихов, когда они узнали, кто был их тайным ивент-дизайнером. Чонин, который за эти годы втайне от всех закончил курсы дизайна, вложил всю душу в оформление их торжества. Когда Джисон узнал, что это Чонин создал всю эту красоту и отказался брать деньги, сказав, что это его подарок, Джисон в своей манере налетел на него и зацеловал буквально всё лицо – лоб, нос, щеки, виски. Минхо пришлось буквально ”отдирать” мужа от смущенного, но впервые за долгое время искренне улыбающегося Чонина.

***

Но самый важный момент происходит позже. В один из тихих деньков Чонин заходит в студию Чана. Он стоит перед дверью студии Чана, и на этот раз его пальцы не дрожат, когда он прикладывает карту к замку. Раньше этот коридор казался ему тоннелем в ад, где каждый звук эхом отдавался в разбитом сердце. Чонин входит внутрь. Запах… удивительно, но здесь всё ещё пахнет им. Немного кофе, кожей кресла и тем самым неуловимым ароматом парфюма, который Чан носил годами. Чонин садится в его рабочее кресло – оно всё ещё казалось слишком большим для него. Щёлкнул выключатель настольной лампы, и тёплый жёлтый свет разрезает полумрак, освещая чистый лист бумаги. Пришло время выпустить ту бурю, что выжигала его изнутри все эти годы. Он берет ручку, и слова пишутся сами собой. ”Здравствуй, мой любимый Чанни. Мой волчонок. Мой муж. Пишу тебе это, и рука подрагивает, хотя я обещал себе быть сильным. Знаешь, сегодня особенный день. Сегодня я впервые за шесть лет не выпил успокоительное перед сном. Сынмин, наверное, отругал бы меня за самоуправство, ведь он так строго следил за моим лечением, но мне больше не страшно. Мне не страшно проснуться и осознать, что тебя нет, потому что теперь ты – часть моего дыхания, а не просто открытая рана. Прошло шесть лет. Целая вечность и один миг одновременно. Мне было так плохо, Чанни. Если бы ты только знал, через какой ад я прошёл, пытаясь просто дышать без тебя. Каждый божий день я просыпался с мыслью о тебе. Я искал твоё лицо в толпе, твой голос в шуме ветра, твой смех в тишине нашей пустой квартиры. Я не смог никем заменить тебя.  Ко мне подкатывали, пытались заговорить, пытались согреть, но я закрывался на все замки. Потому что никто из них – понимаешь, абсолютно никто – не был похож на тебя. В них не было твоей искры, твоей бесконечной заботы, твоего тепла. Я не смог полюбить кого-то другого, потому что моё сердце осталось там, в том самолёте, вместе с тобой. Прости меня, мой любимый, за то, что я оттолкнул всех. Я знаю, ты бы злился. Ты всегда говорил, что я должен сиять, что я должен быть среди людей. Но ты исчез так резко, так несправедливо… Мир стал холодным и чужим. Всё в нашем доме кричало о тебе: твои растянутые худи, которые я носил, твой запах, который мне мерещится до сих пор.  Шесть лет я жил на таблетках, которые выписывал Сынмин, потому что без них реальность просто раздавливала меня. Я не мог спать без твоих рук на моей талии. Ты был моим кислородом. Помнишь, как я боялся своего прошлого? Мое детство было черным пятном, о котором я не смел заикаться. Но рядом с тобой я научился не бояться теней. Ты был единственным человеком, которому я доверил свою историю от начала и до конца. Остальные… они знают лишь обрывки со слов Феликса, но тебе я открыл душу. И я ни секунды об этом не жалею. Но я до боли, до крика жалею о другом. Почему я не поехал с тобой? Ты ведь звал меня. Столько раз просил составить тебе компанию в той поездке, а я, дурак, отпустил тебя одного. Эта вина грызет меня каждую ночь. Я столько всего не успел сказать. Помнишь, ты всегда недоумевал и спрашивал: "Маленький, зачем ты вечно кусаешь