кружится в танце мой пьяный айсберг

В салоне такси пахнет мерзостью вперемешку со сладким Андреевым парфюмом, тяжелым, въедающимся в носоглотку почти так же намертво, как в мягкую ткань их парных рубашек. Случайно парных, разумеется. Между складками сидений, наверное, сдохла большая такая морская свинка, или их водитель беспрерывно выпивал пару литров водки в одну харю, потом блевал прямо здесь, а потом спал в собственных испражнениях. Андрей карикатурно строит выражение отвращения, изредка поглядывая то в зеркало заднего вида, опасаясь, что пожилой водитель с пугающе выпученными глазами заметит его ребячество и выкинет из машины, то на Федю. Федя улыбается ему краешком губ, дожидаясь, когда у его соседа мелькнёт где-то на границе зрачка и радужки искра самодовольства — и тогда Андрей отворачивается к окну, всё ещё хмуря брови. Федя хмурится тоже, но больше за компанию, потому что к подобной обстановке эконом-тарифа он привык ещё в первый год переезда в Петербург. Петербург — наверное, красивый город, но его главный плюс в том, что это просто не его блядское родное Усолье, а на большую площадь, старинную архитектуру и карту-тройку ему решительно наплевать. Петербург — красивый город, когда у падиков и парадных, во дворах-колодцах и аллеях, у баров и свалок появляется высокая, слегка тощая фигура с зажатой между губами сигареткой, тонкой вишнёвой, по общему признанию женской, и машет Феде приветственно рукой, звякнув бесконечными висюльками на запястье. Красиво, когда Андрей. — Я думаю, по концепту наш фит должен быть ближе к концу, но тогда теряется нить, и… — О боже, давай не будем о твоём детище хотя бы сейчас. Андрей сначала смеётся, потом окидывает Федю взглядом, с повязанных потрёпанной банданой коротких волос до мирно сложенных на коленях ладоней — надёжный и спокойный, как самая прочная опора. На большом пальце у него содранная заусеница, и из-за маленькой ранки наверняка ужасно неприятно мыть руки. Вообще-то он не то чтобы из тех людей, чья нервозность проявляется так заметно, и из их дуэта явно не тот, кто сгрызает ноготь под корень, а потом тоскливо смотрит на кажущиеся круглее пальцы. Но их всё никак не устраивало звучание то одного, то другого трека, и Федя ночами сидел за компьютером, пытаясь довести всё до идеала. Андрей просил его не так загоняться, ему всё нравилось ещё три (финальные) версии назад. Федя так много для него делал. Он отворачивается к окну, считая разводы капель на стекле и высматривая за проулками хоть что-то интересное. Петербург — красивый город, но до невозможности серый. — Ты что, обиделся? — спрашивает Федя где-то через три перекрёстка и одну длинную пробку. Не такую, как в столице, но и близко не бывалую в их родных городах. — А? — Забей. Андрей продолжает смотреть в окно по старой привычке, кусая изнутри губу, так, что она снова щиплет и покрылась неприятной для языка не то корочкой, не то плёнкой — слоем только сформировавшихся клеток. Федя замечает напряжённую щеку и тянется лёгонько ударить его по руке, они на очередном резком повороте направо по направлению к даче Фединого друга. На чисто семейный вечер — тот факт, что Андрей едет с ним, безусловно греет что-то между рёбрами и позвоночником. На загородной дороге они никогда не пристегивались, да и какая ханжа бы терпела неудобства ремня на пустой трассе. Резким толчком Федя по инерции валится головой на Андреевы колени и чувствует губами грубую джинсовую ткань, а потом робкие движения тёплой руки в волосах. Через приоткрытое окно дует ветерок и печёт солнце. Андрей просыпается. Ночь вгрызается в комнату, как старый пёс в кость, оставляя за окном лишь тусклый отблеск фонарей, которые, кажется, устали светить ещё сильнее, чем Андрей устал от бессонницы. Это спальня Фединой съемной квартиры в Мурино, с низким потолком, пахнет сыростью и чем-то неуловимо мрачным — то ли старыми досками, то ли забытым в углу мешком с неразобранными после переезда вещами. Кровать, на которой они оба втиснулись, скрипела при каждом движении, будто жаловалась на их присутствие. Федя всегда спит, раскинувшись на всю доступную ширину и чуть больше. Федя всегда спит, будто это место для одного. Андрей лежал на самом краю, почти прилипнув к холодной стене, и чувствовал, как его ноги медленно немеют. Федя, развалившись, придавил его колени своим весом, и теперь кровь в них, кажется, просто перестала течь. Он попробовал пошевелиться, но кровать предательски скрипнула, и он замер, боясь разбудить Федю. Не то чтобы он так уж заботился о его сне — просто не хотел лишний раз видеть, как тот спросонья недовольно щурится, бормочет что-то невнятное и смотрит на Андрея с лёгким раздражением, никогда не угадаешь насколько серьёзным. Но ноги всё-таки онемели окончательно, и Андрей, тихо выругавшись про себя, осторожно попытался вытащить их из-под Фединого бедра. Безуспешно. Он вздохнул, уставившись в потолок, где в тусклом свете проступали трещины. Глупые мысли, как всегда, полезли в голову непрошеными гостями. Липкие, путанные и назойливые, как прицепившаяся к волосам паутина. Висела у них прямо над ванной, а ещё на потолке в подъезде болтались пыльные тенёты. Опять оставили с вечера грязную посуду — пару кружек, из которых пили кофе, кажется, там оставалось на дне, и до завтра грязный коричневый оттенок намертво въестся в дешёвый фарфор. Федя всё равно проворчит, что была не его очередь убираться. Но ругаться не станет, может, потому что не найдёт больше сил, а может, потому что не любит ругаться на Андрея в принципе. А ведь Федя всегда рядом. Федя таскает его за собой, как спасательный круг, когда Андрей тонет в собственных сомнениях. Федя ночами сидит за работой, пока Андрей пьёт в баре дешёвое пиво и жалуется на жизнь каким-то едва знакомым собутыльникам, и объективно ничего не делает, чтобы показать, как сильно ценит чужую заботу. Федят терпит его нытьё, его перепады настроения, его дурацкие шутки на грани оскорбления и привычку кусать губу, пока она не начинала кровить, и позже царапала чужие. Федя, который — а, да к черту, сделал для него столько, что Андрей уже давно потерял счёт этим мелким и не очень мелким долгам. И что он сам сделал в ответ? Да в общем-то ничего. Разве что иногда приносил кофе или сигареты, но это было так, мелочь, и не в счёт. Федя заслуживал большего. Большего, чем слова — большего, чем.? больше, чем андрей.

