Предначертанные.

Дворец августейшей четы был наполнен мерцающим светом свечей, золотом люстр и лёгким ароматом жасмина, смешанным с терпким запахом парфюма. Музыка заполняла пространство — легкие скрипки переплетались с величественными аккордами органа, а гости в роскошных одеждах медленно двигались в такт, словно играли по правилам, которые сами же и установили. Ричард стоял у края зала, держа бокал с вином, и старался сосредоточиться на пустяках: на складках ткани на мантии, на том, как свет играет на позолоте мебели, на легком треске камина. Внутри же всё пылало. Каждое движение Рокэ, появлявшееся где-то среди гостей, отзывалось в груди словно удар — тяжелый и неожиданно сладкий. Он знал, что должен отворачиваться, игнорировать, держать дистанцию, но глаза сами находили герцога. И каждый раз он ловил себя на том, что сердце колотится быстрее, чем позволено разуму. Рокэ появился у лестницы, где королева Катарина вместе с супругом принимала недавно прибывших гостей. Он был одет с безупречной точностью: мантия с тёмным узором подчёркивала его рост, плечи выпрямлены, взгляд спокоен и ровен. Но в его глазах был блеск, который Ричард не мог расшифровать — смесь любопытства, насмешки и непонятного ожидания. Ричард повернулся к королеве, стараясь вцепиться в её внимание и погрузиться в разговор, надеясь, что она оттянет взгляд Рокэ с него. Ему нравилось быть рядом с Катариной: королева была интеллигентной, утончённой, и в её глазах можно было найти свет, который не осуждал. Но даже когда она благодарила его за помощь в подготовке бала, за советы по расположению гостей и подсветке, его мысли всё равно возвращались к первому Маршалу. Рокэ тем временем двигался среди гостей, обращая внимание на каждого, но его взгляд несколько раз невольно останавливался на Ричарде. В этих коротких мгновениях Ричард чувствовал, как будто герцог играл с ним, словно шахматист, который делает ход, ожидая реакции фигуры. И каждый раз, когда взгляд пересекался, Ричард отворачивался, зажимая зубы, чтобы не выдать ни одного дрожащего импульса. Королева заметила напряжение в его позе и мягко улыбнулась: — Не стоит так стесняться, молодой человек. Бал создан для наслаждения. А вы слишком зажаты. Ричард попытался кивнуть, улыбнуться и даже проговорить несколько слов благодарности, но взгляд снова скользнул по залу, на Рокэ. Герцог уже стоял чуть ближе, его тень ложилась на пол у ног Ричарда, и даже простое присутствие вызывало странное чувство тепла, которое смешивалось с раздражением. — Что ты здесь делаешь? — едва слышно пробормотал Ричард, когда Рокэ подошёл на расстояние пары шагов. Его голос дрожал от напряжения, хотя он пытался это скрыть. — То же, что и ты, — ответил первый Маршал, наклоняясь ближе. — Наслаждаюсь вечером. Следую правилам. И наблюдаю. Ричард почувствовал, как внутри всё сжимается. Он знал, что должен удерживаться: не смотреть, не реагировать, не позволять себе выдать интерес. Но глаза сами искали старшего мужчину, ловя каждое движение, каждую легкую усмешку, каждое едва заметное прикосновение к манжетам или перчаткам. Королева подошла ближе, словно чувствуя скрытую динамику между ними, и мягко взяла Ричарда за руку, приглашая потанцевать. Его тело напряглось, но он подчинился. Кажется Король сегодня очень благосклонен. Хотя все возражения бы прерваны монологом Рокэ Алвы, который должно быть твердил Фердинанду, о том, что такое общение не помешает им обоим. Конечно, он прикрывал своего оруженосца, осознавая то что королева ему симпатизировала. Музыка закружила их, и пока Ричард старался сосредоточиться на шаге и ритме, угол глаза выдавал больше, чем хотелось: Рокэ наблюдал. И не просто наблюдал — герцог улыбался, как будто предвкушая маленькую игру, в которую вовлечён был только он один. Окделл пытался отвлечься на королеву, на её разговор, на благородные улыбки и легкие поклончики, но каждый раз, когда взгляд Рокэ случайно скользил к нему, сердце пропускало удар. Он чувствовал одновременно раздражение, смущение и странное, почти запрещённое притяжение. И чем дольше длился бал, тем сложнее было удерживать себя в руках. Он понял одно: никакие правила, никакие