Предначертанные.

Ричард проснулся от того, что полоса яркого солнечного света бесцеремонно легла ему на веки. Он не сразу понял, где находится, и почему в теле такая странная, ватная легкость. Но как только он шевельнул рукой, черный камень перстня, надетого Рокэ в полумраке экипажа, коснулся простыни. Воспоминания накрыли его лавиной: слезы в карете, нежный поцелуй в лоб и то, как Алва, кажется, сам нес его до кровати. Ричард резко сел, ожидая увидеть пустую комнату, но его взгляд тут же наткнулся на кресло у окна. Рокэ был там. Он уже был полностью одет — безупречный синий колец, накрахмаленные манжеты, ни единой помятости, словно он и не провел полночи в вертепе Марианны. Маршал лениво перелистывал какую-то книгу, но стоило Ричарду пошевелиться, как синие глаза мгновенно сфокусировались на нем. — Доброе утро, соня, — голос Рокэ был чистым и бодрым, в нем не осталось и следа той ночной хрипоты. — Я уж было решил, что вы планируете проспать и сегодняшний Совет. Ричард потянул одеяло выше, чувствуя себя до невозможного обнаженным под этим внимательным взглядом. — Вы... вы всё это время были здесь? — спросил он, и его собственный голос прозвучал предательски мягко. Рокэ отложил книгу и поднялся, медленно сокращая расстояние. — Я проверял, не решите ли вы выбросить кольцо в окно, как только протрезвеете от своей ярости, — он остановился у края постели и кивнул на руку Ричарда. — Вижу, оно всё еще на месте. Значит, вчерашние признания в ненависти были не такими уж окончательными? Ричард сжал пальцы в кулак, пряча кольцо в складках одеяла. — Я просто забыл его снять, — соврал он, глядя куда-то в сторону. — И вообще, то, что вы вчера... у Марианны... — Марианна получила то, за чем пришла — порцию светских сплетен и мой визит, — Рокэ вдруг наклонился ниже, опираясь руками о матрас по обе стороны от бедер Ричарда, запирая его в ловушку. — А ты, Дикон, кажется, получил гораздо больше. Ты получил подтверждение того, что я не делю своих... фаворитов с кем-то еще. Даже если мне приходится ради этого терпеть твои глупые выходки и мокрые щеки. Ричард замер. Прямота Алвы всегда била наотмашь. — Значит, вы не... с ней? — он ненавидел себя за этот вопрос, но он сорвался раньше, чем гордость успела его остановить. Рокэ усмехнулся, и в этой улыбке промелькнуло то самое собственническое выражение, которое Ричард видел ночью. — У меня слишком изысканный вкус, Дик, чтобы менять редкое северное вино на разбавленный столичный сидр. Вставай. Нас ждет Штанцлер, и я хочу, чтобы он увидел это кольцо на твоем пальце. Пусть старик окончательно поймет, что Скалы теперь стоят на моей стороне. Ричард хмуро посмотрел на Алву. Внутри всё еще теплилась затаенная обида и горький, удушливый стыд за то, как искусно Маршал играл им весь вечер. В висках жгуче пульсировало. Вчера он слишком дал себе волю — разрыдался прямо на плече человека, которого поклялся ненавидеть до гробовой доски. И кто они теперь? Мысли путались, разбиваясь о холодный утренний свет. Враг ли он теперь? Любовник? Или они... враги с привилегиями? А может, уже союзники, скованные общим грехом и этим тяжелым черным камнем на пальце? От этих вопросов к горлу подкатывала тошнота. Мир, который в Надоре казался простым и понятным, здесь, в Олларии, рассыпался на тысячи двусмысленных осколков. — Ваши методы воспитания слишком... выматывают, — тихо признался Окделл. Он неловко свесил ноги на холодный паркет, пытаясь обрести хоть какую-то опору. Кожа мгновенно покрылась мурашками от контраста с теплой постелью. Ричард потянулся к рубашке, брошенной на краю кровати, стремясь поскорее закрыться, спрятать свое обнаженное, искусанное тело от этих проницательных синих глаз. Он чувствовал себя уязвимым, разбитым и в то же время странно, пугающе живым. Рокэ не шелохнулся, продолжая наблюдать за каждым его движением с ленивым изяществом сытого хищника. В его взгляде не было жалости — Алва вообще не умел жалеть, — но было нечто иное. Какое-то мрачное, глубокое удовлетворение человека, который только что переписал правила чужой судьбы. — Жизнь в Талиге в принципе выматывает, Дикон, — мягко, почти сочувственно произнес Рокэ, делая шаг ближе к постели. — Но вы ведь сами хотели идти с открытым забралом. А на войне, как известно, первыми погибают те, кто не умеет вовремя пригнуть голову. Вчера вы пригнули её на моем плече. Это не поражение. Это... стратегическая передышка. — Он наклонился, перехватывая ладонь Ричарда, и его пальцы коснулись фамильного перстня Окделлов. Черный камень в утренних лучах казался застывшей каплей темной крови.