***

Заворочался, пытаясь найти удобное положение, кровать снова скрипнула, замер, прислушиваясь к дыханию Феди. Тот не проснулся, только чуть повернул голову, и прядь волос упала ему на лицо, делая его ещё более беззащитным, чем обычно. Внутри что-то сжимается — не то от нежности, не то от всеобъемлющей вины. Он вдруг подумал, что Федя, наверное, даже не осознаёт, насколько он важен. И это пугает, потому что если Федя однажды поймёт, что Андрей — это просто балласт, который тянет его вниз, что тогда? Что, если он просто встанет и уйдёт? Андрей снова пошевелился, и на этот раз кровать издала такой громкий скрип, что Федя дёрнулся во сне, пробормотал что-то невнятное и открыл глаза. Его взгляд, мутный от сна, скользнул по комнате, остановился на Андрее, и в нём мелькнуло что-то среднее между раздражением и усталостью. — Ты чего? — голос Феди был хриплым, половина лица плотно прижата к подушке. Андрею кажется, что он замерзший айсберг, пойманный на месте преступления грабитель, недвижимая тёмная материя — он должен сказать что-то важное, только в этот особенный момент подобрать слова. Ничего не приходит в голову. — Фёдор, — получилось как-то до банальной неуверенности тихо — я вот думаю… ты же столько для меня делаешь. Ну, знаешь, всё такое. Я хочу как-то отблагодарить, что ли. Чего ты хочешь? Чтобы я тоже сделал? Федя смотрел на него, приподнявшись на локте. Его лицо в полумраке было почти непроницаемым, но в уголках губ мелькнула тень улыбки — такой же, с какой обычно смотрят на безобидных чудаковатых детей. Но уголки губ быстро опустились, и Федя, вздохнув, откинулся обратно. — Спал и не трогал меня, — что-то странное. Не то чтобы злость, но что-то острое мелькнуло в интонации, — серьёзно, Андрюх, дай поспать. Слова оседают тяжелым липким порошком на дне стакана. Стоит сказать что-то ещё, уточнить, пошутить, но Федя уже отвернулся к стене, подтянув одеяло к подбородку. А потом неожиданно встал, взял подушку и, не глядя на Андрея, пошёл к двери. — Куда ты? — Андрей сел на кровати, едва замечая, как внутри что-то холодеет, и вместе с тем остывает вторая половина кровати. — Посплю на диване, — бросил Федя через плечо, так ровно, что это настораживало больше, чем если бы он кричал. — Давай завтра. Дверь скрипнула, и Федя исчез в темноте коридора. Андрей остался сидеть, глядя в пустоту, где только что был второй человек. Будто бы ударили, да не сильно, а как-то буднично, словно это было неизбежно. Он попытался вспомнить, когда Федя в последний раз уходил спать отдельно — и не смог, потому что тот никогда этого не делал. Даже в те ночи, когда Андрей вёл себя как полный кретин, Федя оставался, ворчал, конечно, но оставался, слушая его многочасовые монологи. А теперь вот. Стало так тошно, что хотелось встать и побежать за Федей и что? Извиниться за то, что он такой, какой есть? Андрей повернулся к стене, прижавшись лбом к холодной штукатурке. Даже городской шум за окном как-то незаметно стих, и только фонарь мелькал перебоями, как будто подмигивал, зная что-то, чего Андрей ещё не понял. Вот бы разбить его грязным рыжим кирпичом. Иногда он ненавидел искусственный свет. Ночь шла медленно, как будто кто-то растянул время, чтобы Андрей мог вдоволь помучиться. Диван, на котором устроился Федя, стоял в углу того, что должно быть кухней, если бы на ней и правда готовили, рядом с окном, через которое проглядывалась неполная луна. Федя спал, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди, выглядел вполне спокойно. Андрей постоял над ним, не зная, что делать. Разбудить? Сказать, что он дурак? Что он не хотел? Но Федя спал, и будить его казалось преступлением. Вернулся в комнату, лёг на кровать и снова уставился в потолок. Андрей, конечно, был уверен, что завтра они поговорят. Федя, как всегда, отмахнётся и скажет, что всё нормально. Бесило… всё. Утро придёт слишком быстро, и Андрей проснётся от звука шагов в коридоре, пытаясь понять, спал ли он вообще или просто провалялся всю ночь в полудрёме, перебирая в голове всё, что пошло не так — как всегда. Федя войдёт в комнату, уже одетый, с мокрыми волосами, видимо, успел сходить в душ — как всегда. Он выглядит как обычно: слегка усталым, слегка растрёпанным, но с каким-то фантастическим жизненным воодушевлением — как всегда. — Проснулся? — спросит Федя буднично, бросив на него короткий взгляд. Совсем не обиженно. — Ага, — потереть глаза пальцами, упуская из виду все важные детали — Ты как? — Нормально, — Федя бы пожал плечами, — пойдем завтракать, я закинул бутерброды в духовку. Андрей встанет, натянет вчерашнюю футболку и пойдёт следом, чувствуя между ними хрупкий слой льда у берегов — как всегда. Но будучи честным с собой, разве он не просто снова себя накрутил?

***

В человеческом организме, где-то в полости брюшины, вблизи желудка и тонкого кишечника, может проявляться феномен, условно обозначенный как «бабочки в животе» — одним словом, аномалия. У них серовато-коричневые крылья с тонкими белыми прожилками, точь-в-точь calyptra thalictri — вид совкообразных бабочек, известных своей уникальной экологической нишей и, как иронично, вампиризмом. Их лапки, хрупкие и тонкие, цепляются за слизистую оболочку желудка, вызывая ритмичные сокращения гладкой мускулатуры, ощущается как щекотка, и давно принято считать — так физически проявляется влюблённость. Феномен побуждает организм к движению — к метафорическому полёту, когда субъект стремится к сближению, к выражению эмоций, несмотря на осознание их хрупкости. Но, как и calyptra thalictri, чья популяция сокращается в условиях холодного климата, эти метафорические бабочки обречены на угасание. Их исчезновение не сопровождается трагедией, куда точнее назвать процесс медленным растворением, и остаётся лишь тоскливый осадок — биохимическая память о трепете, который, подобно кровососущему хоботку, оставил микроскопические следы в ткани, различимые лишь в ретроспективе, под увеличительным стеклом.

***

— Я не думаю, что ты плохой человек, Андрей, — указательный палец Феди рисует на столе кривые и спутанные между собой линии, а потом двигается к чужому запястью и лишь слегка касается кожи, прежде чем резко спрятаться между напряжённых коленей, словно обжигаясь. У Феди красивые руки, и Андрею бы хотелось видеть (и чувствовать) их чаще, но он пока не знает, как это сказать. Он, конечно, не стесняется, просто потому что не умеет — это Федина догадка, и он тоже не признаётся вслух, что ждёт. День начинается с извинений, и как-то так вышло, что Федя упустил за что, но он не уточняет и принимает их с улыбкой, как принимает стаканчик горячего кофе из не самой ближней пекарни и растрёпанный Андреев вид с вновь впадающими мешками под глазами — хуже всего было в турах, а потом Андрей отсыпался дома сполна, но видать, не в этот раз. У него есть эта глупая привычка — признавать свои плохие стороны и забивать на них огромный половой орган. Андрей знает, что ведёт себя по-мудацки и говорит окружающим терпеть его или уйти с глаз долой. Всем, кроме Феди. Для Феди он всё ещё не плохой человек. — Думаешь, мне стоит держать свои мысли при себе? — Иногда, — и забывает добавить «но не со мной». Со следующего дня услышать, что Андрей думает, можно в пару раз реже, и это странно, неправильно, напряженно нарастает глыбой чувства вины, которую Федя игнорирует — так проще. Молча переждать бурю, избежать душевного разговора, не говорить прямо — проще.

***

Андрей распластался на стуле напротив, закинув ноги на стол, и теребил дужки сломанных очков, они больше не держались в сложенном состоянии и болтались туда сюда, как их не оставь. Он смотрел на Федю, щурясь, будто пытался разглядеть в нём что-то, хотя и сам не понимал что, и его губы растягивались в улыбке — чуть насмешливой и виноватой, значит сейчас начнёт требовать внимания. Федя предпочитает не поднимать глаз с экрана ноутбука, несмотря на то, что чувствует, как скоро по белкам пробегут сухие трещинки. — Это хорошо, Фёдор, пиздато во всех смыслах, — голос пропитан той театральной искренностью, которая уже начала резать слух. — понимаешь? Ну что бы я без делал, — машет рукой в воздухе, нащупывая очередное пафосное слово для описания положенного на бит вокала, — просто космос. Через секунду Андрей думает: «забавно, космос та еще мусорка». И догоняет детским фактом: «в космосе звука нет». Пальцы задерживаются над клавиатурой мгновение, замирают в течение одной глупой мысли, а затем продолжают работу, и если Федя чувствует на себе, на своих руках чей-то взгляд, он ничего не говорит. Кивает едва заметно, но не отвечает. Несмотря на то, как хочется верить, что Андрей говорит это от души, что он правда видит, сколько сил Федя вкладывает в их музыку, слова кажутся пустыми, как пивные банки, которые валялись под столом. Они громкие, если их задеть, но если наделить их смыслом, метафора станет графоманской. Андрей тянется к пачке Фединых сигарет, лежавшей на столе, и вытаскивает одну за кончик, хотя всегда называл их показушно крепкими. Он сжимает тонкую трубочку между губами, чиркает зажигалкой и затягивается, выпуская дым в потолок. К слову, по договорённости они курят только на балконе. Федя смотрит на шоу краем глаза, усилием воли не давая пальцам сжаться в кулак. Конечно, Андрей даже не спросил, можно ли взять. Не то чтобы он был обязан — временами казалось, что у них всё общее. И в целом, Андрей никогда не спрашивал.

