Предначертанные.

Свет в покоях был уже по-зимнему ярким и жестким, он бесцеремонно резал глаза, вырывая Ричарда из тяжелого, беспамятного сна. Первым, что он почувствовал, был холод — простыни рядом с ним давно остыли. Ричард резко сел, сбрасывая остатки дремоты. Постель была пуста.Тишина в комнате казалась вакуумом. Ни шагов, ни звона кубков, ни вкрадчивого голоса. Только разбросанная одежда на полу и примятая подушка рядом напоминали о том, что события прошлой ночи не были плодом лихорадочного бреда.Он огляделся. На столике у кровати, среди изящного кэналлийского фарфора, стоял серебряный поднос. Рядом с остывшим кофейником лежала записка, придавленная тяжелым перстнем с черным камнем. Ричард потянулся к ней, и его пальцы дрогнули, когда он узнал старую семейную реликвию, проигранную им в карты и выкупленную врагом. Внутри всё сжалось от странного, липкого чувства — смеси покинутости и запоздалого стыда. Солнце, стоявшее в зените, безжалостно высвечивало синие гобелены на стенах — цвета дома Алва, — делая ночное безумие на балконе чем-то невозможным, почти преступным. Этот мрачный, холодный камень на столе выглядел как вызов. Рокэ не просто вернул ему вещь; он оставил её здесь как напоминание о том, что даже честь Ричарда теперь принадлежит Маршалу. Он был один в логове Ворона, и тишина этого полдня давила на него сильнее, чем все вчерашние слова маршала. Ричард потянулся к записке сразу. Гордость могла подождать — сейчас его вела почти животная потребность узнать, остался ли он для Алвы человеком или превратился в досадное воспоминание, о котором забыли с первым лучом солнца. Бумага была плотной, дорогой, с едва уловимым ароматом табака и того самого вина. Почерк Рокэ — стремительный, острый, похожий на росчерк клинка — не оставлял сомнений в авторстве. «Дела службы не ждут даже самых длинных ночей. Отдыхай. Твой завтрак, вероятно, уже превратился в лед, но вряд ли это тебя остановит. Жду в кабинете к двум часам. Постарайся не выглядеть так, будто ты собрался на собственные похороны». Ричард смял листок в кулаке. В этих строках не было ни капли нежности, но была та привычная, почти уютная властность, которая возвращала реальность на место. Но главное лежало рядом. Тяжелый перстень с черным камнем тускло блеснул в лучах полуденного солнца, и Ричард почувствовал, как к горлу подкатывает дурнота вперемешку с жаром. Его кольцо. Фамильная реликвия, которую он так позорно проиграл в карты, не сумев защитить ни в бою, ни в споре. Этот мертвый, поглощающий свет камень на фоне роскошных синих простыней Алвы выглядел свидетельством его новой, пугающей зависимости.Рокэ не просто вернул ему вещь. Он оставил её на столе как напоминание: всё, что Ричард считал своим — от этого древнего кольца до права распоряжаться собственным телом, — теперь по праву победителя принадлежит Первому маршалу. Он медленно встал с кровати, чувствуя непривычную ломоту в теле. Каждый шаг по мягкому ковру отдавался воспоминанием о том, как его несли сюда на руках. Стыд обжег горло, но взгляд снова и снова возвращался к столу. Это кольцо больше не принадлежало его отцу. Оно перестало быть символом чести дома Окделлов в тот миг, когда Рокэ Алва забрал его себе как законную добычу. Теперь, оставленное на этой столешнице, оно было чем-то иным. Меткой. Знаком того, что Рокэ возвращает ему не фамильную реликвию, а часть самого себя. Принять его сейчас значило признать: «Я проигран так же, как этот камень». Ричард долго смотрел на перстень. Черный камень, поглощающий свет, казался теперь не символом Скал, а застывшим зрачком Ворона. Надеть его сейчас означало добровольно принять клеймо — золотую цепь, пусть и оправленную в привычный морион. Гордость, которая ночью казалась окончательно растоптанной, к полудню начала медленно восставать из пепла. Он не стал надевать кольцо. Вместо этого он осторожно взял его, чувствуя тяжесть металла, и спрятал в карман камзола, прямо у сердца. Этот жест казался ему более честным: он не хотел носить этот трофей как украшение — он хотел вернуть его как вызов. Приведя себя в порядок и проглотив несколько кусков остывшего хлеба, Ричард направился к кабинету. Каждый шаг по коридорам особняка отдавался в висках: ему казалось, что слуги смотрят иначе, что стены шепчутся о его падении. Но рука, сжимавшая в кармане перстень, придавала ему холодную, колючую уверенность. Он вошел в кабинет ровно в два. Рокэ сидел за столом, в его пальцах порхало перо, а на лице застыла маска скучающего гения. Он не поднял глаз, лишь коротко бросил: — Ты пунктуален, Дикон. Вижу, холодный завтрак не лишил тебя воли к жизни. Ричард не ответил на колкость. Он подошел к столу и, дождавшись, когда Алва наконец соизволит на него взглянуть, выложил перстень на кипу донесений. Черный камень глухо стукнул о бумагу. Рокэ медленно отложил перо. Его брови едва заметно поползли вверх, а в глазах вспыхнул опасный, почти азартный интерес. — Решил, что черный тебе больше не к лицу? — голос маршала стал