предосторожности не спасут его от того, что происходило здесь и сейчас. И пока королева слегка наклонялась, шепча ему о деталях украшений, Ричард сжался в себе, зная, что когда этот танец закончится, он снова встретится с герцогом. И это обещало быть ещё более сложным испытанием, чем все тренировки и уроки, которые он пережил вместе с ним. Бал только начинался, а напряжение между ними уже плыло в воздухе, как запах свечей и жасмина, проникало в каждую складку мантии и каждую мысль, которую Ричард пытался контролировать. И в этот момент он впервые осознал, что никакая дипломатия, никакое искусство быть сдержанным не сможет удержать его взгляд и сердце от Рокэ. Бал в залах дворца королевской семьи продолжался уже несколько часов, но для Ричарда каждый миг был пыткой. Музыка, разговоры гостей, шёпоты придворных — всё сливалось в фоновый шум, который не заглушал одно — напряжение между ним и Рокэ. Маршал стоял на противоположной стороне зала, словно статуя, вырезанная из чёрного мрамора, его глаза остро следили за каждым движением Ричарда. В них не было тепла или улыбки — только строгий, режущий взгляд, который требовал подчинения. Когда Ричард, пытаясь отвлечься, обратился к королеве с лёгким поклончиком, Рокэ внезапно подошёл ближе. Его шаги были тихими, но каждый резонировал в груди Ричарда. Герцог остановился буквально в двух шагах, так что тень его высокого силуэта падала на молодого оруженосца, заставляя сердце колотиться быстрее. — Не стоит так близко показываться рядом с ней, — произнёс Рокэ холодно, с характерной для него железной твёрдостью. — Королева замужем. Я не хочу, чтобы твоя глупая импульсивность создала лишние слухи. Ричард чуть вздрогнул. Его первое ощущение было обычной раздражённостью, но тон Рокэ — строгий, почти командный — пробудил в нём что-то другое: ревность. Его горло сжалось. — Я не делаю ничего запрещённого, — ответил он резче, чем хотел. — Я лишь беседую с ней. Рокэ сделал шаг ближе, наклонился так, что его голос зазвучал почти шёпотом, но от этого не менее властно: — Ты думаешь, что можешь вести себя, как хочешь? — произнёс он резко. — Под моим присмотром. Любая твоя ошибка, даже невинная, может быть использована против тебя. И против меня. Я не потерплю слабости. Ричард почувствовал, как в груди закипает смесь гнева и странного волнения. В голосе герцога не было ни тени сомнения, ни мягкости — только холодная строгость, которая заставляла подчиняться. И в то же время — желание Ричарда понять, что именно эта строгость означала, делало всё ещё более невыносимым. — Вы говорите это как приговор, — выдавил он сквозь зубы. — Я не ребёнок, чтобы вам мне приказывать. Рокэ усмехнулся — коротко, без улыбки, с лёгкой долей угрозы. Его глаза блестели так, будто перед ними не человек, а охотник, фиксирующий добычу. — Это не приказ, — сказал он хладнокровно. — Это предупреждение. Я не собираюсь терпеть беспечность. Ты — мой оруженосец, Ричард. Ты рядом со мной не ради удовольствия или случайного внимания. Я делаю этот выбор осознанно. И если ты не будешь соблюдать границы, последствия будут твоими. Понимаешь? Ричард зажмурился на мгновение, пытаясь успокоить сердцебиение. Но в голове зажглась мысль: «Он ревнует». И эта мысль была настолько яркой, что отразилась в каждом движении — в том, как он старался не смотреть на герцога, как держал спину прямой, словно железной стеной отрезая глаза от лица Рокэ. Рокэ, словно замечая каждое движение, сделал шаг назад, но его взгляд не отпускал. Он не улыбался, не смягчался, не давал шанса расслабиться. В его глазах была непоколебимая строгость, в которой Ричард почувствовал одновременно опасность и притяжение. — Твои эмоции не должны влиять на дисциплину, — продолжил Алва. — Я не интересуюсь твоими симпатиями или фантазиями. Я интересуюсь тем, как ты держишь себя под контролем. Любая слабость может быть использована против тебя. Или против меня. Это не игра. Ричард сжал кулаки, чувствуя, как в груди растёт смесь злости и неотвратимого желания ответить на каждый жест герцога. Но он молчал, позволяя молчанию быть щитом, хотя сердце кричало внутри. — Я понял, — выдавил он наконец, с трудом скрывая дрожь в