***

В подвальном питерском клубе стены ожидаемо покрыты облупившейся краской, а пол липнет к подошвам. Федя таскал колонки, пока Андрей болтал с барменом, заказывая пиво, которое, конечно, не оплатил. У него сегодня на руках почти ничего нет, и запястья кажутся невинно бледными и худыми, когда он чрезмерно жестикулировал, рассказывая что-то про концепт, и бармен кивал, хотя было ясно, что ему плевать. Федя, пыхтя, помогал подключать кабели, проверял микшер, потирал замерзшие руки. Андрей, закончив трепаться, подскочил к нему, хлопнув по спине. — Я помогу? — но помощь, конечно, уже была не нужна. Федя вытер пот со лба рукавом, не глядя. На сцене Андрей всегда сияет. Даже если в хлам пьяный, не попадает ни в ноты, ни в бит. Даже если не всегда может стоять на ногах, даже когда спускается на танцпол и позволяет трогать себя всем, а потом сдирает кожу под ледяной водой в номере дешевого отеля, пытаясь смыть чужие отпечатки. Даже если никто не знает, как на ночь он запьет чистым спиртом феназепам и устроится под боком у того, кого считает своим самым близким человеком. Для тех, кто его не знает, Андрей сияет всегда. А Федя? Всегда просто Федя. После концерта от Андрея пахнет потом и чем-то кислым, так что он с большей долей вероятности проблевался у черного входа, а потом прополоскал рот водкой. Какой бессовестный идиот, и как же Федю это бесит, если он не может относиться серьёзно к работе своей мечты, не стоит ждать, что к собственному здоровью он не будет относиться так же. И всё же, у него глаза блестят, как у только что выигравшей лотерею женщины с ипотекой и двумя детьми. — Мы это сделали? Пиздато выступили — его голос дрожал от восторга, и он смотрел на Федю с такой искренностью, что тот на секунду почти поверил, что это «мы». Федя стиснул зубы. Иногда казалось, что каждое Андреево слово было как укол, как комар, который жужжит над ухом, пока ты пытаешься уснуть. — Да. Да, ты это сделал, — и до боли странно улыбнулся, несмотря на раздражение, он всё ещё был за него горд.

***

В следующий раз это Федя стоит на балконе, прокручивая отработанными движениями рук сладкую, украденную у Андрея сигарету, и вглядывается на тёмный двор. Ближайший фонарь перегорел и ничего больше не освещает улицу, кроме единственного окна, где ещё горит свет. Их окна. Они ничего не говорят, и Федя только испуганно выдыхает, когда его дорогой неподопечный перекидывает длинные ноги через парапет и, садясь на холодное ограждение, задумчиво щелкает пальцами — дурак, потом суставы будут болеть. Он не просит стрельнуть сигаретку из своей же пачки, возможно, потому что знает, что она там была последняя, а может просто забывается. Забавно смеется и в который раз замечает: — Пассивное курение гораздо опаснее для лёгких, знаешь ли, — но когда у его лица пролетает струйка дыма, кажется, даже наслаждается запахом. В знак благодарности Федя придерживает его крепкой хваткой за футболку, и этого вполне достаточно. В этой истории курение упоминается чересчур часто.

***

— Я начал заниматься музыкой, ориентируясь на… Потому что Андрей тот тип людей, которые превосходят своего учителя, но вслух никогда не признают. Просто скажи. Скажи, что всё делаешь лучше. Скажи, что в душеньке твоей души нет, но на лайвах не вывозишь и проглатываешь окончания фраз вместе с маленькими белоснежными таблеточками, потому что дыхалки не хватает, как и мозгов в голове. Вот чтобы физику понимать — хватает, а чтобы знать, что бяку в рот совать нельзя — уже нет. Неудивительно, что говорить и заполнять собой пространство, буквально и образно, упираясь головой в низкий потолок, у Андрея выходит лучше. Но когда он стукнется лбом о косяк, Федя цокнет и заботливо коснётся губами шишки. Убедит себя, что просто потому что так надо, потому что его обязанность о дурацком Андрее беспокоиться, потому что в ответе за того, кого приручил, а не потому что… Не потому что иррационально хотелось.

***

Федя сидит на краешке сцены, свесив ноги, и смотрит в зал, где последние фанаты всё ещё толпятся у барной стойки, сгребая остатки сладких коктейлей. Концерт закончился полчаса назад, а в ушах звенит — не от музыки, а от того, как толпа орала на Андреевых песнях. Слово в слово, нота в ноту, будто они репетировали это годами, будто каждая строчка въелась в их кожу. Они подхватывали припевы и фальшиво тянули гласные, дарили жизнь одному мгновению звука, и голоса сливались в один громкий, почти осязаемый гул — не столько завидно, сколько обидно за несправедливость. Его личные, куда более энергичные треки прошли тише. Кто-то (на деле, разве не каждый?) подпевал, конечно, но вяло, словно из вежливости, как подпевают радио в машине, не особо вслушиваясь. Он тянется за бутылкой воды, стоящей у сцены, и делает большой глоток, чувствуя, как холодная жидкость царапает уставшее горло. Андрей где-то за кулисами, наверняка уже обнимается с кем-то из пробравшихся девчонок или раздаёт автографы на мятых бумажках, которые потом найдут в карманах джинс. Федя не хочет туда идти. Не хочет видеть, как Андрей делае это: как он смеётся, запрокидывая голову, и как едва ли взрослые фанатки в толпе смотрят на него, будто он их личное солнце. Не хочет, потому что знает, что стоит ему появиться рядом, и взгляды соскользнут, как капли с зонта, оставив его в тени. Потому что знает, что в комнате, полной доступных и красивых, Андрей будет смотреть только на него. У Андрея хорошо получается быть мессией, как будто он тот, кто есть на самом деле, а не притворяется. Когда тот наконец возвращается, его волосы растрёпаны, а на щеке — след от чьей-то помады, ярко-красный, как сигнал светофора. Он плюхается рядом с Федей, от него пахнет пивом и дезодорантом, словно он пытался спрятать что-то ещё. Андрей улыбается широко и беззаботно, и хлопает Федю по плечу. Когда думает, что Федя не видит, остервенело трёт щеки ладонями, отчего скулы становятся искусственно розовыми, и кажется вообще недовольным чужим прикосновением к своему драгоценному лицу. Злит, что поцелуй от незнакомки, с которой больше никогда не увидятся, так бросается в глаза, а единственная причина, почему он вообще есть, в том, что Андрей не умеет отказывать; и злит, что такие прикосновения от Феди почти никогда не оставляют след, словно их и не было, словно они оба их выдумали. — Ну что, Фёдор, отметим ещё один удачный вечер? — его голос дрожит от адреналина, и снова поблескивают глаза. Они пялятся на него и что-то видят глубже, чем им разрешено. Федя видит два чёрных блюдца, освещение в клубе всегда ни к чёрту. Федя смотрит на него и видит его улыбку, и чувствует, как в груди что-то тяжелеет, будто туда налили цемент и вот-вот закатают в него всё прошедшее время. Надо сказать что-то лёгкое, подыграть, как обычно, но слова застревают, цепляются за горло, как паутина за волосы (висит у них в спальне, руки никогда не доходят убрать). Вместо этого он отворачивается, глядя в пол, где валяется чья-то оброненная серьга — она символично в виде разбитой луны. — Ты заметил, — голос Феди звучит тише, чем ему хотелось бы, почти срывается в конце, — как поют твои песни? А мои… — он замолкает, сглатывая, и проводит рукой по волосам, будто пытается стряхнуть с них эту мысль. — Мои либо тиш… — Не говори глупости! Твои кричали так же громко, ты просто, — Андрей делает паузу, давая себе время придумать оправдание, но кажется так и не находит. Он моргает, будто не сразу понимает, о чём речь. Потом его лицо расплывается в нарочито нежном выражении, он жертвенно тянет брови домиком. — Да ладно тебе, Фёдор, ты себя накручиваешь, — тянется к бутылке воды, делает глоток, облизывая губы, когда они мокрые все трещинки заметны только сильнее, вытирается тыльной стороной ладони. — Они нас любят. Обоих. Если они так орут на моих треках, значит, и твои им заходят. Мы же идём комплектом, разве нет? Федя стискивает зубы. Слово «комплект» звучит как насмешка, как будто Андрей нарочно притворяется, что не видит разницы. Он открывает рот, чтобы возразить, но Андрей перебивает, наклоняясь ближе, так, что всё вокруг Феди становится Андреем, обволакивающим, липким и тёплым, только им, и даже воздух пахнет его дыханием. То есть спиртом и ментолом. Кажется, что разглядеть за Андреем кого-то ещё невозможно, и если так кажется только Феде, нет никого, кто мог бы ему возразить. — Серьёзно, Федь, то, что ты делаешь — лучшее, что я слышал. Ты гений, это все знают, тебе просто не нужно больше сравнивать и замечать только плохое. Тошнит. Его тошнит от сказанного, от театральной искренности, от того, как Андрей раз за разом повторяет одно и то же, будто это может что-то изменить. Он хочет крикнуть, что не нуждается в этих похвалах, что они пустые, как иногда бывают Андреевы глаза, когда он только просыпается после кутильных ночей, что он не хочет быть просто гением, объективно признанным кем-то, пока Андрей купается в благодарностях за то, что просто есть. Феде для счастья не надо много, только быть услышанным — не Андреем, не барменом, не пьяной толпой, а кем-то, кто увидит в его музыке то же, что он сам в неё вкладывает, кто-то, кто не Андрей увидит то, что Андрей видел. Но вместо этого он только кивает, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Ага, — бормочет он, глядя в сторону. — Идём вместе. Андрей, кажется, не замечает горечи. Он встаёт, потягивается, звякает его крупная подвеска-кадуцей, как колокольчик на ветру; когда спускались в слэм, цепочка прилетела кому-то в глаз, и вместо ожидаемых Федей жалоб, совсем хрупкая девчонка выглядела скорее гордой. Андрей на последок хлопает Федю по спине, будто это решает все проблемы, и уходит к бару, где уже собралась новая стайка людей, готовых ловить каждое его слово. Федя остаётся сидеть, глядя на пустую сцену, и может однажды он просто… Достаёт сигарету, на этот раз свою, и не зажигает её, потому что в зале курить нельзя, если только вы не капризная дива. Мигает один из софитов в потолке, сообщая, что даже если никто не видит Федю, эта бездушная техника всегда за него.

***

Когда начальная фаза романтического влечения угасает, нейрохимический феномен «бабочки в животе», ослабевает. Интенсивные всплески дофамина и окситоцина, вызывающие ощущение трепета, снижаются, и бабочки распадаются в пыльцу, растворяющуюся в организме. Долговременное чувство привязанности, комфорт, стабильное «у нас всё хорошо» — это любовь, доступное всем лекарство от вторжения лишь на первый взгляд безобидных насекомых. Что, если его не принять?

***

Федя на краю кровати, а на полу в творческом хаосе разбросаны чужие вещи, и словно королева на кучке грязной одежды восседает смятая биография Энди Уорхола — вчера Андрей бросил книгу не глядя ему в голову, когда Федя попросил хотя бы на один вечер остаться дома. Если бы в его животе жили бабочки, они бы начали мучительно издыхать прямо сейчас. Они не трепыхаются, не растворяются в пыльцу, а падают, одна за другой, на дно желудка. Ломаются крылышки, крошатся, покрываются липкой плесенью, гниют в тёплой, влажной темноте его внутренностей. Он почти чувствует запах — кислый и тяжёлый, как от забытого на солнце мяса. Картинка такая яркая, что хочется зажать нос и выдохнуть, но конечно, не по-настоящему, просто образ. И даже от выдуманной гнили в груди становится тесно, как будто там правда что-то умирает, и он сжимает кулаки, чтобы прогнать чувство. Федя смотрит на свои руки, сжимает пальцы, пока ногти не впиваются в ладони — плохая привычка, от которой он казалось давно избавился, но…. Ему не нравится, что Андрея больше нет, что он не тот. И сложно сказать, а какой это — тот? Потому что он все еще без умолку болтает, стоит только Феде дать намек, что он готов слушать, да и без намека болтает тоже, даже если его слова пропускают мимо ушей. Он никогда не обижается, по крайней мере, достаточно серьёзно, чтобы Феде пришлось извиниться. Так что может дело и не в нем, а в том, что Федя теперь смотрит по-другому — теория отвергается. Андрей опаздывает на студию, забывает текст, который они прогоняли часами. Позавчера он пришёл на репетицию с похмелья, и вместо того чтобы работать, полчаса приходил в себя, болтая про какую-то дурацкую киноадаптацию его некогда любимой игры. Боже, с этого момента Федя ненавидел игры. С Андреем чуть тяжелее, чем он думал, и наверное, хоть это и эгоистично, Федя просто его не вывозит, а значит мало кто смог бы, а значит это невозможно. До этого тот так восхищенно говорил, как сильно любит все Федора песни, и как ему стыдно, что он недостаточно старается, чтобы соответствовать. Проблема в том, что ему не нужно стараться, и он не пытается, и от противоречий болит готова. Это говорит выпитый в одного пузырь водки. Ему не нравится, что Андрей больше не скромничает, оттого его образ становится неправильным. В первую встречу он краснел, когда кто-то его хвалил, мямлил что-то невнятное, прятал глаза за чёлкой. Тогда он казался хрупким, как будто его можно было сломать одним словом, и Федя хотел быть рядом, чтобы этого не случилось. Быть зазнавшимся Андрею не идёт, теперь всё будто бы наоборот. На прошлом концерте он спустился в зал, и пока Федя молча молился, чтобы идиота не затоптали, Андрей наслаждался вниманием. Эй, разве Феди ему теперь не достаточно? Иногда кажется, что тому хватает всего, что уже есть, и если будет больше, то только если так благоволит судьба, лишь бы быть услышанным хоть кем-то, но по правде говоря, раньше было не так, и по Андрею, до стиснутых зубов мечтающем стать героем, изменившем мир, Федя редкими ночами всё же скучает. Но он, конечно, не уходит. Не может? Потому что, несмотря на всё, ему всё ещё нравится, когда они с Андреем, сидя ночью на кухне, пьют кофе и говорят о чём-то едва ли важном. О Сартре, экологических катаклизмах, джазе, чувстве, будто в этом мире ты чужой и слегка приглушить его помогают только [___]. Федя в общем-то любит его слушать, лишь изредка кивая, и в эти минуты Андрей кажется забытой версией, спустившейся с рейса Краснодар-Петербург, которую он когда-то увидел и не смог забыть. Попроси кто составить список, так что всё-таки изменилось настолько сильно, Федя честно признается, не смог бы. Базируется лишь на собственных ощущениях, имеет право. Андрей бы сказал, что это антинаучно, и спорить с ним кажется бессмысленным. В груди комкуется тепло, слабое, но всё ещё живое, и Федя ловит себя на мысли что смотрит на дверь, за которой сутки назад исчез Андрей, чуть дольше, чем нужно. Он цепляется за эти моменты, дозирует их, как микстуру от кашля, потому что без них всё, что осталось, — раздражение и пустота, растущая, как плесень на крыльях его воображаемых бабочек.