тихим и вкрадчивым. — Или ты боишься, что этот кусок фамильной скалы перевесит твою обновленную совесть? Ричард выдержал его взгляд, не позволяя себе ни дрогнуть, ни покраснеть. — Я не стану носить это как метку, — твердо произнес он. — Если вы хотели купить моё молчание или мою верность камнем, который я сам же и проиграл, то вы ошиблись. Если то, что произошло ночью, имело смысл... то оно не нуждается в оправе. Рокэ усмехнулся, но на этот раз в усмешке не было яда. Он протянул руку, коснулся перстня, но не забрал его, а лишь пододвинул ближе к Ричарду. — Ты удивительно упрям в своем желании оставаться сложным, юноша. Я оставил его не как цену, а как щит. Но если ты предпочитаешь идти с открытым забралом... Ричард лишь дерзко фыркнул и закатил глаза, чувствуя, как внутри закипает праведное негодование. — Носите своё кольцо сами, монсеньор, — отрезал он, и в его голосе прорезались нотки той самой северной стали, которую Алва так любил ломать. — Я вам не комнатная собачка и уж точно не игрушка, которой можно хвастаться у всех на виду, надев на неё ошейник подороже. Он развернулся, чтобы уйти, но замер, услышав за спиной негромкий, бархатный смех Первого маршала. Рокэ явно был доволен — его оруженосец наконец-то начал показывать зубы. Рокэ на мгновение замер, и в кабинете повисла звенящая тишина. Никто в Талиге не смел разговаривать с Первым маршалом в таком тоне, тем более — швырять ему в лицо реликвии собственного рода. Алва медленно взял перстень со стола. Черный камень в его длинных пальцах казался сгустком застывшего ночного мрака, не отражающим, а поглощающим свет. Маршал повертел его, а затем поднял взгляд на Ричарда — в нем не было гнева, лишь острое, хищное любопытство. — «Игрушка»? — Алва усмехнулся, пробуя слово на вкус. — Твое самомнение растет быстрее, чем твои навыки фехтования, Дикон. Чтобы хвастать тобой, мне не нужны украшения — достаточно того, как ты держишь спину после ночи в моей спальне. Рокэ поднялся и неспешно обошел стол, остановившись так близко, что Ричард почувствовал аромат терпкого вина. — Ты ошибаешься, — вкрадчиво продолжил Маршал. — Я не дарю тебе подарков. Я возвращаю тебе твою проигранную честь. Это ведь твой перстень, Ричард. Тот самый черный камень Окделлов, который ты так легкомысленно швырнул на игорный стол перед Колиньяром. Я лишь забрал его у тех, кто недостоин даже касаться герба Скал. Он подбросил тяжелый перстень на ладони и, не дожидаясь ответа, небрежно уронил его в карман своего камзола. — Ты отказываешься надеть его, потому что этот траурный камень напоминает тебе о главном: твоя честь была проиграна, и выкупил её — я. Тебе проще оставить его мне, чем каждый день видеть на своей руке доказательство того, что ты больше не принадлежишь себе. Что ж, иди без щита. Рокэ чуть склонил голову, и его глаза опасно блеснули. — Но учти: в Галерее каждый знает этот перстень. И раз на твоем пальце нет знака твоей семьи, который я тебе вернул, они сочтут тебя легкой добычей. Ты готов кусаться сам, без моей тени за спиной? Ричард вздернул подбородок. В его глазах вспыхнула та самая «скальная» ярость. — Я кусаюсь гораздо лучше, чем вы думаете, монсеньор. И мне не нужно проигранное золото, чтобы доказать, что я Окделл. Рокэ рассмеялся — на этот раз открыто и почти искренне, как человек, который только что сделал очень удачную ставку. — Что ж, тогда пошли. У нас Совет через двадцать минут. Посмотрим, как ты будешь «фыркать» на канцлера Штанцлера без моей протекции. На Совете Ричард вел себя так, словно между ним и маршалом пролегла ледяная пустыня. Он не просто держал дистанцию — он превратился в воплощение сурового и безупречного служаки. Когда Рокэ бросал на него мимолетные, привычно-насмешливые взгляды, Ричард не отвечал на них, глядя прямо перед собой застывшим, почти стеклянным взором. Эта подчеркнутая холодность не осталась незамеченной. Придворные, привыкшие ловить малейшие колебания в настроении Ворона и его окружения, недоуменно переглядывались. Если раньше Ричард выглядел как запутавшийся в сетях птенец, то теперь он казался человеком, который сам выстроил вокруг себя крепостную стену. — Окделл, подайте карту Варасты, — небрежно бросил Рокэ в середине обсуждения. Ричард выполнил приказ молниеносно, но его движения были сухими и резкими. Он положил свиток на стол перед маршалом так, чтобы их пальцы даже случайно не соприкоснулись. Ни тени почтения, ни искры того тепла, что согревало их ночью. Только голая, звенящая дисциплина. Штанцлер, внимательно наблюдавший за этой сценой из-под прищуренных век, едва заметно улыбнулся. Ему показалось, что он видит трещину в броне Алвы: неужели юный герцог наконец опомнился и начал презирать своего покровителя? Рокэ же, почувствовав эту демонстративную отстраненность, лишь сильнее прищурился. Его забавляла эта игра в независимость, но в глубине души он понимал: Ричард сейчас сражается не с ним, а со всем миром, пытаясь доказать себе, что он всё еще принадлежит самому себе. Когда Совет