— Одевайтесь, Повелитель Скал, — негромко добавил Маршал, и в его голосе снова проскользнула та интимная нота, от которой у Ричарда перехватило дыхание. — Война только начинается, а у меня нет ни малейшего желания делить своего лучшего бойца со Штанцлером или кем-то еще. — Вы ревнуете меня? Как мило... — сьязвил Ричард, пряча усмешку и продолжая одеваться. Этот выпад заставил Рокэ замереть на полуслове. В комнате снова повисла та самая звенящая, опасная тишина, в которой каждый вдох казался слишком громким. Ричард, не оборачиваясь, натягивал рубашку, но его пальцы, застегивавшие пуговицы, слегка подрагивали от собственной дерзости. Он впервые применил против Ворона его же оружие — едкую, бьющую наотмашь иронию. Рокэ медленно выпрямился. Его брови поползли вверх, а в потемневших глазах промелькнула целая гамма чувств: от секундного замешательства до искреннего, хищного восхищения. Мальчик из Надора учился слишком быстро. — Ревность, Дикон, — это удел тех, кто не уверен в своей собственности, — вкрадчиво, почти шепотом произнес Маршал, бесшумно шагая к нему со спины. — Я же абсолютно уверен в том, кому принадлежит каждая линия на твоем теле. И этот черный камень на твоем пальце — тому подтверждение. — Он остановился вплотную, так, что Ричард спиной почувствовал исходящее от него сухое тепло. Рокэ наклонился к самому его уху, обжигая дыханием шею, как раз там, где под воротником рубашки скрывался след от ночного укуса. — Но мне нравится твой тон, — продолжил Алва, и в его голосе явственно послышалось низкое, довольное рычание. — Ты наконец-то перестал скулить о потерянной чести и начал показывать зубы. Главное — не забудь этот ледяной оскал, когда Штанцлер попытается взять тебя за руку и спросить, почему ты больше не заглядываешь ему в рот. Ричард резко развернулся, оказываясь лицом к лицу с маршалом. Усмешку прятать больше не удавалось — она застыла на его губах, колючая, дерзкая, абсолютно нетипичная для прежнего покорного оруженосца. Он поправил обшлага камзола, нарочито выставляя руку с перстнем вперед. — Не беспокойтесь, монсеньор, — выдохнул он, глядя Рокэ прямо в глаза. — Канцлер Штанцлер сегодня увидит именно то, что вы хотели. Повелителя Скал, который научился кусаться. Рокэ коротко рассмеялся — открыто и без капли яда, — а затем собственническим жестом похлопал его по плечу, слегка сжав пальцы на прощание. — Пять минут, Дик. И не заставляй меня ждать на крыльце. Когда дверь за маршалом захлопнулась, Ричард наконец позволил себе глубоко вздохнуть. Он посмотрел на свою руку: черный камень Окделлов сидел на пальце как влитой. Обида и стыд за вчерашние слезы всё еще саднили где-то глубоко внутри, но теперь их напрочь глушило это новое, обжигающее чувство равенства в их опасной игре. После тяжелого Совета и выматывающих утренних дел, где Штанцлер едва не подавился собственной желчью при виде черного перстня на руке Дикона, Рокэ вызвал оруженосца к себе. Маршал сидел в кабинете, готовый принять дла по личным поручениям короля, но перед этим протянул Ричарду запечатанный сургучом пакет с гербом Кэналлоа. — Для тебя есть самостоятельное дело, Дикон, — сухо произнес Алва, и в его глазах снова промелькнула та внимательная, проверяющая синева. — К восточным воротам Олларии с минуты на минуту подкатит карета графа Кванта — посла дружественной нам провинции. Человек он важный, мнительный и до безумия гордый. Обычно его встречает целая свита бездельников, но сегодня все они «заняты». Ты поедешь один. Ричард удивленно приподнял брови, перехватив пакет. — Один? Без эскорта? — Твоего лица и этого камня на пальце вполне достаточно, — Рокэ многозначительно кивнул