***

…феномен не завершается катарсисом или полным угасанием. Влюблённость на грани, никогда не вырастает до любви, и глухо принимает испытания, с которыми не должна справляться, — вот тебе и гниющие бабочки, остающиеся в организме без выхода, в благоприятной среде выделяя токсины: то ли раздражение, то ли гастрит. Субъект продолжает испытывать привязанность, но она отравлена, и каждый новый контакт с партнёром лишь углубляет этот процесс. Покуда сохраняется биологическая память о начальном влечении, на крыльях ещё есть пыльца.

***

Андрей сидит на подоконнике, свесив ноги в комнату, и смотрит, как Федя возится с кофемашиной. Она жужжит, как раздражённый шмель, плюётся паром, пока Федя терпеливо подставляет кружку, будто это не жестянка с рынка, а какой-то ритуальный артефакт. Андрей теребит браслет на запястье, и это единственный звук, который сейчас заполняет их кухню, кроме шипения кофе. Предложение проговорить вязнет где-то в горле, как муха в незакрытой баночке мёда, Федя тогда её брезгливо выкинул. Вместо утреннего разговора о снах следит за Федиными движениями: как тот хмурится, когда машина в очередной раз капризничает, как вытирает руки о старое полотенце, как чуть наклоняет голову из стороны в сторону, словно качая в такт только ему слышной мелодии. Андрей замечает всё. Каждый жест, каждую морщинку на лбу, каждый вздох, который Федя выпускает, когда думает, что остался один. Зависимость — это не то слово, которое Андрей бы выбрал сам, слишком медицинское, слишком похоже на диагноз, который ставят в обшарпанных кабинетах с запахом хлорки, но оно подходит. Вы извините за банальный каламбур, но Федей он будто бы буквально дышит, и пусть этот воздух иногда сырой и разряженный, хочется вдохнуть ещё глубже, чтобы не потерять ни капли. Хочется, чтобы Федины глаза всегда были на нём, чтобы его голос звучал только для него, чтобы его похвала — редкая, как солнечный день в этом чёртовом городе, — сыпалась на него, как конфетти. Но Андрей не дурак, и ждать от человека того, на что тот не способен, звучит как самообман. Федя был первым, кто его заметил. Не просто посмотрел, как смотрят на уличного музыканта, бросая мелочь в футляр от гитары, чтобы к вечеру не мучиться от совести, а увидел. Федя вообще во многих аспектах первый, и логично предположить, что хотя бы поэтому значит так много. И Андрей хотел бы в тайне быть для Феди тем же. Кумиром, чуть больше, чем партнёром по трекам, не просто соседом по съёмной квартире, не просто утешением на лобном месте. Чтобы Федя смотрел на него так, как смотрит на свои идеальные проекты, когда они наконец складываются в гармонию. Чтобы Федя хвалил его, а не ворчал, не отводил взгляд, не бросал спать одного. Вместо этого чувствует себя балластом, прицепом с навозом, который всё везут и везут, мечтая избавиться, и сколько бы пользы груз не приносил человечеству, не отменяет того факта, что воняет безбожно. Так что каждый раз, когда Андрей открывает рот, чтобы сказать что-то важное, он видит, как Федины плечи напрягаются, как уголок его рта чуть дёргается — и Андрей замолкает. Что, если одно неверное слово, один лишний жест, и Федя отвернётся. Совсем. Правда характер у Андрея тоже скверный просто донельзя, он это признаёт, и первый заявит, что держать язык за зубами не умеет да и не сильно того желает — это тоже как-то нечестно. Поэтому Андрей наблюдает. Не в том смысле, как следят за подозрительным типом в метро, а в том, как ребёнок следит за родителем, чтобы понять, что можно, а что нет. Он замечает, когда Федины брови чуть приподнимаются в одобрении — это положительная реакция. Когда он кивает, не отрываясь от ноутбука, — безразличие. Когда он молчит, сжимая губы в тонкую линию, — что-то не так. Из заметок в голове за эту неделю: «Федя улыбнулся когда я принёс кофе», «Федя нахмурился когда я опять забыл текст», «Федя сказал нормально но смотрел в сторону не ебу что это значит», «чувствую себя как на ебучем экзамене, «устал», «дома хорошо». Сегодня утром встал раньше, чтобы сварить кофе — не из машины, а в турке, как любит Федя. Получилось дерьмово: горький осадок на дне, слишком много пены, но Федя всё равно вежливо поблагодарил, и хотя вылил густую темень в раковину, даже смеялся. Это хороший момент. Потом Андрей пошутил про их слитый в паблик неудачный лайв, и Федя только кивнул, не отрываясь от кружки. У них разный уровень ответственности, разное понимание общественного одобрения и даже разное чувство юмора. Момент негативный, но жить в компромиссе можно. Андрей неуверенно запомнил это как «полуминус» и теперь сидит, глядя на Федины руки, которые ловко перебирают кнопки кофемашины, и думает, как бы ещё заслужить плюсик в карму. Может, предложить сходить в студию пораньше? Или прибраться в квартире? Или просто заткнуться и не лезть? Да, прибирается он отвратительно. Сидит на месте правда, наверное, ещё хуже. Федя чувствует эту неискренность, как чувствует запах сырости, который никогда не выветривается из их стен. Гребанные дешевые для съема хрущевки. Андрей стал осторожнее, тише, внимательнее, и это так непохоже на… Андрея. Теперь он словно ходит на цыпочках по минному полю, каждое слово взвешивает, каждый взгляд проверяет на прочность. Федя видит, как Андрей замирает, когда он хмурится, как тянется за его сигаретами, но тут же отдёргивает руку, будто боится переступить черту. Это раздражает. Не потому, что Андрей пытается быть лучше, а потому, что это не он, он не может быть лучше. Это маска, склеенная из папье-маше так неумело, что швы видны даже в полумраке концертных залов. Федя ставит кружку на стол, и кофе чуть плещется через край, оставляя тёмное пятно на потёртой столешнице. Не забыть бы оттереть, пока не въелось (забудут). Он смотрит на Андрея, отворачивается, берёт ноутбук и уходит в комнату. Работает сначала над своим синглом, потом несложные заказы, чтобы разбавить рутину, потом запутанный и перепутанный альбом Андрея, его записанный шепот звучит слишком часто, и бегут мурашки по спине — есть вещи, которые не отнять. Снова шевелятся эти проклятые бабочки, и если не трепещут, то бьются о рёбра в агонии, как мотыльки о лампу, да когда уже все передохнут. Они уже, как говорится, «не те» — не лёгкие и яркие, а какие-то больные, с подбитыми крыльями, покрытые пыльцой, которая осыпается и оседает где-то в желудке тяжёлым, липким месивом. Андрей знает, что Федя видит его попытки, но не знает, замечает ли он, как сильно Андрей старается. Забавный факт: кажется, половина опрашиваемых считает, что, увидев сигнал маяка, плыть нужно к нему. И хоть и мало половины, но её вполне достаточно для возможности ужасной трагедии. Правильный ответ: зависит от маяка. «федя посмотрел? ничего не сказал».