закончился и зал начал пустеть, Штанцлер попытался перехватить Ричарда у самого выхода. Канцлер выглядел встревоженным, его взгляд то и дело соскальзывал на пустую правую руку юноши, где еще недавно он ожидал увидеть фамильный перстень. — Юноша, — вкрадчиво прошептал он, едва не касаясь рукава Ричарда. — Я вижу по вашему лицу... служба у Первого маршала становится для вас невыносимой? Вы кажетесь... другим. Неужели этот человек перешел последнюю грань? Ричард остановился и посмотрел на «друга семьи» сверху вниз. Еще вчера он бы начал оправдываться или искать поддержки, но сейчас внутри него билась холодная уверенность, подаренная Рокэ. — Со мной всё в порядке, господин канцлер, — отрезал Ричард. Голос прозвучал тверже, чем он ожидал. — А что касается моего настроения... скажите, кто он мне такой, чтобы я рассыпался перед ним в любезностях? Штанцлер на мгновение лишился дара речи. Он ожидал жалоб, завуалированных просьб о помощи или хотя бы вспышки старой обиды, но встретил лишь ледяное, почти надменное равнодушие. — Действительно, — пробормотал канцлер, поправляя воротник и пытаясь вернуть себе самообладание. — Кто он вам… кроме командира, который распоряжается вашей жизнью? Ричард лишь коротко кивнул, не удостоив старика ответом, и зашагал прочь по галерее. Его чеканный шаг эхом отдавался от сводов, и в этом звуке была сила, которой Штанцлер не помнил у него раньше. Юноша больше не выглядел как жертва — он выглядел как хищник, который временно сменил стаю, но сохранил свои клыки. Рокэ, выходивший из зала последним, видел финал этой сцены. Он дождался, пока Штанцлер скроется в боковом переходе, и догнал Ричарда у поворота к оружейной. — «Кто он мне, чтобы с ним любезничать?» — повторил Рокэ за спиной Ричарда, и в его голосе смешались ирония и почти хищное удовлетворение. — Дикон, ты делаешь успехи. Старик теперь три ночи не будет спать, гадая, на чьей ты стороне и какой яд ты подмешал в мой утренний кофе вместо сахара. Ричард резко остановился и обернулся. — Я сказал правду, монсеньор. Любезность — это для друзей или для тех, от кого чего-то ждут. Я от вас ничего не жду. Рокэ подошел ближе, заставив Ричарда прижаться спиной к холодному камню колонны. Его взгляд стал острым, как бритва, и в нем отразилась вся та власть, которую он имел над юношей. — Совсем ничего? — вкрадчиво переспросил Алва. — Даже после того, как ты швырнул мне на стол черный камень своего отца и устроил этот ледяной спектакль перед всем Советом? Ты ведь понимаешь, Дик, что вернув мне кольцо, ты оставил в моих руках гораздо больше, чем просто кусок золота? Ричард выдержал этот взгляд, чувствуя, как между ними снова вспыхивает то же опасное напряжение, что и ночью. Но теперь в нем не было страха — только темный азарт.— Оу, перестаньте, маршал, — голос Ричарда стал ниже, в нем прорезалась опасная, хриплая усмешка. — Вдруг нас кто-нибудь увидит? Он медленно сократил последние дюймы расстояния. Его рука, еще недавно сжимавшая в кармане проигранный черный перстень, теперь уверенно легла на воротник маршала. Ричард чуть потянул ткань на себя, вынуждая Алву наклониться ниже, и заглянул ему прямо в зрачки, в которых плясали отражения факелов галереи. — Вы совсем страх потеряли, монсеньор? — выдохнул он почти в самые губы Рокэ. В этом вопросе было больше вызова, чем в любом ударе перчаткой. Это была открытая насмешка над властью Ворона. Рокэ замер. В его глазах, обычно непроницаемых, как глубокая вода Кэналлоа, на мгновение вспыхнуло подлинное изумление. Дерзость юноши, его молниеносный переход от ледяной дисциплины Совета к этой вызывающей, почти интимной наглости, выбила почву даже из-под ног Первого маршала. Алва не отстранился. Напротив, он позволил Ричарду удерживать себя, и его губы тронула тонкая, предвкушающая улыбка. — Кажется, я вырастил не занозу, а целое копье под собственной кожей, — тихо произнес Рокэ, и его рука накрыла ладонь Ричарда, сжимающую воротник. — Берегитесь, Дикон. Тот, кто перестает бояться Ворона, рискует забыть, что у этой птицы очень острый клюв. Ричард фыркнул, резко отшатнувшись. Расстояние между ними снова увеличилось, но воздух в галерее, казалось, продолжал вибрировать от электрического напряжения. — Я не боюсь птиц, Рокэ, — прошептал он. Имя маршала сорвалось с его губ без титулов, без тени прежнего почтения — как вызов, брошенный равному. Как признание того, что ночь стерла все границы, которые десятилетиями выстраивали их семьи.