меня за нос?". А я только отшучивался, что мне просто нравится. На самом деле, это был мой единственный способ выразить ту любовь, которая распирала меня изнутри. В начале наших отношений мне было неловко говорить "я люблю тебя" вслух – ты ведь знаешь, каким закрытым я был. Поэтому я придумал этот ритуал: поцелуи и укусы в твой нос. Ты всегда ворчал, что он слишком большой, уродливый и занимает пол-лица. Но для меня он был самой красивой деталью в мире. Он дополнял тебя, делал тебя моим Чаном. Даже когда я научился говорить о чувствах словами, я не перестал это делать. Это был мой язык любви. Сейчас я бы отдал всё, чтобы снова обнять тебя. Часть меня действительно умерла тогда, шесть лет назад. Я уже никогда не стану тем прежним Чонином. Но я навсегда останусь Баном. Надеюсь, ты не против, что я оставил твою фамилию. Твои родители поддержали меня, они сказали, что я навсегда останусь частью их семьи. Я навсегда Бан Чонин. Звучит правильно, правда? Кстати, я забрал Берри к себе. Помнишь, как ты мечтал об этом? Ты переживал, что из-за нашей вечной работы она будет скучать дома одна. Теперь она спит в нашей комнате, на твоей половине кровати. Когда мне совсем невмоготу, я обнимаю её, и мне кажется, что в её тепле есть частичка тебя. Ребята… о, ты бы видел их. Жаль, что ты не дождался свадьбы Чанбина. Он был таким счастливым, Чанни, я никогда его таким не видел. Но ему так не хватало твоего одобрительного хлопка по плечу.  Я нашел твое письмо – то самое, которое ты готовил для него, – и прочитал его на церемонии. Мы все выглядели жалко: стояли перед всеми и рыдали взахлеб, не в силах остановиться. Пять месяцев назад Минхо и Джисон тоже поженились. Это была странная, шумная, но очень теплая свадьба.  А Чанбин с Сынмином всё так же спорят из-за каждой мелочи, но любят друг друга так сильно, что это видно за версту. Хёнджин и Феликс… они теперь официально помолвлены. Ты бы видел лицо Ликса в тот момент! Мне кажется, в ту секунду на всей планете не осталось ни одного темного уголка – он светился ярче самого жаркого солнца. Он так долго шел к этому миру внутри себя, и Хёнджин стал для него тем самым якорем, которым ты всегда был для меня. Мы все справились, Чан. Это было чертовски трудно, почти невозможно – учиться дышать заново. Но мы поняли: ты и был нашим кислородом, и ты оставил нам достаточно запаса в своих песнях, в своих словах и в своей любви, чтобы мы могли не просто существовать, а по-настоящему жить. Ты научил нас быть семьей, которая не рассыпается от ударов судьбы. И я… я тоже изменился. Я больше не прячусь за экраном монитора, боясь взглянуть миру в глаза. К моей работе веб-дизайнером добавилось кое-что новое – теперь я ивент-дизайнер. Представляешь? Твой тихий, закрытый Чонин теперь создает красоту для людей, организует их лучшие моменты, строит декорации для их счастья. Я делаю это, потому что теперь я знаю цену каждому мгновению. Я хочу, чтобы люди улыбались так же искренне, как улыбался ты. Я всё еще люблю тебя. Иногда эта любовь накрывает такой мощной волной, что кажется – сердце просто не выдержит, треснет по швам. Но знаешь, в чем разница? Раньше эта любовь была черной дырой, которая засасывала меня, лишая воли. Теперь это свет. Это любовь, которая дает мне силы вставать по утрам. Это не цепи, это крылья. Спасибо тебе за тот брелок – он стал моим талисманом, моим личным кусочком тебя. Спасибо, что сберег нас всех, даже когда тебя не было рядом физически. Я больше не плачу, когда смотрю на твои фотографии. Теперь я смотрю тебе в глаза на снимках и улыбаюсь в ответ, рассказывая тебе о своем дне. Я часто