***

От Андрея и мерзко, и несет, и мерзко несёт перегаром, почти выветрившимися духами, дымом и дождём, филосовскими беседами о боге со смутно знакомыми рэперами-дешевками. Федя несёт его до лифта в раскорячку, закинув одну руку себе за шею, она горячая и кожа скользит от пота, придерживает за талию, даже если держать уже не хочет вовсе, а все равно пальцы тянут ткань футболки, знакомой до мельчайших деталей — его собственной мерчовой, хоть и прикрытой ярко-странноватой японской рубашкой без пуговиц. Она не теплая, а на улице ноябрь. Никто не любит проклятый ноябрь. По крайней мере, слабо вменяемое тело пока может переставлять ноги, иначе Федя бы даже не пытался позаботиться о том, кто не способен сделать это сам и не заслуживает, чтобы это делали другие. В ванну толкает не со всей дури, а даже как-то старается аккуратно, всё равно ничего не выходит, с утра по рукам и щиколоткам, и особенно на коленках обнаружатся синяки от всех случайных ушибов о плитку. Федя и рад бы оставить один своей рукой, да что-то не даёт, в сегодняшнем отвратительном дне у их отношений другой набор триггеров. Когда включает ледяную воду, уже не думает, что Андрей от таких процедур легко заболеет и кто его будет лечить, если не партнер-сосед-друг-парень-коллега Федя. Иногда хочется, чтобы Андрей болел постоянно — он становится поддатливым и вредничает только на словах, пускай и бессвязно, много говорит о Федоре с каким-то детским восхищением, просит прощения за неприятности, вспоминает физику и рассуждает о ядерных бомбах, не так обидно, если в шутку назовёт сукой или припомнит припевы мимо нот. Федя сжимается с животным страхом, когда Андрей долго не открывает глаза и будто бы спит, шарит по карманам свободной рукой в поисках телефона и мольбе не перепутать скорую с ментами, обливается водой и сам, и выдыхает так блаженно-обреченно, когда на него всё же смотрят два светлых глаза. Светлых не в плане просветленных, потому что они ничего не выражают и смотрят сквозь. Не разноцветных, потому что кажутся бесцветными вовсе, как у стариков с деменцией. Федя сменяет выражение страха на гнев только благодаря выработанному за годы упорству. — Я устал. Феде хочется его ударить. — Они ползают у меня внутри, понимаешь, Фёдор, я бы хотел их обнять, потому что они холодные и их никто не любит, потому что мы с тобой внутри не пустые ни капли, ни на один домен не пустые. Говорит значит живой. Федя поднимает его руки над головой, они сжаты в кулаки, мокрую одежду всё равно нельзя оставлять, а на воротнике виднелась пара высохших ржаво-красных капель. — Время очень медленно тянется, я устал. Я их чувствую, им одиноко. Фёдор, мне тоже, хоть ты и рядом, постоянно одиноко. Между желанием спросить «кто» и «что ты несешь», Федя выбирает наконец-то переключить воду на горячую, и Андрей резво покрывается мурашками, а потом согревается и выглядит лучше, он пьяный, а не укуренный или ещё чего там, и удивительно, как быстро это стало хорошим знаком. Потом… …что-то странное, но Федя в порыве нежности, как под трансом, прижимает чужую дурацкую, глупую голову к своему плечу, и чувствует как липнет к коже уже не слегка мокрая собственная одежда, а Андрей-то без неё, и Федя гладит его голую спину, просто чтобы знать, что кожа ещё тёплая, и он слышит ритмичные удары его сердца (пульс в норме) и как пульсирует совсем близко к уху сонная артерия, как мало воздуха в пространстве между Андреевым носом и Фединым плечом, но он не жалуется. Прижимает ещё ближе, за голову и за поясницу, ничего не говорит, пока Андрей не скользит коленом по бортику ванной обратно в нереальность. Реальность у Феди, и она отстой.        — Я устал, устал, не хочу больше концертов таких давать, надоело, что…        Федя не даёт ему закончить, почти опасаясь, какие слова он может услышать, и притвориться, что их звуки умерли не успев родиться — проще.              

***

По мере хронизации эмоциональной зависимости феномен «бабочек в животе» претерпевает патологическую трансформацию: изначально хрупкие и эфемерные бабочки мутируют в нечто иное. Крылья сжимаются в жёсткие, сегментированные пластины, формируя хитиновый панцирь — защитную реакцию на повторяющийся стресс. Из нежных чешуек вырастают дополнительные конечности: десятки тонких, цепких лапок, покрытых микроскопическими шипами, впиваются в слизистую и ни за что больше не отпустят.        Удлиняются, вытягиваются в многоножечные тела сколопендр, пульсируют в слаженном ритме, не то от остатков влечения, не то от тревоги. Длинные, извивающиеся, они копошатся в ограниченном пространстве брюшины, обвиваясь друг вокруг друга в липких, неразрывных узлах. Каждая попытка распутать этот клубок — ничего не значащие слова — лишь затягивает петли туже: лапки цепляются за соседние, панцири трутся с хрустом. Узлы не растворяются, уплотняются, формируя грубые рубцы, когда привязанность перерождается в компульсию. Субъект ощущает удушающую хватку: сколопендры, запертые в животе, шевелят ножками в унисон с сердцебиением, напоминая, что то, что начиналось как трепет, теперь — бесконечный. беспросветный. беззаботный. беспробудный оркестр вредителей.              

***

Волосы всё ещё мокрые. Может, потому что с одной стороной придавлены к Фединому бедру, потом тяжелая голова, с другой — его же рукой, и Андрею кажется куда спокойнее смотреть снизу вверх, а может и не поэтому. Федя всё равно водит пальцами то по виску, то запускает ладонь к затылку, и перебирает пряди, как если бы чесал котенку шею.        И он честно не знает, зачем это делает.        — Мне это всё не нравится, — Федя говорит тихо, как может, спокойно, как умеет. Андрей в ответ лишь мычит разного рода интонациями.        Время близится к пятому часу утра.        — Мне не нравится, что ты до синьки набухиваешься, что несерьёзно относишься ко всему, что меня подставляешь, — и несогласное что-то в ответ.        Простым языком раком принято называть неконтролируемо размножающиеся до размера опухоли клетки, одним словом — мутация, и хотя почти 30% всего человечества приобрели её, какое печальное известие, этого всё ещё недостаточно. Вот если бы это произошло со всеми, кто бы понял, что болеть не норма? Возможно, и жилось бы людям проще без страха перед тем, что от них не зависит.        Андрей прижимает к груди колени, но всё ещё предпочитает костлявые колени подушке, Федя вздыхает. Хочет найти его руку, переплести пальцы, но отчего-то передумывает и у него нет сил разбираться в причинах. Кажется, с Андреем всегда так, с ним всё без особой причины, но просто хочется. И от такого наглого отрицания объективности берёт кипящая злость.        — Давай не будем больше вместе выступать, только выступать, ты сам сказал, что не хочешь же, я тоже думал, знаешь, а всё остальное…        — Не неси чушь, — на мгновение он смотрит по-настоящему осознанно, по-настоящему ясно, и говорит тоже.        Когда Андрей наконец-то засыпает, подавая признаки жизни лишь размеренным сопением, Федя находит в его расслабленной ладони грязное многоножное пятнышко — раздавленную в кулаке мухоловку.              