Глаза Алвы потемнели, став почти черными. В них на долю секунды отразилось нечто первобытное — желание немедленно смять эту дерзость, опрокинуть юношу на холодный мрамор пола и показать, кто здесь настоящий хозяин. Тяжелый перстень в кармане Рокэ словно стал горячее, прожигая ткань камзола, как и само присутствие этого невыносимого, изменившегося Дикона. Маршал сделал медленный вдох, возвращая маску ледяного спокойствия, но его улыбка осталась хищной. — Осторожнее, Ричард, — голос Рокэ вибрировал от скрытой угрозы и едва сдерживаемого азарта. — Вы так азартно зовете бурю, что можете не заметить, когда она превратится в ураган. Идемте. У нас еще много дел, а я не хочу, чтобы кто-то из придворных заметил, как мой оруженосец пытается приручить молнию. Ричард лишь дерзко улыбнулся напоследок, так и не удостоив маршала ответом. Не оборачиваясь, он зашагал прочь по гулкой галерее, кожей чувствуя на своей спине пылающий, почти осязаемый взгляд Ворона. Рокэ остался стоять у колонны, глядя в спину уходящему юноше. Впервые за долгие годы Первый маршал Талига чувствовал себя не гроссмейстером, ведущим партию, а человеком, под ногами которого внезапно поплыл фундамент. Он коснулся пальцами шеи, там, где кожа еще горела от дерзкого прикосновения. Боль была мимолетной, но отголосок этой наглости продолжал резонировать в нем странным, почти забытым возбуждением. — Кошки... — выдохнул он, качнув головой. Его прославленный аналитический ум, способный просчитать движение армий на три хода вперед, сейчас буксовал. Ричард Окделл — этот «правильный» мальчик из Надора, оплот морали и старых догм — превращался в нечто совершенно неуправляемое. То холодный, как скалы своей родины, подчеркнуто официальный, возвращающий кольца и выстраивающий стены — Рокэ уже почти поверил, что Дик решил запереться в своей обиде. И тут же — этот хищный блеск в глазах, этот властный жест, этот шепот, лишивший Алву равновесия. Маршал понимал: это не просто каприз. Ричард перестал защищаться. Он начал контратаковать, используя то самое оружие, которое Рокэ сам вложил ему в руки — право на собственный, никем не продиктованный выбор. «Ты хотел, чтобы он вырос, соберано?» — ехидно шепнул внутренний голос. — «Что ж, поздравляю. Он вырос и теперь собирается забрать у тебя инициативу». Рокэ усмехнулся, чувствуя, как в кармане камзола тяжелеет черный перстень Окделлов. Эта игра становилась по-настоящему опасной, и впервые за долгое время исход партии не был ему известен заранее. Ричард уже почти собирался ложиться спать, обнажившись до пояса и привалился к подушкам на койке своих покоев, он держал в руках несколько писем, которые зевая читал, какие то отчеты ничего выдающегося. Как вдруг двери его покоев открылись и туда бесцеремонно вплыл Рокэ, шаг был скор, а глаза бегающими, словно возбуждение не покидало его ни на секунду. Ричард вздрогнул, едва не выронив скучные отчеты. Он не успел ни потянуться за рубашкой, ни принять подобающий вид — Алва уже стоял посреди комнаты, и в неровном свете свечей его фигура казалась зловещей и притягательной одновременно. — Вы забыли, где находятся ваши собственные покои, Рокэ? — Ричард постарался, чтобы голос звучал ровно, но предательская хрипотца выдавала его. Он не сдвинулся с места, намеренно оставаясь в полулежачем положении, демонстрируя ту самую дерзость, которой дразнил маршала в галерее. Рокэ не ответил сразу. Его взгляд, острый и быстрый, прошелся по обнаженным плечам юноши, по линии ключиц, задерживаясь на каждой детали так бесцеремонно, будто он проводил инспекцию захваченной крепости. Возбуждение, которое он принес с собой, заполняло комнату, вытесняя запах старой бумаги ароматом ночного воздуха и дорогого вина. — Я подумал, что отчеты — слишком скучное общество для моего оруженосца, — наконец произнес Алва. Его голос вибрировал от того самого низкого рычания, которое Ричард научился узнавать. — Особенно когда в моем кармане всё еще лежит вещь, которая жжет мне руку. Вы сказали, что не станете носить это как метку, — Рокэ остановился у самого края койки, нависая над Ричардом. — Что ж, я согласен. Метки — для скота. Но у нас остался один нерешенный спор о том, кто здесь на самом деле потерял страх. Ричард устало вздохнул, не спеша откладывая письма. Полуобнаженный, расслабленный теплом постели, он выглядел почти беззащитным, если бы не тот колючий взгляд, которым он встретил маршала. — Что вам нужно? — проговорил он, и в этом вопросе было больше досады, чем почтения. — Уже за полночь, Рокэ. Алва не шелохнулся, но его присутствие, казалось, вытеснило из комнаты весь воздух. Он выглядел так, будто и не заметил ни усталости оруженосца, ни его полураздетого вида. — Одевайся, — требовательно бросил Рокэ. Голос был сухим, лишенным иронии, что пугало сильнее обычных насмешек. — И без вопросов. Тебя ждет более поучительное зрелище, чем эти бумажонки. — Куда мы... — Я сказал: без вопросов, Дикон. Поторопись, карета подана. Через полчаса, всё еще пытаясь совладать с раздражением и путаясь в пуговицах парадного камзола, Ричард уже сидел напротив Рокэ в закрытом экипаже. За окнами мелькала ночная Оллария, а внутри кареты пахло кожей и тем самым предчувствием бури, которое всегда сопровождало Алву. Когда карета остановилась у богато украшенного особняка, утопающего в огнях и звуках лютни, Ричард похолодел. Он знал это место по слухам. — Салон Марианны? — Ричард резко обернулся к маршалу. — Вы привезли меня в вертеп? — Я привез тебя туда, где люди снимают маски, Дик, — Рокэ первым вышел из кареты, бросив