на перстень Окделлов. — Твоя задача — встретить графа, проверить подорожные его свиты, сопроводить до выделенного особняка и лично вручить это письмо. И самое главное, Дик: если старик начнет капризничать или намекать на твое «мятежное» происхождение, вспомни, как ты разговаривал со мной в галерее. Держи спину. Ты представляешь Первого маршала Талига, а не надорское сиротство. Ричард вздернул подбородок, чувствуя, как внутри вопреки усталости разгорается привычный азарт. — Я всё сделаю, монсеньор. Граф не найдет, к чему придраться. Рокэ одобрительно усмехнулся и, прежде чем лакей закрыл дверцу его кабинета, едва заметно наклонился вперед, понизив голос так, чтобы слышал только Ричард: — Постарайся вернуться к ужину. Я не люблю пить «Кровь богов» в одиночестве. Юноша сжал пакет в руке, развернулся и направился к выходу. Сердце билось ровно и сильно. Это было его первое настоящее, взрослое задание, где за его спиной не стоял Ворон, но где он обязан был доказать, что достоин быть рядом с ним. Оставшись в одиночестве кабинета, Рокэ прислонился затылком к мягкой обивке и прикрыл глаза. Мерное потрескивание свечей очага убаюкивали, но мысли, наперекор привычной расчётливости, крутились вокруг одного и того же человека. Он поймал себя на мысли, что этот невыносимый мальчишка из Надора заставляет его лезть из кожи вон и делать какие-то невозможно правильные вещи. Оставлять записки с заботой об остывшем завтраке, выкупать проигранные фамильные побрякушки, возиться с чужой уязвлённой гордостью и, что самое абсурдное, оправдываться в верности перед собственным оруженосцем. Алва, который годами жил под девизом «пусть ненавидят, лишь бы боялись», теперь тратил драгоценное время на то, чтобы залечивать чужие душевные раны. — Невозможно правильные вещи... — тихий, хриплый смешок сорвался с его губ. Из уст Первого маршала это звучало почти как диагноз. Рокэ коснулся пальцами шеи. Кожа там всё ещё помнила властный рывок за воротник и этот дерзкий, обжигающий укус Дикона. Мальчик вырос. Из забитого, вечно обороняющегося щенка он на глазах превращался в волка — и Рокэ, к собственному ужасу и восторгу, сам приложил к этому руку. Ричард требовал от него искренности, требовал равенства, и самое пугающее было в том, что Рокэ действительно хотел ему это дать. Он доверил ему пакет для посла Кванта не потому, что некого было послать. Это был его личный, негласный способ сказать Ричарду: «Я верю, что ты справишься сам». И теперь, пока карета везла Оккдела на задание, Ворон поймал себя на совершенно глупом, почти детском нетерпении — он уже ждал наступления вечера. Ждал, когда этот упрямый Повелитель Скал вернётся на улицу Мимоз, пропахший дорожной пылью, гордый выполненным заданием, и снова посмотрит на него тем самым взглядом, в котором ненависть окончательно уступила место страсти. Но спокойствию его не суждено было длиться долго. Не успел Рокэ толком погрузиться в свои мысли, как в дверь кабинета настойчиво, едва ли не панически постучали. Маршал раздраженно открыл глаза, мгновенно возвращая на лицо маску холодного безразличия. — Войдите. На пороге показался Герард, личный лакей Алвы, бледный и взволнованный. В руках он держал поднос, на котором лежал официальный приказ, скрепленный тяжелой сургучной печатью королевской канцелярии. — Монсеньор, прошу прощения за дерзость, — заговорил слуга, и его голос слегка дрожал. — Но из королевского дворца только что прибыли гвардейцы. Вас срочно вызывают на ковер к Его Величеству. Там... там скандал, соберано. Рокэ лениво потянулся, даже не взглянув на бумагу. Он прекрасно понимал, откуда дует ветер. — Кто именно бьется в истерике, Герард? Избавь меня от канцеляризмов. — Герцог Леопольд Колиньяр, монсеньор, — поспешно ответил лакей. — Его сын Эстебан вернулся ночью из салона Марианны с разбитым лицом. Колиньяр-старший в ярости. Он уже поднял на ноги Примаса Бонифация, крича о «наглом мятежнике Окделле, который оскверняет столичные приличия». Король Фердинанд требует вас к себе немедленно. Говорят, Колиньяр требует суда над Ричардом или его немедленного ареста за нападение на дворянина. Рокэ медленно поднялся с кресла. Его губы тронула тонкая, хищная усмешка, а в синих глазах зажглись опасные искры. Эстебан оказался еще большим ничтожеством, чем он думал — вместо того чтобы решить дело сталью, он спрятался за отцовскую мантию и церковные сутаны. — Суда? Ареста? — Рокэ тихо рассмеялся, поправляя обшлага своего безупречного синего камзола. — Как предсказуемо. Что ж, раз вице-канцлер решил устроить цирк в королевских покоях, я с удовольствием посмотрю на это представление. Он взял приказ с подноса, даже не читая, и небрежно швырнул его обратно. Мысль о том, что Ричард сейчас далеко, у восточных ворот Олларии, принесла странное облегчение — мальчик был в безопасности от этой дворцовой грязи. Рокэ защитит его, как и обещал в карете. Он не позволит этим псам коснуться своего Повелителя Скал. — Вели подавать карету, Герард, — бросил Маршал, направляясь к выходу. — Посмотрим, насколько громко будет лаять герцог Колиньяр, когда Ворон явится на этот зов. Королевские покои встретили Рокэ удушливой атмосферой парадного официоза и скрытой паники. Фердинанд Оллар сидел в своем кресле, бледный и растерянный, словно его заставили решать судьбу всего государства, а не выслушивать жалобы на разбитый нос. Рядом, багровый от злости, расхаживал герцог Леопольд Колиньяр-старший, чьи дорогие кружева так забавно тряслись от каждого вздоха. Чуть поодаль, словно черная тень, застыл Примас Бонифаций, сложив руки на животе с выражением скорбного благочестия. Сам пострадавший Эстебан испуганно жался у стены, придерживая у челюсти надушенный платок. Когда двери распахнулись и на пороге появился Первый маршал, тишина в комнате стала осязаемой. Рокэ прошел вперед, его сапоги чеканили шаг по паркету, а на губах блуждала та самая невыносимая улыбка, которая доводила его врагов до исступления. — Ваше Величество, — Алва изящно и безупречно поклонился королю, полностью проигнорировав остальных. — Вы звали меня? Надеюсь, Кагеты не перешли границу, пока я допивал свой утренний кофе? — Рокэ, тут... тут такое дело, — Фердинанд неловко кашлянул, косясь на Колиньяра. — Это неслыханная дерзость, Алва! — Леопольд не выдержал и буквально взвизгнул, делая шаг навстречу Маршалу. — Ваш надорский щенок, этот выкормыш мятежников Окделл, вчера публично, в салоне Марианны, совершил подлое нападение на моего сына! Он осквернил достоинство дворянина Талига! Мы требуем правосудия! Ареста! Немедленного трибунала над этим дикарем! Рокэ лениво повернул голову к вице-канцлеру, окинув его оценивающим взглядом, словно рассматривал навозную муху. — Герцог, поберегите связки, вы так кричите, будто у вас отняли последнюю провинцию, а не пару передних зубов вашего отпрыска, — вкрадчиво произнес Алва. Его голос звучал тихим, контрастируя с визгом Колиньяра, но от этого тона Фердинанд на всякий случай вжался в кресло. — Монсеньор Алва, — подал голос Примас Бонифаций, сделав шаг вперед. — Речь идет о христианском милосердии и порядке в столице. Молодой Окделл проявил звериную жестокость, несвойственную благородному сословию... — О каком порядке вы говорите, святой отец? — Рокэ насмешливо выгнул бровь, переводя взгляд на Эстебана. — Насколько мне известно, в салоне Марианны вчера произошло обычное недоразумение между двумя молодыми людьми. Один из них оказался слишком длинным на язык, а второй — слишком быстрым на руку. Дикон всего лишь преподал господину Колиньяру краткий урок хороших манер. Бесплатно, заметьте. — Он ударил меня без повода! — пискнул из-за платка Эстебан, но под ледяным взглядом синих глаз Рокэ тут же замолк. — Без повода? — Алва сделал медленный шаг к Эстебану, и тот инстинктивно отступил назад. — Юноша, если бы мой оруженосец ударил вас без повода, вас бы сейчас отскребали от мрамора балкона. Но насколько мне доложили, вы имели глупость рассуждать о вещах, которые не касаются вашего скудного ума. В частности — о чести дома Окделлов и... о моих личных распоряжениях. Рокэ снова повернулся к королю, и его лицо мгновенно утратило всякие следы веселья. В залу пахнуло настоящим, кавалерийским холодом. — Ваше Величество. Ричард Окделл — мой