голосе. — Буду осторожен. Первый маршал кивнул, но в его жесте не было тепла. Он сделал шаг назад, оставляя Ричарда в толпе гостей, но взгляд его ещё долго скользил по молодому оруженосцу, словно проверяя, соблюдает ли тот границы. И каждый раз, когда Ричард пытался сосредоточиться на королеве или на танце, в уголке глаза он видел эту строгую, властную фигуру, и его сердце сжималось. Бал продолжался, свечи мерцали, гости смеялись и шептались, а Ричард понимал одно: несмотря на все правила, строгие наставления и холодную строгость, которую проявлял Рокэ, он не мог остановить себя от того, чтобы чувствовать — чувствовать всё сильнее и глубже, хотя знал, что за этим стоит не только забота, но и жестокая, почти невыносимая ревность герцога. И теперь каждое движение Ричарда, каждый его взгляд — это не просто внимание к королеве, а испытание, на которое он не готов был отвечать. Ричард допил вино залпом, чувствуя, как горечь и тепло разливаются по жёсткому месту в груди. Бал казался сейчас натянутой маской: смех, вежливые речи, роскошь — всё это стало шумом, мешающим слышать собственные мысли. Он отставил бокал на стол, не заботясь о том, кто заметит пятно, — и, не оглядываясь, вышел через одно из французских окон на балкон. Ночь была холоднее, чем он ожидал; воздух ударил в лицо, свежий и резкий, словно чистил голову. Под ним — огни городских улиц, мерцающие как маленькие огненные глаза; над головой — тусклое небо и редкие звёзды. Снаружи тишина казалась почти физической: только где-то далеко раздавался смех, перебивающийся на полутона с музыкой зала, как воспоминание о другом, мирном мире. Ричард опёрся локтями о перила, забыв о вине, и позволил себе на секунду закрыть глаза. В памяти всплывали образы — лицо отца перед боем, его голос, который уже никогда не ответит, кровь, и затем — фигура Рокэ, холодная и непоколебимая, и та ночь, которая раз и навсегда разрезала их жизни. Он хотел кричать, хотел бежать, хотел ударить всё и всех, но в горле застревало только горькое молчание. — О, посленок, — раздался знакомый голос со стороны коридора. Ричард втянул голову и увидел, что к балкону подошёл Эстебан — их отношения всегда состояли из напряжения: Эстебан любил язвить, Ричард отвечал тем же, но за этим юмором всегда скрывалась искра вражды. — Что тебе нужно? — спросил Ричард коротко, не поворачиваясь. Он не хотел разговаривать. Ночь — лучшее укрытие, и он планировал просто стоять и пустить мысли по ветру. Колиньяр хмыкнул и скользнул пальцами по перилам, прислонившись рядом. Он выглядел непринуждённо, но его глаза были холодны, как сталь. — Слышь, — начал он, и в тоне проглядывала насмешка, — люди внутри уже болтают: «Чем занимается молодой Оккдел у герцога на глазах у всей знати?» Ты что, решил, что к тебе навсегда пристанут почётом и шёпотом, пока отец лежит в земле? Ричард повернул лицо к нему. Лицо его противника было освещено тусклым светом зала; на нём играла тень, придавая чертам ещё более резкий рельеф. — Заткнись, — прохрипел он. — Ты не в курсе, о чём говоришь. — Я в курсе, — усмехнулся Эстебан. — Говорят, Рокэ любит рядом держать то, что напоминает ему о прошлом. То есть — тебя. А знаешь, что это значит? Ты ходишь под убийцей своего отца, Ричард. Как тебе это по совести? Эти слова ударили сильнее, чем любой кулак. Ричард почувствовал, как в висках рвётся кровь, а в животе словно провалился лёд. Убийца. Рядом. Под ним. Слово звучало в голове, как приговор. — Ты так и будешь повторять эти фразы, пока не уверишь себя, — срезал он, стараясь держать голос ровным. — Думаешь, мне приятны твои уколы? Думаешь, мне приятно быть чьим-то зеркалом воспоминаний? Я здесь потому, что выбрал это. Или ты думаешь, что всё так просто? Юноша рассмеялся — жёсткий, короткий смех, лишённый сострадания. — Выбрал? — переспросил он резко. — Ты выбрал быть рядом с человеком, который лишил тебя отца? Ты что — больной? Или просто привык к удобствам, которые даёт его имя? Ричард шагнул вперед, так близко, что их лица оказались в полуметре друг от друга. Холодный ветер играл их волосами, но в груди горело пламя, которое хотелось выпустить наружу. — Ты не знаешь меня, — выдавил он. — Ты