через плечо короткий взгляд. — Ты так громко заявлял, что не боишься Ворона и не нуждаешься в щитах. Что ж, посмотрим, как ты выдержишь общество настоящих хищников. Внутри их встретил тяжелый аромат лилий, мускуса и дорогого вина. Залы Марианны были переполнены: смех, шепот за веерами и скользкие взгляды придворных. — Не стой каменным изваянием, Дик, — небрежно бросил Рокэ, увлекая его вглубь первого зала. — Мы здесь не на смотре войск. Дыши. Алва шел медленно, и Ричард поневоле следовал за ним, чувствуя себя так, будто его выставили на торги. Рокэ действительно устроил ему «экскурсию», но это была прогулка по изнанке Талига. — Видишь того господина с бокалом золотистого вина? — вкрадчиво шептал Рокэ, склоняясь к самому уху Ричарда, так что тот ощущал его дыхание. — Это граф Гиз. Днем он ратует за чистоту веры, а ночью оплачивает долги Марианны. А вон та дама в жемчугах — графиня Вейзель. Она знает о ядах больше, чем все аптекари Олларии. Смотри внимательно. Это и есть мир, в котором ты так стремишься казаться взрослым. Они переходили из одного зала в другой. Воздух становился всё более густым от ароматов пудры и тяжелых цветочных эссенций. Ричард старался держать лицо, но его северная прямолинейность давала трещину под градом откровенных взглядов. Женщины за веерами провожали его оценивающими улыбками, мужчины — недобрыми смешками. — Тебе здесь не нравится, — это не был вопрос. Рокэ остановился у тяжелой портьеры, отделяющей малый кабинет от общего шума. — Тебе кажется это грязным? — Это кажется мне бессмысленным, — сухо ответил Ричард, хотя внутри у него всё клокотало от того, как фамильярно Рокэ здоровался с каждым вторым, позволяя женщинам касаться своих рук. — Бессмысленным? — Рокэ усмехнулся и вдруг взял с подноса проходящего мимо слуги бокал темно-красного вина. — Смысл здесь в каждом слове, сказанном полушепотом. Здесь решается судьба провинций, пока лютня играет танцы. Марианна — не просто женщина, Дик. Она — центр паутины. В этот момент двери в дальний покой распахнулись, и на пороге появилась сама хозяйка. Она не шла — она плыла, и в её движениях была та самая непринужденная грация, которой Ричард подсознательно завидовал у Рокэ. — Рокэ, вы наконец решили покинуть тень? — её голос был как разогретый мед. Она подошла вплотную к Алве, и Ричард увидел, как её пальцы, унизанные кольцами, на мгновение зарылись в кружева на груди маршала, поправляя его шейный платок. — И привели с собой это очаровательное хмурое создание? Рокэ не отстранился. Напротив, он едва заметно наклонился к ней, и Ричард почувствовал, как внутри него что-то болезненно дернулось. — Это мой оруженосец, Мари. Он утверждает, что скалы не гнутся. Я привел его посмотреть на ваши лилии. Этот жест стал для Ричарда последней каплей. Он смотрел, как тонкие пальцы Марианны уверенно скользят по тонкому шелку рубашки Рокэ, и ждал, что Маршал привычно отшутится или холодно отстранится. Но Рокэ не отстранился.Напротив, он накрыл её ладонь своей — той самой рукой, которая ещё несколько часов назад сжимала плечо Ричарда в полумраке спальни, — и улыбнулся. Это не была его обычная хищная усмешка или маска скучающего гения. Это была мягкая, доверительная улыбка, от которой в уголках глаз собирались мелкие лучики. Ричард задохнулся. Он был уверен, что эта редкая, почти человеческая теплота в лице Алвы принадлежит только ему, что это их общая тайна, выкупленная ценой его гордости. А теперь Рокэ раздавал её здесь, в этом прокуренном салоне, первой встречной женщине. — Ваши лилии, Мари, всегда были моим любимым сортом, — вкрадчиво произнес Рокэ, и его голос в этот момент звучал так интимно, что Ричарду захотелось ударить его. Или её. — Особенно когда они так благоухают в ночи. Марианна негромко рассмеялась, придвигаясь к нему еще ближе. Она что-то прошептала ему прямо в губы, и Рокэ склонил голову, внимательно слушая, словно в этот миг во всем мире не существовало ни политики, ни Совета, ни стоящего рядом оруженосца. Ричард почувствовал, как кровь приливает к лицу, но не от стыда — от чистой, обжигающей ярости. «Значит, вот как, — билось у него в висках. — Ночью я был "кошкой", "копьем под кожей", а сейчас я просто мебель, которую привезли посмотреть на лилии?» Он резко отвернулся, не в силах больше видеть, как Рокэ касается волос Марианны. — Я, пожалуй, поищу свежего воздуха, монсеньор, — процедил Ричард сквозь зубы, вкладывая в титул всё презрение, на которое был способен. — Здесь слишком душно от запаха... цветов. Он не дождался разрешения. Развернувшись, Ричард зашагал прочь к балкону, едва не сбивая с ног поднос с бокалами. Он чувствовал за спиной тихий смех Марианны и — что было гораздо хуже — молчание Рокэ. Маршал даже не попытался его остановить. Ричард почти выбежал на балкон, жадно глотая прохладный ночной воздух. Оллария внизу мерцала огнями, но перед глазами всё еще стояла та самая мягкая, «не для всех» улыбка Рокэ, обращенная к куртизанке. — Осторожнее, юноша, — раздался из тени