прихожу сюда, в твою студию. Включаю твои старые записи, демки, которые ты так и не выпустил. Мне нужно слышать твой голос, чтобы не сойти с ума. В этом году тебе бы исполнилось 32. А тебе всё еще 26. Навсегда 26. Представляешь, мне уже 29… я стал старше тебя. Сынмин всегда подкалывал тебя, называл "пенсионером", а теперь он сам старше своего хёна. Это так странно и так больно. Я долго злился на тебя. Злился за то, что ты оставил меня одного в этом огромном холодном мире. Я хотел кусать тебя за нос, слышать твой заразительный смех в три часа ночи, когда ты заканчивал очередной трек. Но ты не ушел бесследно. Ты оставил мне этот брелок, который я сжимаю в кармане каждый раз, когда мне страшно. Ты оставил мне ребят, которые стали моей опорой. Ты оставил мне нас. Можешь пообещать мне только одно. Помнишь своё последнее сообщение? Ты написал, что мы с тобой – родственные души, связанные невидимой красной нитью судьбы, которую невозможно разорвать. Так вот, обещай мне, что в следующей жизни мы обязательно встретимся снова. Обещай, что мы снова найдем друг друга, в любом мире, в любом обличье, и в той жизни мы обязательно будем вместе до самого конца. Я буду жить, Чанни. Ради тебя. С твоей фамилией и твоей любовью в сердце. Спи спокойно, мой волчонок. Мы еще обязательно встретимся, и тогда я снова укушу тебя за нос. Я навсегда твой. С бесконечной любовью, от твоего маленького…” Чонин медленно ставит последнюю точку. Он аккуратно складывает исписанные листы и оставляет их на рабочем столе Чана, прямо под лампой. Поднявшись, он в последний раз обводит взглядом студию. Это место больше не приносит ему боль. Он выходит из здания, и воздух, прохладный и свежий, мгновенно наполняет его легкие. Чонин закрывает глаза и глубоко вздыхает. Он кожей ощущает, что Чан слышит его каждое слово, что он где-то совсем рядом, в шелесте листвы или в свете далеких звезд. Но Чонин даже не может себе представить, насколько он прав. В ту самую секунду, когда он перешагивает порог студии, в золотистом полумраке комнаты, залитой светом настольной лампы, проступает едва заметный силуэт. Чан стоит у своего стола, глядя на закрытую дверь, за которой только что скрылся его любимый человек.  Его взгляд преисполнен такой щемящей нежности и гордости, которую не в силах описать ни один язык мира. Чан медленно переводит взгляд на письмо, оставленное на столе. Его прозрачная рука тянется к запястью, на котором тонким, едва пульсирующим светом сияет та самая красная нить. Она уходит далеко за пределы комнаты, тянется вслед за Чонином, связывая их души через пространство и время. — Обещаю, мой маленький… – шепчет Бан, и его голос звучит как тихий вздох ветра. — Я обещаю. Он смотрит вверх, сквозь потолок студии, туда, где небо начинает окрашиваться в красивые цвета. Его сердце, которое теперь принадлежит вечности, было спокойно. Он видит, как Чонин расправляет плечи, как он начинает свой путь, полный жизни и созидания. — Маленький мой… я так сильно тебя люблю, – выдыхает бан последнюю фразу, вкладывая в неё всю ту теплоту, что не успел отдать при жизни. Его фигура начинает медленно растворяться, превращаясь в чистый свет, сливаясь с бескрайним голубым небом. Он уходит, зная, что его миссия выполнена. Чонин готов. Он готов жить – не только ради памяти о прошлом, но и ради самого себя, ради того будущего, которое они оба когда-то мечтали построить. Красная нить на запястье Чонина, невидимая для человеческого глаза, на мгновение вспыхивает ярким огоньком, подтверждая клятву, данную между небом и землей. Они обязательно встретятся. Но сейчас… сейчас пришло время жить.