не видел… — он стиснул зубы, не в силах закончить фразу. Слишком много воспоминаний, слишком много неназванного. — И не смей делать выводы. Твои слова — пустая болтовня. Оруженосец нахмурился, и в его глазах появился ещё более ядовитый блеск. — Тогда объясни. Почему ты ходишь на поклон к человеку, который сделал это? Почему не ушёл, когда мог? Почему терпишь его приказы и его взгляды? Это почему — честь или глупость? Ричард почувствовал, как внутри всё съёжилось. Ответить честно означало признать то, чего он сам себе не позволял: что от его ненависти часто оставалась только пепельная корка, а под ней зарождалось что-то иное; что его гнев смешивался со странным притяжением, и он не мог понять, где заканчивается первая эмоция и начинается вторая. — Потому что у меня нет выбора, — шепотом, почти неслышно, проговорил он. — Потому что если я уйду, меня съедят. Потому что здесь, рядом с ним, я хотя бы живу. И потому что он дал мне шанс не утонуть в собственных остатках. Это не оправдание, Эстебан. Это реальность. Колиньяр посмотрел на него с презрением, но в ответ прозвучало не только осуждение — там была и часть удивления. — Значит, ты трус, — сказал он наконец. — Трус, который боится умереть без причастности к чьей-то халатности. Ричард задышал глубже. На миг промелькнуло искушение: ударить, оттолкнуть, доказать свою силу. Но он только посмотрел в лицо своего недруга — и увидел там собственное отражение: жестокое, оборванное отевшими мечтами. — Пусть так, — ответил он медленно. — Но ты не тот, кто судит. У тебя нет права решать за меня. Тот устало свистнул между зубов и, не дожидаясь ответа, повернулся и ушёл в тень коридора, бросив через плечо последнее: — Тогда не удивляйся, если однажды узнаешь, что герой, который держит тебя рядом, окажется хуже, чем ты думаешь. И тебе придётся отвечать за выбор — или за последствия. Когда шаги этого выскочки стихли, Ричард остался один на балконе. Ночь казалась ещё холоднее, и вино в жилетке уже не согревало. Он уткнулся лбом в ладони и почувствовал, как в сердце что-то ломается и тут же собирается заново, уже иным образом. Где-то в глубине он знал: это ещё не конец. Вино разлилось по венам, горечь смешалась с усталостью, а мысли о Рокэ не оставляли его ни на секунду. Ветер трепал волосы, и он чувствовал, как дрожь по спине от напряжения и раздражения пробегает холодными мурашками. Он старался забыться, пытался отпустить мысли о герцоге, но каждая вспышка памяти о взгляде, прикосновении, словах Рокэ возвращала всё обратно. — Ты долго прячешься от мира, — раздался знакомый голос сзади. Ричард мгновенно напрягся, его кулаки сжались. Он знал этот голос — глубокий, твёрдый, властный, и сейчас он исходил не от кого-то случайного, а от человека, который имел право знать всё: Рокэ. Герцог вышел на балкон с лёгкой непривычной мягкостью в движениях, но глаза оставались такими же острыми, как кинжал. Он не улыбался, но в его взгляде уже не было только холодного контроля — теперь там был оттенок раздражения и заботы одновременно. — Что ты здесь делаешь один? — спросил он строго, подходя ближе, так что шаги Ричарда чувствовались каждым нервом. — Я слышал слова Эстебана. Вот мерзавец, кем он себя только возомнил? Ричард нахмурился. — И что? Он говорит правду. — Он вмешивается в то, что тебе и мне принадлежит, — прорычал Рокэ, его голос стал тише, но ещё более жёстким. — Ты слушаешь его больше, чем меня. А это не стоит того. — Я не слушаю его… — Ричард застонал сквозь сжатые зубы. — Я просто стою здесь. — Стоишь здесь и позволяешь другим вмешиваться, — Рокэ сделал шаг ближе, и его присутствие словно сдавило воздух вокруг. Ричард хотел возразить, хотел сказать, что он не обязан объяснять свои действия, но слова застряли. Слова не могли передать всего того, что кипело в груди — смеси раздражения, недоверия, и странного, запретного желания. — Я… я не хочу проблем, — проговорил он тихо, глядя на Рокэ, стараясь не показывать, как сильно трясутся руки. Герцог скрестил руки на груди, немного отстранился, но взгляд его оставался проникающим и требовательным. — Это не про проблемы, Ричард. Это про то, что ты здесь со мной. Я хочу, чтобы никто