сухой, надменный голос. — В этом доме ковры стоят дороже, чем ваше годовое жалованье, а вы топчете их с таким видом, будто идете в атаку. Ричард резко обернулся. В углу балкона, лениво привалившись к перилам, стоял Эстебан Колиньяр. Тот самый человек, которому Дик проиграл фамильный перстень. Тот, кто ненавидел Окделлов почти так же сильно, как Рокэ Алва, но делал это мелко и подло. Эстебан отсалютовал Ричарду бокалом, в котором плескалось прозрачное вино. — Смотрю, Первый маршал нашел себе новую забаву? — Колиньяр гаденько ухмыльнулся, кивнув в сторону залы, где в дверном проеме всё еще виднелись силуэты Рокэ и Марианны. — Привез домашнего щенка посмотреть, как развлекаются волки. Тяжело, должно быть, Окделл? Ты стоишь здесь и злишься, а он там вдыхает аромат её пудры. Ричард сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. И откуда этот Эстебан все обо всех знает? — Не ваше дело, Колиньяр, — выдохнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Как раз моё, — Эстебан сделал шаг вперед, вглядываясь в лицо Ричарда с ядовитым любопытством. — Мы все гадали, как долго ты протянешь в его особняке. Говорят, Алва очень быстро устает от своих игрушек. Видишь, как он улыбается Марианне? Так он улыбается всем, кто ему удобен на одну ночь. А завтра он забудет твоё имя, как забыл о том, что когда-то забрал у меня твой перстень. Он подошел вплотную, обдавая Ричарда запахом дорогого вина и застарелой злобы. — Знаешь, почему он вернул тебе кольцо? — прошипел Колиньяр. — Не из жалости. А чтобы посмотреть, как ты будешь преданно смотреть ему в рот, надеясь, что он не вышвырнет тебя вон, когда наиграется. Ты для него — всего лишь способ развлечься в перерыве между Советом и постелью Марианны. Ричард почувствовал, как ярость, копившаяся весь вечер, наконец переливается через край. Слова Эстебана били в самую цель, подтверждая его собственные худшие страхи. Перед глазами Дика всё еще стояло лицо Рокэ, склоненное к Марианне, и это наложилось на мерзкую ухмылку Колиньяра. Ричард не стал тратить слова на оправдания. Он шагнул вперед, вкладывая в удар всю свою ненависть к Олларии, к этим душным салонам и, прежде всего, к самому себе. Удар пришелся Колиньяру точно в челюсть. Глухой звук столкновения кулака с плотью принес Ричарду мгновенное, почти пугающее облегчение. Эстебан, не ожидавший такой прыти от «домашнего щенка», отлетел назад, врезавшись спиной в мраморную балюстраду. Бокал выпал из его рук и с жалобным звоном разлетелся на тысячи осколков, забрызгав вином сапоги Ричарда. — Ты... мерзавец! — прохрипел Эстебан, вытирая кровь с разбитой губы. Его глаза налились бешенством. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Здесь не Лаик, Окделл! — Я сделал то, что должен был сделать давно, — выдохнул Ричард, тяжело дыша. Он стоял над ним, сжав кулаки, и в этот момент в нем не было ни капли того растерянного юноши, который бродил по залам. — Можете называть меня как угодно, но не смейте упоминать его имя своими грязными губами. Колиньяр медленно поднялся, пошатываясь, и его рука невольно потянулась к эфесу шпаги. — Ты заплатишь за это. Я выпотрошу тебя прямо здесь, на глазах у твоего хозяина... — У нашего гостя, кажется, испортилось настроение? — раздался от дверей балкона ледяной, бархатный голос Рокэ. Алва стоял в проеме, небрежно привалившись плечом к косяку. В его руке был бокал, а на губах всё еще блуждала та самая мягкая улыбка, которая так взбесила Ричарда, но взгляд, направленный на Колиньяра, был острее любого клинка. — Монсеньор! — выплюнул Эстебан, пытаясь вернуть себе достоинство. — Ваш оруженосец окончательно лишился рассудка. Он напал на меня без повода! Рокэ неспешно подошел к ним, переводя взгляд с разбитого бокала на тяжело дышащего Ричарда. Он задержал внимание на покрасневших костяшках кулака Дика, и его брови едва заметно приподнялись. — Без повода? — вкрадчиво переспросил Рокэ. — Дикон, неужели вы ударили господина Колиньяра просто из-за того, что воздух на балконе оказался недостаточно чистым? Ричард молчал, вызывающе глядя в глаза маршалу. Он ждал выговора, ждал, что Рокэ сейчас извинится за него перед этим ничтожеством, но Алва вдруг усмехнулся. — Идите в карету, Ричард, — не оборачиваясь, приказал Рокэ. — Ждите меня там. А с господином Колиньяром мы обсудим стоимость разбитой посуды... и ценность его зубов. Ричард не пошевелился. Он стоял, выпрямившись, и в его взгляде, обращенном на Рокэ, не было ни капли благодарности за вмешательство. Напротив, это была чистая, неразбавленная ярость — на Колиньяра за его яд, на Марианну за её руки на чужом камзоле и на самого Алву за то, что тот превратил его жизнь в этот бесконечный, мучительный спектакль. — Как пожелаете, монсеньор, — выплюнул Ричард. Он вложил в это обращение столько ядовитого формализма, что оно прозвучало похлеще любого оскорбления. Прежде чем уйти, Дик сделал шаг к Алве и посмотрел ему прямо в глаза — дерзко, почти вплотную, напоминая о том, как сам хватал его за воротник в