***

Андрей в целом не страдает амнезией, но и не сказать, что помнит подробности. На душе как-то неприятно, и Федя ожидаемо избегает его, что в целом сложно сделать в общей квартире, и по какой-то причине он не хочет выходить. Так что Андрей, наверное, его понимает. Понимает, что сам бы ни за что так не поступил, и от того желание привязать Федора к себе становится сильнее раз в двадцать, а потом ещё в два.        — Такой уж я человек, — он говорит иронично, но почти не скрывает, что боится посмотреть в глаза. Выражение у него извиняющееся, Федя его знает наизусть, до точности в миллиметрах запомнил каждый образованный морщинками угол, и сегодня (и больше никогда) у него нет желания разгладить их лёгкими касаниями. Это смешно, немного горько и тяжело.        Поэтому продолжает фразу сказанную Андреем фразу: — Хуевый.        Андрей тоже посмеивается, не отрицает. У него вообще-то нет привычки соглашаться, если человек не прав.        Картинка перед глазами начинает меняться где-то на двадцатом часу без сна, тогда можно смотреть на старые советские ковры и в танцующих по волнам разноцветных фигурах видеть скрытый замысел. На вторых бессоных сутках слипаются глаза, натурально слипаются, как клеем намазанные, ещё во рту сушит, сколько воды не пей, и язык не успевает за всеми мыслями или наоборот сознание за языком, но по итогу получается что-то невнятное. После тридцати двух часов нет сил двигать конечностями.        Ха-ха, бесполезен кузнечик без лапок. Смешно от того, что сам себя загнал.        — Ужасно выглядишь, — у Феди руки такие холодные, прямо ледяные, но может оно так и должно быть, может они вот именно в этом идеально сочетаются, в разности температур, в маленьком ударе тока, когда теплые Андреевы запястья сжимаются крепко, и его как заключенного тянут куда-то по незнакомым лестницам, через бежевые стены и двери с номерками.        Федя только и делает, что смотрит, уже сам не уверен: переживает за Андрея или за себя, потому что смотреть не может ни на огромные мешки под разноцветными глазами — хоть картошку таскай, ей богу — ни на бледнющую кожу и язвочки у губ, сухие локти и ломкие волосы. То ли переживает за Андрея, вот бы идиот себя не сгубил, и ведь не уследишь, то ли за себя, потому что придётся оправдываться, что не сберег.        Кажется, до Андрея доходит, что они не у себя дома только когда голова касается подушки, она слишком мягкая.        — Спи, пожалуйста, выступаем вечером, — а сколько бы всего не случилось, Федя умеет говорить мягко, когда старается. — Я не могу.        Андрей много чего не может. Например, думать о последствиях, поддерживать в квартире порядок, тянуть высокие ноты, садиться на шпагат, понимать намёки, готовить что-то сложнее овощного салата, находить вероятность в школьных задачках, не гладить уличных кошек, принимать поражение, любить. Не всё, но Федя был когда-то согласен делать за него.        — Спи. Надо. — Ну раз надо…        Это как-то неправильно, что Федя смотрит на прикрытые веки, сеточку капиляров, прямые ресницы, прослеживает линию профиля от лба к покрасневшему кончику носа, задерживается за губах, благо что тонкие, меньше будет откусывать едва успевшую зажить кожицу, останавливается на подбородке, не рискуя опустить глаз на шею, там безобидное такое покраснение, расчесал что ли, но всё равно неприятно, и Федя всё ещё думает, что красивым ставший родным Петербург делал только живущий там вместе с ним Андрей, а Андрея — то, что его любили. Поэтому как-то неправильно, что он до сих пор выглядит совсем не уродливо. Сильно наоборот.        Даже когда трагично пытается сделать вид, что спит. Когда Федя со вздохом ложится рядом, перекидывает руку через обезличностное для себя тело и жмется грудью к спине, лишь бы угомонить раздражающее ворочание, Андрей говорит: — Спасибо.        Федя ненавидит, что благодарность заставляет его чувствовать себя лучшим человеком, засыпает, уткнувшись в чужую рубашку и теряется в знакомом одеколоне. Когда слышит от Андрея, что после пятидесятичасового отсутствия сна отказывает желудок и по краю обзора гуляют тени, ничего не может сделать.       

***

Федя хочет расстаться — не во всех смыслах, только в одном — это очевидный факт, проглядывающийся от звука шагов, движения рук вне близости личного пространства и взглядов сквозь до фактических попыток. Андрей делает вид, что не замечает. Учился у лучших, так и правда проще. Но неминуемое оказывается наступает довольно скоро. Итак, Федя его бросает, потому что так будет лучше, потому что плохой идеей было мешать личное с работой и потому что завидовать тому, с кем вместе живёшь, развлекаешься и делишь душу — как-то аморально, а считать незаслуженным успех полунезнакомца, с которым раз в год таскаешься по всей стране, потому что нет другого выбора — уже слегка оправдано. Проблема только в том, что от одного этого факта не становится лучше. Андрей приходит в себя с ощущением липкой плёнки прямо на глазах, и сколько бы он ни промаргивался, ему всё кажется, что что-то засело под нижним веком, что-то вроде выпавшей ресницы, но он не может сфокусировать взгляд, и в уголках постоянно скапливается влага. Время на телефоне показывает, что прошло всего пару часов сна в скрюченной позе эмбриона на краю твёрдого гостиничного матраса. У них номер на троих, в комнате он сейчас один. — В общем, я лишние сутки сидел над этим уёбанским битом, а чувак даже спасибо мне не сказал, будто это плёвое дело, — разговор слышится приглушённо через тонкие картонные стены. — Разве это оно и не было? Андрей не видит, но на самом деле легко представляет, как Федя неловко пожимает плечами, не зная, как рассеять своё же негодование. Федя отлично делает свою работу, всегда без нареканий, но делает идеально он только для одного человека и вовсе не потому, что старается чуть больше, а потому что Андрей никогда не расценивал результат иначе, так что, наверное, слегка непривычно после долгого перерыва не услышать о себе оду восхищения. Будет обманом сказать, что Андрей нисколько не насмехается в глубине души. Словно в подтверждение уже у самой двери Федор отвечает: — Проще простого. Но иногда кажется, что никто не ценит весь этот вклад, который мы как звукари создаём, понимаешь? — Так ты скучаешь, — Влад делает заминку, как будто выбирает между «по нему» и «по его словам», но так и не успевает договорить, когда Федя захлёбывается в громких отрицаниях. Наверное, это выглядит забавно. Андрей снова закрывает глаза, утыкаясь носом в неудобную подушку, когда комната наполняется чужим яростным дыханием. Произойди такая ситуация пару месяцев назад, Федя обязательно бы продолжил возмущаться на самых повышенных тонах просто чтобы посмеяться над заспанным выражением лица. Сейчас он резко затихает и кажется даже ступает на носочках. Прикидываться дальше спящим не входило в планы, но несколько раз Андрей всё равно проваливается куда-то в полубессознательное состояние, а когда приходит в себя, не находит сил подняться. Наверное, кто-то снова ушёл, потому что один раз его разбудило щелканье замка. В следующий раз, когда Андрей осознаёт себя, кто-то поправляет на нём тонкое одеяло — к сожалению, он больше не может сказать, что узнаёт, кто это был. Сколопендры в природе почти никогда не встречаются с бабочками, просто потому что им незачем, хотя среды их обитания пересекаются в многих точках. И всё же, сколопендры по натуре являются хищниками и, конечно, какой хищник отказался бы от подвернувшейся добычи? Когда Андрею кажется, что мурашки по спине — лишь следы тысячи ползущих у него по внутренней стороне спины невзрачных насекомых, он также думает, что перспектива не быть жертвой звучит заманчиво. Андрей смотрится на сцене как полярная звезда в чистом небе, а Феде надо на что-то жить, даже если под щитовидкой зреет комок, слишком большой, чтобы легко проглотить. Он не завидует, но самую малость негодует, понимаете? Кохаб, если бы не была холодной точкой в небе без эмоций и чувств, была бы явно не против делить созвездие с кем или чем угодно, если у людей всё равно будет ориентир. На самом деле, хорошо, что звёзды предпочитают не отвечать на вопросы. В понедельник Андрей долго смотрит на Федю исподлобья, так показательно, как только может, но так и не добивается своего, и уходит куда-то в ночь, громко хлопнув дверью. Во вторник у них ещё один выходной, и Федя вытаскивает очень довольного маленькой шалостью идиота из полицейского участка в сорок минут шестого, поезд до следующего города в уже давно кажущемся нескончаемым турне ровно в шесть. Вытаскивает, наверное, слишком громко говорящее слово, но тащит его Федя за шкирку через выход, пока хмуро выглядящие дяди в форме не передумали, поглаживая ещё тёпленькие, только что из банкомата бумаги, буквально. Андрей кусает губы, и Федя надеется, что так он пытается не сказать лишнего, но едва они оказываются в менее людном месте, подворотне, куда подозрительно удобно вызвать такси, тот наконец разражается в истеричном смехе, хватаясь за низ живота и шатаясь из стороны в сторону. — Что смешного, блять, — Федя цедит сквозь зубы, — ты же до сих пор угашенный, а если… А если бы его закрыли за хранение внезапно найденных по карманам лишних грамм, а если бы не оценили покрашенных и перекрашенных волос, серьгу только в одном ухе, и какая разница в каком именно, а если вместо благосклонного отношения к просьбам подать воды, когда мучил сушняк, его бы [] и над[] а если. а если что, если бы нет, а что если Если бы что-то случилось, Федя вдруг понял, что не обрадовался бы. Что он вообще-то так переживал, что если бы вдруг, случайно, что-то случилось, он бы, наверное, даже не смог представить свою жизнь без Андрея, просто по привычке. — Дыши, боже, — Андрей хлопает его по плечу, не рассчитав силы. Но Федя не может. Ему всегда казалось, Андрей красиво смеётся, он редко сдерживается и не зажимает горло, всегда вот так раскатисто начинает хохотать даже над несмешными шутками и совсем уж дурацкими каламбурами, и у него не тот смех, который запишут как соблюдающий нормы приличия, и не щадяще ироничный, и даже не совсем заразительный, но настолько Андреев, настолько сильно его отображающий, что Федя просто всегда знал, ему никогда не надоест его слушать. Затем Андрей стал чаще смеяться неискренне, под внешними эффектами. — …это так весело, мигалки, сирена, а я с… — Завали ебало, — просто заткнись, пожалуйста, включи голову, побудь серьёзным, подумай о последствиях, что с тобой не так, идиот, именно поэтому мы больше не вдвоём, но и всё же почему я так о тебе переживаю. Федя обнаруживает себя вцепившимся в воротник его тонкой не по погоде куртки, Андрей оказывается с ним так близко лицом к лицу, широко раскрыв глаза и так честно выглядит испуганным вспышкой гнева, что и правда замолкает. У него такие зрачки, что Федя видит в них отражение своих собственных безумных глаз. — Что вы вообще пытались украсть в детском отделе? Из кармана Андрей достаёт маленький брелок человечка в больших наушниках, удивительно похожего на отражение в зеркале, которое Федя видит несколько раз в день. Андрей открывает рот, чтобы что-то объяснить. Подъезжает такси. В среду концерт задерживают на двадцать минут, а в четверг на два часа, и Влад косо пялится в телефон весь вечер, занимаясь возвращением денег за билеты. В их следующие выходные никто не хочет проводить время вместе. В воскресенье они не разговаривают вовсе.