личный оруженосец. Согласно законам Талига, за любые его проступки отвечает его сюзерен. То есть я. Если герцог Колиньяр считает, что его семья оскорблена — я готов принять вызов. Прямо сейчас. На любом оружии. Леопольд, вы хотите драться со мной за разбитый нос вашего мальчика? Или, может быть, ты, Эстебан, решишь доказать свою правоту сталью, а не папенькиными слезами? В покое повисла мертвая тишина. Леопольд Колиньяр побледнел, его рот открывался и закрывался, но ни одного слова не вылетало — дуэли с Первым маршалом не переживал никто. Эстебан и вовсе задрожал, уставившись в пол. — Рокэ, ну... зачем же сразу дуэль, — примирительно замахал руками король Фердинанд, облегченно выдыхая. Конфликт был исчерпан, ведь Колиньяры трусливо пошли на попятную. — Леопольд, я думаю, герцог Алва прав. Это мальчишеская ссора. Обойдемся без арестов. Рокэ, внуши своему оруженосцу быть сдержаннее. — Обязательно, Ваше Величество, — Рокэ снова изящно поклонился, и на его губах заиграла торжествующая, хищная улыбка гроссмейстера, выигравшего партию за три хода. — Я научу его бить так, чтобы на лице господина Колиньяра больше не оставалось места для платков. Когда разгневанный Леопольд Колиньяр, бледный от страха, потащил своего побитого сына к выходу, а король Фердинанд поспешил скрыться в личной опочивальне, Примас Бонифаций не двинулся с места. Рокэ уже дошел до дверей, когда тяжелый шорох черного шелка сутаны заставил его остановиться. — Монсеньор Алва, задержитесь на мгновение, — негромко, но властно произнес святой отец. В его голосе не было давешней напыщенности, остался лишь холодный, расчетливый тон старого интригана. Рокэ лениво обернулся, заложив руку за спину, и насмешливо приподнял бровь. — Святой отец? Решили прочесть мне проповедь о вреде рукоприкладства перед обедом? Бонифаций подошел ближе, мягко ступая по паркету. Он остановился в паре шагов от Первого маршала, скорбно опустив глаза, но взгляд, который он бросил на Рокэ из-под седых бровей, был цепким и змеиным. — Я говорю не о мальчишеской драке на балконе, соберано, — Примас понизил голос до едва уловимого шепота, от которого по углам покоя, казалось, поползли тени. — В столице ходят слухи... Слишком грязные и громкие слухи, Рокэ. О вас и о молодом Ричарде. Алва не шелохнулся. Его лицо осталось безупречной мраморной маской, но синие глаза опасно сузились, превратившись в две ледяные щели. — Оллария кормится слухами, Бонифаций, — вкрадчиво, с обманчивой мягкостью отозвался Маршал. — Вчера они говорили, что я продал душу Левору, сегодня — что Кэналлоа зальет кровью весь Талиг. Мне есть дело до каждой базарной сплетни? — Это не базарная сплетня, и вы это знаете, — Примас благочестиво вздохнул, перебирая пальцами тяжелые четки на животе. — Слишком многие заметили, как изменился надорский мальчик. Слишком многие видели, как вы смотрите на него на Советах. А уж его ночные визиты в ваши покои и то, как бережно вы несли его на руках из кареты Марианны... Слуги болтливы, соберано. Церковь закрывает глаза на многие слабости сильных мира сего. Но противоестественная связь с сыном государственного изменника, которого вы к тому же обязаны воспитывать в строгости... Это грех, который может лишить вас поддержки даже самых преданных союзников. Подумайте о короне. Подумайте о Боге, Рокэ. Рокэ сделал один короткий шаг вперед, и Примас инстинктивно умолк, почувствовав, как от Маршала повеяло могильным холодом. Весь его расслабленный светский лоск испарился за долю секунды. — Послушайте меня внимательно, святой отец, — Рокэ наклонился к нему, и его голос, тихий и вибрирующий от сдерживаемой ярости, резал воздух, как клинок. — Мне глубоко плевать на то, что шепчут в ваших исповедальнях придворные псы. И мне тем более плевать на ваши проповеди о грехе. Ричард Окделл — мой. И если я узнаю, что святая Церковь или лично вы, Бонифаций, попытаетесь использовать эти слухи, чтобы задеть моего оруженосца, я вспомню, что Кэналлоа когда-то крестили мечом, а не святой водой. Передайте вашим кардиналам: пусть молятся о мире. Потому что если буря, которую вы так старательно