галерее. Это был взгляд не подчиненного, а человека, который готов сжечь всё дотла, лишь бы не чувствовать этой удушающей ревности. В карете было темно и пахло грозой. Ричард сидел, забившись в самый угол, и его кулак всё еще ныл от удара. Он ждал. Дверца распахнулась спустя вечность. Рокэ вошел внутрь стремительно, принося с собой холод ночного воздуха и запах тех самых лилий Марианны. Экипаж тронулся, и в замкнутом пространстве тишина стала невыносимой. — У вас тяжелая рука, Дикон, — наконец произнес Рокэ. Его голос в полумраке кареты звучал ровно, но в нем вибрировала скрытая угроза. — Ударить Колиньяра на глазах у половины двора… Вы хоть понимаете, сколько бумаги мне придется извести, чтобы завтра вас не вызвали на дуэль сразу пять человек? — Мне плевать, — глухо отозвался Ричард, не глядя на него. — Пусть вызывают. Это честнее, чем ваши улыбки этой... женщине. Рокэ усмехнулся — сухо и коротко. Он передвинулся на сиденье, сокращая расстояние между ними так, что его колено коснулось бедра Ричарда. — Так вот в чем дело, — вкрадчиво прошептал Маршал. — Вы устроили скандал не из-за чести дома Окделлов, а из-за того, что Марианна оказалась слишком близко к моим пуговицам? Вы ревнуете меня, Дик? К куртизанке? — Я вас ненавижу, — Ричард резко повернул голову, и в свете пролетающего мимо уличного фонаря его глаза блеснули слезами ярости. — Вы привезли меня туда, чтобы посмеяться. Чтобы показать, что я — лишь очередная «игрушка», как сказал Колиньяр. Чем я отличаюсь от неё в ваших глазах? Тем, что я не ношу платья? Рокэ замер, и его лицо на мгновение стало жестким. Он схватил Ричарда за подбородок, вынуждая смотреть на себя. — Никогда, — голос Алвы стал низким, как рычание зверя, — никогда больше не смей сравнивать себя с кем-либо в этом городе. — Пустите! — Ричард дернулся, пытаясь сбросить руку Алвы, но хватка маршала была стальной. — Я не желаю это слушать! Остановите карету! Я уйду пешком! Он рванулся к дверце, безумно надеясь выскочить в темноту ночной Олларии, лишь бы оказаться подальше от этого удушающего запаха лилий и насмешливого, как ему казалось, голоса Рокэ. Ему было плевать на правила, на дуэли, на то, как глупо он выглядит — его растоптанная гордость, которую он так бережно собирал по кускам, сейчас окончательно превратилась в пыль. — Сядьте на место, Дикон! — приказал Рокэ, резким движением дергая его назад, на сиденье. — Нет! Хватит! — выкрикнул Ричард, и в этом крике надломилось что-то важное. Он снова попытался оттолкнуть Рокэ, но в тесном пространстве кареты его движения были неуклюжими. Ярость внезапно сменилась опустошающим отчаянием. Он вспомнил улыбку Рокэ, обращенную к Марианне, вспомнил шепот Колиньяра о «щенке», и всё, что он так долго держал в себе — одиночество в этом чужом городе, страх перед своими чувствами, боль от предательства идеалов — вырвалось наружу. Его губы дрогнули. Ричард зажмурился, пытаясь сдержаться, но первая горячая слеза всё равно скатилась по щеке, оставляя обжигающий след. За ней — вторая. Он ненавидел себя за эту слабость, ненавидел Рокэ за то, что тот довел его до этого, но остановиться уже не мог. Плечи юноши мелко задрожали, и он закрыл лицо руками, отвернувшись к самому окну, чтобы скрыть свой позор. — Вы... вы просто издеваетесь надо мной, — прошептал он сквозь рыдания, которые больше не мог подавлять. — С самого начала. Взятие в оруженосцы. Наша близость. Кольцо, Марианна, и сегодняшняя ночь... Для вас это просто забавный эксперимент. Вы смотрите, как далеко может зайти Окделл, прежде чем окончательно сойдет с ума. В карете повисла тяжелая тишина, нарушаемая только скрипом колес и прерывистым дыханием Ричарда. Алва не смеялся. Он не отпускал его, но и не давил. Рокэ медленно протянул руку и коснулся плеча Ричарда — на этот раз осторожно, почти бережно. — Посмотри на меня, — тихо произнес он. В его голосе не было и следа прежней иронии, только странная, темная серьезность. — Посмотри на меня, Ричард. Сейчас же. Ричард не шелохнулся. Он продолжал сжиматься в углу кареты, содрогаясь от беззвучных рыданий, которые пытался задушить в ладонях. Ему казалось, что если он сейчас поднимет глаза, то окончательно рассыплется под взглядом человека, который видел его триумф в галерее и его абсолютное падение здесь, в темноте экипажа. Рокэ не стал ждать. Он подался вперед, пересаживаясь на край сиденья, и силой, но без грубости, отвел руки Ричарда от его лица. — Хватит прятаться, Дик. Ты слишком долго играл в героя, — голос Алвы был низким, почти лишенным эмоций, но в нем слышался рокот надвигающейся бури. Ричард всё же вскинул голову. Его лицо, мокрое от слез и искаженное болью, выглядело в неверном свете фонарей почти призрачным. — Зачем вам это? — выдохнул он, срываясь на хрип. — Посмотреть, как плачет тот, чеъго отца вы убили? Наслаждайтесь, соберано. Еще одна победа в ваш список. — Дурак, — коротко бросил Рокэ. Он запустил руку в карман своего камзола и достал тяжелый перстень с черным камнем. Сапфиры на руках