— Я тебя ненавижу. — Знаю.

Той ночью сон пришел к Антону, как лавина — внезапно и сокрушительно. Ему снилась та самая палата в закрытом отделении, но стены были не белыми, а цвета запекшейся крови. Из динамика доносился скрипучий, навязчивый голос Арсения, но он повторял только одно: «Интересный случай... интересный случай...». А он, Антон, был привязан к кровати и не мог пошевелиться, и с потолка на него капало лезвие бритвы, холодное и острое, капля за капней, прямо в лоб. Он проснулся с тихим, захлебывающимся стоном. Комната была погружена в кромешную тьму, и лишь отблески городских огней скользили по потолку. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Тело покрылось липким, холодным потом. Одиночество в этой темноте было таким физическим, таким всепоглощающим, что он почувствовал приступ тошноты. «Просто сон, просто сон...» — пытался он уговорить себя, сжимая простыни. Но страх был сильнее. Он парализовал. Тень от шкафа казалась притаившимся чудовищем, а тишина звенела в ушах тем самым скрипучим голосом из кошмара. Он не мог оставаться здесь один. Еще минута — и он сойдет с ума. Словно во сне, он сбросил с себя одеяло и, шатаясь, поплелся к двери. Коридор был таким же темным и безжизненным. Он не думал, не анализировал. Им двигал слепой, животный инстинкт — найти источник безопасности. Дверь в спальню Арсения была приоткрыта. Антон замер на пороге, дрожа всем телом. Внутри было тихо. — Арсений... — его голос был хриплым шепотом, полным стыда и отчаяния. — Арсений Сергеевич... В темноте послышалось движение. На кровати silhouetted высокая фигура. — Антон? — голос Арсения был низким, с хрипотцой от сна, но абсолютно ясным. В нем не было ни раздражения, ни удивления. — Мне... приснилось... — Антон не мог выговорить больше. Он стоял, прижимаясь лбом к косяку двери, как маленький, потерянный ребенок. Он ждал. Ждал холодного вопроса, рационального объяснения, что это всего лишь сон. Ждал, что его вежливо, но твердо отправят обратно в его комнату. Вместо этого в темноте раздался мягкий, спокойный звук — Арсений откинул край одеяла. — Ложись, — сказал он просто. В его голосе не было сюсюканья, не было ложной жалости. Была лишь усталая, непоколебимая твердость. — Здесь. Антон не раздумывал. Он пробрался в комнату и буквально рухнул на свободный край широкой кровати, спиной к Арсению, съежившись в комок. Он старался дышать тише, занимать как можно меньше места, растворяться в темноте. Прошло несколько бесконечных секунд. Потом он почувствовал, как одеяло натянулось на его плечи. Арсений накрыл его. — Спи, — тихо произнес Арсений. — Я здесь. И самое невероятное случилось. Тихое, ровное дыхание за его спиной, звук чужого, но живого присутствия, оказались сильнее любого лекарства. Монстры из сна отступили. Тишина перестала звенеть. Тело постепенно расслаблялось, отпуская зажатые мышцы. Он не чувствовал себя в безопасности. Но он чувствовал, что не один. И в его разрушенном мире, где он был никому не нужен, это значило все. Перед самым рассветом он наконец погрузился в глубокий, без сновидений сон. Впервые за много лет. Сон наступил почти сразу, как только его веки сомкнулись. Но на этот раз это был не кошмар с кровью и бритвами. Это была память. Он снова был в их старой квартире. Пахло пылью, дешевыми духами матери и чем-то кислым — запахом безнадежности. Ему было пятнадцать. Он стоял в дверном проеме ее комнаты. Дверь была приоткрыта. И он видел. Видел ее ноги, не касающиеся пола. Видел перевернутый табурет. Видел… Он не мог дышать. Во сне он задохнулся вместе с ней. Воздух не поступал в легкие, горло сдавила невидимая петля горя и ужаса. Он стоял, парализованный, и смотрел, как тихо раскачивается в такт его собственному предательскому сердцу самое родное, что у него было. Во сне он не плакал. Слезы пришли позже, в реальности. Они текли из-под его сомкнутых век горячими, беззвучными ручьями по вискам и впитывались в подушку. Его тело содрогалось в подавленных, судорожных рыданиях. Он издавал тихие, похожие на стон животного, звуки. Арсений спал чутко, как и все врачи. Тихий всхлип, едва уловимое движение рядом — и он уже был бодрствующийбодрствующий. Он не сразу пошевелился, лишь прислушался к прерывистому, захлебывающемуся дыханию Антона. Это были не крики испуга, а глухие, горловые рыдания абсолютной, всепоглощающей потери. Арсений медленно, чтобы не испугать, повернулся. В свете, пробивающемся из окна, он видел бледное, искаженное страданием лицо, мокрое от слез. Антон был не в настоящем, он был там, в том страшном дне, который сломал ему жизнь. И тогда Арсений поступил не как врач. Он поступил как человек. Он осторожно, почти с благоговением, положил руку Антону на голову, мягко проведя пальцами по его спутанным волосам. Затем он наклонился и очень тихо, совсем легонько, губами коснулся его лба в самой середине, туда, где сходились морщины боли. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй-защита. Поцелуй-отпущение. Древний, почти материнский жест, призванный отогнать демонов из прошлого. — Тихо, — прошептал Арсений, его голос был низким и бархатным в ночной тишине. — Все уже позади. Я здесь. И случилось чудо. Тело Антона под его рукой постепенно начало расслабляться. Сухие, беззвучные рыдания стихли, сменившись глубоким, прерывистым вздохом. Дыхание выровнялось, стало глубже и спокойнее. Морщинка на лбу под его губами разгладилась. Антон не проснулся. Но его сон изменился. Кошмар отступил, унося с собой часть своей ядовитой силы. Он повернулся на бок, к Арсению, как к источнику тепла и защиты, и погрузился в глубокий, исцеляющий сон. Арсений не убрал руку. Он лежал и смотрел, как в рассветных сумерках на лице юноши наконец появляется выражение покоя. И впервые за много лет он почувствовал не профессиональный интерес, а острую, почти физическую боль чужого горя и тихую, непонятную нежность к этому колючему, изломанному мальчишке. Он остался рядом. До самого утра.