раздуваете, заденет этого мальчика... Оллария сгорит первой, и ваши сутаны не спасут вас от пепла. Рокэ резко развернулся и полы его синего камзола взметнулись, словно крылья потревоженного ворона. Он толкнул тяжелые двери и вышел, оставив бледного Примаса стоять в пустой королевской зале. Рокэ ворвался в особняк на улице Мимоз подобно настоящему урагану. Двери распахнулись с таким грохотом, что лакеи в холле испуганно вжались в стены, даже не смея поднять глаз на своего соберано. Полы синего камзола взлетали при каждом яростном шаге, а от самого маршала веяло таким леденящим холодом, будто он только что вернулся со смертоносного боя, а не из королевского дворца. Он взлетел по мраморной лестнице, на ходу срывая с шеи кружевной платок и швыряя его прямо на пол. Ярость, которую он так искусно сдерживал перед бледным Примасом Бонифацием, теперь требовала немедленного выхода. Слухи. Грязные, липкие столичные сплетни, которые эти церковные крысы посмели примерить на его Дикона. Мысль о том, что чьи-то похотливые и грязные умы обсуждают поцелуи и слезы его Повелителя Скал, выжигала Рокэ изнутри. Маршал толкнул тяжелую дверь своих покоев, ожидая увидеть пустоту, но замер на пороге. Ричард уже вернулся. Юноша сидел у стола, всё еще в дорожном камзоле, слегка покрытом пылью после поездки к восточным воротам. Услышав грохот, Дик резко поднялся, и его рука инстинктивно легла на рукоять шпаги, но, узнав Рокэ, он расслабился. На его правой руке тускло и уверенно поблескивал черный фамильный перстень. — Монсеньор? — Ричард удивленно приподнял брови, всматриваясь в тяжело дышащего маршала. Он впервые видел Алву в таком состоянии. Глаза Рокэ были не просто темными — они казались абсолютно черными, а в зрачках плясало первобытное, опасное неистовство. — Что произошло? На вас лица нет. Рокэ не ответил. Он сделал три стремительных шага вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Ричард даже не успел отступить, как Маршал мертвой хваткой вцепился пальцами в его плечи, буквально встряхивая юношу. — Вы выполнили поручение, Дикон?! — голос Рокэ сорвался на глухое, вибрирующее рычание. В нем не было привычной иронии, только дикая, обжигающая злость. — Да... граф Квант принял пакет, подорожные в порядке, — растерянно выдохнул Ричард, морщась от того, как сильно пальцы Рокэ впивались в его кожу сквозь ткань. — Рокэ, пустите, мне больно! Что случилось во дворце? Штанцлер снова что-то выкинул? — Штанцлер — ничтожество! — выплюнул Алва, но плечи юноши так и не выпустил. Напротив, он прижал его к стене кабинета, нависая сверху всем телом, словно пытаясь закрыть, спрятать Ричарда от всего внешнего мира в этой безумной, собственнической хватке. — Колиньяры прибежали плакаться королю из-за твоего вчерашнего удара. Но это полбеды. Чертов Бонифаций... эти святоши суют свои носы в мою постель, Дик! Ричард похолодел. Сердце в его груди пропустило удар, а ладони мгновенно стали влажными. Он уставился в безумные синие глаза маршала, начиная понимать. — Они... они знают? О нас? — Они болтают! — Рокэ резко перехватил Ричарда за подбородок, вынуждая смотреть только на себя, не позволяя юноше отвернуться или спрятать вспыхнувший на щеках румянец стыда. — Слуги, кареты, Марианна... Весь этот змеюшник шепчется за нашими спинами. Они называют тебя моим грехом, Дикон. Они думают, что могут использовать тебя, чтобы уничтожить меня. Ричард замер, прижатый к холодной стене. Внутри него на секунду проснулся старый надорский страх перед позором и грехом, от которого кровь отлила от лица, оставив лишь мертвенную бледность. Мысль о том, что их ночные тайны стали достоянием грязных светских кулуаров, отозвалась в груди глухой, панической болью. Но вид бушующего перед ним Рокэ — человека, который всегда контролировал каждый свой вдох, а теперь буквально задыхался от бешенства, — заставил Дикона действовать вопреки собственному испугу. Юноша сделал глубокий вдох и медленно, осторожно поднял руки. Он не стал перехватывать пальцы маршала, а просто мягко, но настойчиво накрыл своими ладонями его запястья. Черный камень перстня тускло мазнул по кожаным обшлагам