Алвы блеснули, когда он перехватил кольцо Ричарда. Он не положил его на ладонь юноши, как раньше. Вместо этого он взял Ричарда за правую руку, игнорируя попытку того вырваться. — В галерее ты сказал, что тебе не нужно золото, чтобы доказать, кто ты такой. Ты хотел быть равным, хотел быть копьем. Но копью нужен наконечник, а мужчине — память о том, за что он сражается, — Рокэ медленно, с нажимом надел кольцо на палец Ричарда. Тяжелый холод камня обжег кожу, возвращая Ричарду чувство реальности. — Это кольцо больше не проигрыш, Дикон. Я возвращаю его тебе не как подачку и не как символ дома Окделлов. Я возвращаю его как право на твою ярость. Носи его не ради отца и не ради меня. Носи его ради той силы, с которой ты ударил Колиньяра, — Рокэ не отпустил его руку. Он придвинулся вплотную, так что Ричард почувствовал жар его тела, вытесняющий холод кареты. — И если ты еще раз посмеешь сравнить себя с куртизанкой, я лично заставлю тебя забыть это слово. Марианна — это политика. А ты... — Рокэ на мгновение замолчал, его взгляд стал невыносимо острым, — ты — единственный в этом городе, кто заставляет меня быть лучше, чем я есть. Ричард замер, забыв, как дышать. Слезы всё еще сохли на его щеках, но в груди, там, где только что была пустота, начало разливаться обжигающее тепло. — Вы... вы серьезно? — прошептал он, глядя на черный камень на своем пальце, который теперь казался частью его самого. Рокэ мягко притянул его к себе, не давая отстраниться. Одной рукой он продолжал сжимать ладонь Ричарда с надетым кольцом, а другую запустил в густые светло — каштановые волосы юноши, осторожно привлекая его голову к своему плечу. Ричард замер, перестав сопротивляться, чувствуя, как бешеный ритм его сердца постепенно выравнивается, подстраиваясь под глубокое и спокойное дыхание Маршала. Алва наклонился и коснулся губами его виска — легко, почти невесомо, как будто боялся спугнуть этот момент хрупкого доверия. Затем его поцелуй переместился на лоб Ричарда. В этом жесте не было вызова или обладания; так действительно целуют либо самое дорогое существо, либо ребенка, которого хотят защитить от всего мира. — Тише, Дикон... — негромко прошептал Рокэ прямо в его волосы. — Слишком много бурь для одного дня. Ричард почувствовал, как остатки напряжения покидают его тело. Он уткнулся лицом в плечо Рокэ, вдыхая запах его парфюма, в котором больше не чувствовалось лилий — только терпкий мускус и вино. Слезы больше не текли, но глаза всё еще жгло. Он сжал пальцами ткань камзола Алвы, осознавая, что это мгновение в темной карете дороже всех фамильных замков и древних клятв. — Я не ребенок, — глухо пробормотал он в плечо маршала, но не сделал ни единой попытки отстраниться. — Разумеется, нет, — в голосе Рокэ проскользнула едва уловимая, теплая усмешка. — Дети не бьют Колиньяров и не возвращают мне кольца с таким видом, будто они короли на изгнании. Карета мягко качнулась, сворачивая на улицу Мимоз. До особняка оставались считанные минуты, но сейчас, в этом защищенном пространстве между ними, время словно остановилось. Черный камень на пальце Ричарда больше не тянул руку вниз. Напротив, он казался якорем, который наконец-то удержал его в бушующем море Олларии. Как только буря внутри утихла, на смену ей пришла свинцовая усталость. Ричард сам не заметил, как его голова, всё еще покоившаяся на плече маршала, стала тяжелой, а веки сомкнулись сами собой. Рокэ не шевелился. Он чувствовал, как расслабляется тело юноши, как его дыхание становится глубоким и мерным. В неверном свете фонарей, мелькавших за окном, лицо Ричарда утратило свою колючую настороженность. Сейчас, во сне, он снова казался тем юношей, который когда-то приехал в Олларию с чистым сердцем и тяжелым грузом родовых обязательств. Алва осторожно, чтобы не разбудить, перехватил его руку. Черный камень на пальце Ричарда тускло поблескивал в тени. Рокэ едва заметно улыбнулся — на этот раз без тени иронии. Он понимал, что завтра Ричард проснется и, скорее всего, снова возведет свои стены, снова вспомнит о долге и вражде, но эта ночь в карете навсегда останется их общим секретом. Когда экипаж мягко остановился у крыльца особняка на улице Мимоз, Рокэ не стал будить его резким окриком. Он дождался, пока слуга откроет дверцу, и, легко подхватив спящего Ричарда на руки, вышел из кареты. — Ни слова, — коротким взглядом приказал он замершему в поклоне лакею. Маршал нес его по лестнице так же уверенно, как нес в свои покои в первый раз, но теперь в его движениях было не только желание обладать, но и странная, почти пугающая его самого потребность уберечь этот сон. Он донес Ричарда до его комнаты, осторожно уложил на постель и, помедлив секунду, снял с него сапоги и накрыл тяжелым одеялом. Уже у самой двери Рокэ обернулся. Ричард спал, уткнувшись лицом в подушку, а его правая рука с перстнем Окделлов покоилась на груди. — Спите, мой дорогой Окделл, — едва слышно прошептал Рокэ. — Завтра вам понадобится много сил, чтобы снова начать меня ненавидеть.