не вмешивался в наше… взаимопонимание. Я хочу, чтобы никто не видел, что я могу быть слабее, чем казался бы, если кто-то потревожит тебя. Ричард почувствовал, как внутри всё сжалось. Он понял, что герцог не просто заботится — он ревнует. И эта ревность, проявленная столь жёстко, одновременно раздражала и пугала его. — Я не твоя собственность, — выдавил он, слегка отстраняясь. — Я не игрушка. — Я знаю, — Рокэ резко кивнул, почти сдавливая его плечо, — но ты должен понять одно: рядом со мной ты уязвим. И если кто-то решит использовать это против тебя, я не потерплю. Ни один, слышишь? Ни один! Слова прозвучали как приговор и как обещание одновременно. Ричард почувствовал, как дыхание ускоряется, сердце колотится, а холодный ветер снаружи уже не казался таким пронизывающим. Он поднял взгляд на Рокэ и впервые заметил, что за строгим, почти бесчеловечным фасадом скрывается что-то другое — опасение, тревога, желание защитить. — Ты слишком жёсткий, — прошептал Ричард, и в голосе дрожь, смешанная с раздражением, была не скрыта. Рокэ приблизился к Ричарду с той непреклонной решимостью, которую тот уже хорошо знал. В один момент герцог схватил его за плечи и грубо развернул к себе спиной, так что Ричард оказался буквально прижат к холодным перилам балкона. Сердце Ричарда колотилось безумно, грудь сжималась от смеси страха и раздражения. — Ты слишком долго прячешься, — пробормотал Рокэ, голос его был низкий, твёрдый, почти рычащий. — Довольно слов, хватит масок. Он наклонился ближе, позволив своим чёрным кудрям упасть на белоснежное одеяние Окделла, и Ричард почувствовал, как дыхание Рокэ обжигает кожу на шее. Герцог не дал времени на сопротивление: губы Рокэ нашли нежную линию за ухом, скользнули по шее, оставляя след горячего дыхания и едва уловимого запаха парфюма. Поцелуй был резким, почти грубым, и вместе с этим пылким, как если бы герцог не собирался сдерживаться ни на секунду. Ричард сжался, уткнувшись лбом в холодный камень перил, но это лишь усилило контакт. Каждое движение Рокэ было уверенным и властным, лишённым колебаний. Он проводил губами вдоль шеи, оставляя лёгкие, быстрые следы, затем остановился на изгибе ключицы, заставляя Ричарда издать тихий, почти неслышный вздох. — Слишком долго ты пытаешься быть осторожным, — произнёс Рокэ между поцелуями, и голос его звучал как приказ и признание одновременно. — Ты думаешь, что это поможет тебе выжить, что ты можешь спрятаться от меня или от мира. Но это не так. Окделл хотел вырваться, оттолкнуть его, но руки Рокэ не позволили совершить задуманное. Они сжимали юношу легко, почти невесомо, и всё же в этой уверенности чувствовалась власть, от которой невозможно было освободиться. — Ты… — начал он, но слова оборвались на губах. Сердце выскакивало из груди, а кровь стыла в висках от напряжения. Рокэ провёл ладонью по его боку, прижимая ближе к себе, и снова склонился, чтобы продолжить поцелуй — на этот раз ниже, к мягкому изгибу шеи. Он был несдержан, жаден, будто ждал эту ночь долго и теперь не собирался терять ни мгновения. — Я не потерплю, чтобы кто-то другой смотрел на тебя так, как я смотрю, — сказал герцог, едва отрываясь от кожи Ричарда, чтобы вдохнуть воздух. — Я держу тебя здесь, рядом, и если кто-то думает вмешаться — он получит только мой гнев. Ричард не мог ничего сказать. Его разум был отключен, оставляя лишь ощущения: тепло губ, жесткую власть, запах герцога, стук сердца, смешанный с желанием и страхом. Он ощущал каждое движение, каждое прикосновение Рокэ, словно оно прожигало его насквозь, оставляя после себя следы огня. Маршал прервал свои поцелуи лишь на миг, чтобы заглянуть ему в глаза. Его взгляд был суровым, требовательным, но в глубине таился иной оттенок — жгучая привязанность, смешанная с ревностью. — Мой, — произнёс он тихо, с тяжестью, что не нуждалась в подтверждении. Ричард стоял прижатым к перилам, едва удерживаясь на ногах. Внутри кипел шторм из противоречий: желание свободы, боль, тянущая к прошлому, и невыносимое притяжение к этому человеку. Всё остальное — дворец, гости, опасные вопросы — исчезло, оставив лишь жар дыхания Рокэ и осознание того, что от него больше не отвертеться.