камзола Рокэ. — Монсеньор... Рокэ, посмотрите на меня. Хватит. Прекратите, — тихо, но раздельно произнес Ричард. В его голосе не было дерзости, только глухая, сосредоточенная просьба. — Пустите меня. Вы сейчас сломаете мне плечи. Алва не шелохнулся, его взгляд всё еще метал громы и молнии, но хватка на подбородке юноши чуть ослабла. Он всматривался в бледное лицо оруженосца, словно искал в нем следы ужаса или отвращения, но Ричард упрямо держал удар, не позволяя себе отвести глаз. — Они болтают, — повторил Ричард уже спокойнее, хотя сердце в его собственной груди готово было пробить ребра. — Пусть болтают. Оллария всегда шепчется. Вы сами учили меня не слушать придворных псов. Не нужно... не нужно так реагировать. Дикон аккуратно потянул руки Рокэ вниз, вынуждая его наконец отпустить воротник дорожного камзола. Ричард сделал шаг в сторону, выскальзывая из удушающей ловушки у стены, и подошел к тяжелому дубовому столу. Его пальцы слегка подрагивали, когда он брал в руки хрустальный графин с темно-рубиновым кэналлийским вином. Юноша налил полный бокал, стараясь не выказать своего волнения, и повернулся к маршалу. — Сядьте, монсеньор, — Ричард протянул ему вино, его тон вернулся к привычной, чуть суховатой исполнительности оруженосца. Он сознательно возводил эту безопасную стену из официальных титулов, не решаясь лезть в сумасшествие этих слухов глубже, чем следовало. — Выпейте. Вы только что устроили скандал во дворце, и если слуги увидят вас в таком состоянии здесь, сплетен станет только больше. Рокэ остался стоять посреди кабинета, тяжело вздыхая. Ярость, лишившись сопротивления, начала медленно оседать, оставляя после себя лишь темное, глухое раздражение. Он посмотрел на бокал в руке Ричарда, затем на самого юношу — тот стоял прямой, зажатый в своей привычной северной броне, но в его жесте, в этом протянутом вине, было столько непривычной, взрослой заботы, что Алва поневоле подчинился. Маршал сделал шаг вперед, забрал бокал, едва не коснувшись пальцев Дикона, и залпом осушил его до дна. — Ты удивительно рассудителен для человека, чье имя сейчас полощут во всех исповедальнях столицы, Дикон, — уже тише, с привычной каплею яда, но без прежней злости произнес Рокэ, опускаясь в глубокое кресло у камина. — Или надорский лед действительно не тает даже от такого огня? Ричард проигнорировал колкость маршала. Вместо ответа он бесшумно обошел кресло и остановился за спиной Рокэ. Ему самому нужно было куда-то деть накопившееся напряжение, а его руки, всё ещё помнившие ломоту собственного тела после бурных ночей, знали, как сильно Алва сейчас нуждается в физической разрядке. Дикон нерешительно помедлил секунду, а затем осторожно положил ладони на обтянутые синим шелком плечи маршала. Рокэ едва заметно вздрогнул от этого неожиданного прикосновения, но не отстранился. Напротив, его голова чуть откинулась назад, подставляя шею под пальцы оруженосца. Ричард начал медленно, но уверенно разминать окаменевшие от ярости мышцы. Черный камень его перстня то и дело холодно касался кожи Рокэ чуть выше воротника, напоминая о том, кто именно сейчас стоит за его спиной. Юноша старался дышать ровно, унимая собственную дрожь от близости их тел. — Эстебан... — негромко, стараясь сохранять голос ровным, заговорил Ричард. — Что именно он наговорил отцу? И что было на Совете? Рокэ прикрыл глаза, шумно выдохнув сквозь зубы. Напряжение под пальцами Дикона начало медленно, неохотно поддаваться этой неторопливой, глубокой заботе. — Твой вчерашний удар, Дик, оказался слишком сокрушительным для хрупкого эго младшего Колиньяра, — вкрадчиво, уже без прежнего бешенства отозвался Алва, и в его голос вернулась привычная, бархатная ирония. — Он прибежал к папочке с платком у носа и сказками о том, что наглый мятежник Окделл напал на него без единого повода, прямо посреди приличного общества. Леопольд, разумеется, поднял визг на весь дворец. Требовал твоего ареста, суда, чуть ли не немедленной казни за оскорбление «благородной крови». Пальцы Ричарда на секунду сжались сильнее, чем нужно, но он тут же заставил себя ослабить хватку, продолжая мерные, успокаивающие движения. — И что король? — тихо спросил он. — Фердинанд, как обычно, пытался изображать справедливость, пока Леопольд брызгал слюной, а Бонифаций молился за твою заблудшую душу, — Рокэ усмехнулся, и Ричард почувствовал, как под его ладонями дрогнули плечи маршала. — Но Колиньяры — трусы, Дикон. Стоило мне напомнить им, что по законам Талига за все твои грехи отвечаю я лично, и предложить вице-канцлеру решить этот спор сталью, как его кружева сразу затряслись от страха. Наш доблестный Эстебан готов лаять только из-за чужих спин. Дело закрыто. Король велел передать, чтобы ты был... сдержаннее. Ричард облегченно перевел дыхание, но рук с плеч Рокэ не убрал. Он сместил пальцы выше, к основанию шеи, аккуратно разгоняя застоявшуюся кровь. Ему было странно осознавать, что этот великий и страшный Ворон, перед которым трепетал весь Талиг, только что рисковал своей жизнью ради него. Ради мальчишки, который еще месяц назад мечтал вонзить ему нож в спину. — Спасибо, — едва слышно прошептал Ричард, утыкаясь взглядом в темную макушку Алвы. — За то, что защитили. Рокэ перехватил его правую руку, останавливая движение пальцев. Он потянул Ричарда вперед, вынуждая его наклониться через спинку кресла, так что их лица оказались в опасной близости. Синие глаза маршала, теперь уже совершенно спокойные, но глубокие, как ночное море, пристально вгляделись в лицо юноши. — Я защищаю то, что принадлежит мне, Дикон. И дело тут вовсе не в законах Талига, — тихо произнес Рокэ, и его большой палец медленно очертил контур черного камня на пальце Ричарда. — А теперь расскажи мне, как прошла встреча с графом Квантом. Мне нужно знать, насколько хорошо ты держишь удар, когда меня нет рядом. Ричард мягко высвободил руку из хватки маршала, но не отстранился. Напротив, он позволил себе секундную слабость, которую никогда не показал бы при дворовом свете. — Всё прошло хорошо, — тихо ответил он, и в его голосе больше не было официальной натянутости. — Граф Квант принял пакет. Он пытался смотреть свысока, но… я вспомнил ваши слова. Держал спину. Подорожные его людей проверены, они разместились в выделенном особняке. Никаких заминок не возникло. Договорив, Ричард замолчал. Усталость после тяжелого дня у восточных ворот и пережитый только что панический страх перед церковными слухами окончательно навалились на него. Повинуясь какому-то внутреннему, не контролируемому разумом порыву, он наклонился ниже и осторожно положил голову на плечо Рокэ, утыкаясь носом в синий шелк его камзола. Его руки скользнули вперед, бережно и вместе с тем крепко обнимая маршала сзади со спины, смыкаясь на его груди. Черный камень перстня Окделлов тускло замер на фоне безупречных кружев Алвы. Ричард замер, вдыхая родной аромат терпкого вина и табака, чувствуя, как под его щекой мерно и сильно бьется сердце Рокэ. В этот момент ему было плевать на Бонифация, на Колиньяров и на всю Олларию. Здесь, в кольце собственных рук, он впервые за долгое время чувствовал себя в абсолютной безопасности. Рокэ не шелохнулся. Он застыл на несколько секунд, явно не ожидая от своего обычно колючего и зажатого оруженосца такого открытого, почти беззащитного проявления нежности. Затем маршал медленно накрыл ладони Ричарда своими, чуть сжимая его пальцы. — И что это за юноша стал так ласков? — вкрадчиво, полушепотом произнес Рокэ. В его голосе не было привычного издевательства, лишь глубокое, тихое удивление, смешанное с той самой мягкостью, которую он так тщательно прятал от посторонних глаз. — Еще месяц назад вы обещали проткнуть мне горло при первой возможности, Дикон. А теперь обнимаете меня так, словно я — единственное, что удерживает вас от падения в бездну. Ричард лишь крепче сжал руки на его груди, упрямо утыкаясь лбом в его плечо. — Замолчите, Рокэ, — глухо пробормотал он. — Просто... хотя бы минуту молчите. Рокэ тихо, едва слышно рассмеялся, и это вибрация его груди отозвалась в теле Ричарда успокаивающим теплом. Маршал откинул голову назад, мягко коснувшись своими волосами щеки юноши, принимая эти объятия и позволяя их хрупкому миру длиться в тишине кабинета.