***

Федя проводит день, убеждая себя, что торчащая из пальца черная палочка всего лишь заусеница. Смотрит на свои руки: чуть дрожат от постоянного стресса -— и вот оно. На подушечке большого пальца правой руки виднеется мельчайшая чёрная палочка, почти точка. Тонкая и жёсткая, торчит ровно из центра, как будто кто-то специально её воткнул. Он медленно моргает, а потом ещё раз и ещё. Наверное, такое бывает. Иногда заусеница зудит, скорее неприятно, чем больно, и от неё странно пахнет чем-то сладковато-кислым, но если не подносить руку к носу, то и не заметно. Вот только заражения не хватало в это и так непростое время, и если Федя узнает, что Андрей притащил на себе каких-то паразитов и передал воздушно-капельным, пока они вынужденно делили тесное пространство гостиничных номеров, прости Господи, точно задушит. С утра готовит себе простенький завтрак и всё это время держит палец на виду, будто боится, что если спрячет, то палочка вырастет. Щипает её ногтем указательного: не отрывается. Только чуть-чуть гнётся, как живая. Точно заусеница, мало ли он шаркал по дереву последнее время, дрова не руби, а у Андрея вот руки всегда в них, на всех пальцах даже, он их потому и грызет до крови. На солнце кажется, что черная точка блестит, словно покрытая хитиновым панцирем. Если пытаться откусить, зубы скользят по коже, слишком толстые, чтобы ухватиться, и только внутри что-то тихо хрустит — не больно, а так, как будто где-то глубоко в суставе кто-то переступил с ноги на ногу. Федя отдёргивает руку. игнорируя стучащее в висках сердце. Ночь проводит в мыслях, что следующим днем разгребет чемоданы, найдёт ножницы или щипчики, и точно избавится от переоцененной проблемы. Но проснувшись утром после беспокойного сна, Федя обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое. Лежа на тонкой спине, ему всё было как-то неудобно, он видел, стоило ему приподнять голову, свое худое сегментированное тельце, покрытое на вид хрупкими чешуйками, на верхушке которого еле держалось готовое вот-вот окончательно сползти одеяло. Его широкие нежные крылья раскинулись на всю комнату, как плёнка, которой прикрывают мебель в отъездах, чтобы не скапливалась пыль. Впрочем, и пыльцы на них не было, сплошной бесполезный балласт. Потом он просыпается ещё раз.

***

Семейный вечер Фединого друга, устроенный на загородной даче подразумевал шашлыки, пиво, купание в речке и стандарное знакомство парочек. — Это Андрей, мой… — за три слова голос с уверенного переходит в до обиды нерешительный, — моя головная боль и сокровище. — На помойке познакомились.

***

Так что конечно они не могут просто перестать общаться вовсе, если до этого жили с одним гардеробом на двоих, делили не то что квартплату, а в целом всё от кровати до запасов макарон, и на жизнь зарабатывали тоже одним делом, к сожалению, буквально, и друзья у них тоже были общие. Может быть, было правильнее пойти к психологу и сепарироваться, но вот Андрей в стельку пьяный жмется бедром к бедру под громкий смех компании, и это никого не смущает. Федю, ничуть не трезвее, этот факт не заботит тоже. От Андрея очень знакомый запах, всегда один и тот же: остатки дыма химозных вишневых сигарет и стойкий одеколон, типичный мужской, Федя так и не запомнил бренд, в зависимости от места добивает или потом, или едой, или как сейчас чистым спиртом. Это как-то привычно, как-то по-родному, когда в приступе жестикуляции, Андреевы руки слегка бьют по всему, что попадается, когда его волосы щекотят щеку, когда они наваливаются друг на друга, когда достаточно одного только присутствия, чтобы чувствовать «дом». Только дом этот давно сгорел и возвращаться на пепелище весьма болезненно. — Я отойду, — бросает Федя в стол, выбираясь в сторону балкона, чувствуя на себе только один взгляд. На балконе холодно, это февраль или март, после окончания тура нет смысла следить за датами. Он ждёт, что кто-то скоро выйдет, так и случается. Андрей молча предлагает достать сигарету из открытой пачки, там их ровно две, и последняя перевернута. — Я вообще-то бросаю, поэтому свои не взял. — Ага. Федя принимает предложение, и пока Андрей молча стреляет взглядом, вытянув по швам руки, находит в заднем кармане связку ключей с парой брелков, среди которых открывашка для бутылок, маленькая фигурка человека в наушниках, и зажигалкой. В ночной воздух устремляются две тонкие струйки. Андрей, наверное, был идиотом, если по наивности верил, что что-то в этом мире значит, что занимает в Федином мире главную роль, что его не держат за удобную куклу, которую можно схватить за туловище и играть как захочется, строить любую личность по собственному настроению, вообразить её рок-звездой или миллионером, или прилежным учеником церковной школы, или опустившимся на дно никем, ошибкой прошлого. И если бы. и если — …и если бы всё можно было вернуть, ты бы? — Никогда тебя не любил, повторил всё с самого начала точь-в-точь. Федя иногда вспоминает, как открыл диалог с незнакомцем и сразу решил, что тот придурок, но как судьба нарисовала, заинтересовался. Иногда думает, что должен был проигнорировать, закинуть в черный список и забыть. Иногда думает, что поступи он так, никогда не знай Андрея, засела бы у него в животе вместо стайки бабочек, зияющая пустота и сожрала сама себя. Федя вовсе не жалеет, ни об одном своём решении не жалеет, и он надеется, что Андрей тоже, но больше ничего не говорит. Они возвращаются на вечеринку вдвоем, едва ли под руку, потому что шатает их из стороны в сторону знатно. Кто-то мешает ирландский сламмер, Федя выпивает его залпом под аплодисменты прямо над ухом — это, конечно, Андрей. Вокруг все плывет, комната вращается чертовым колесом, в нос ударяет кислота. Не Андрей, — он остаётся веселиться, — но кто-то тащит его к туалету проблеваться и ошеломленно ругается, когда Федю рвет массой черной желеобразной гнили. Когда он остаётся один и опускает плохо осмысленный взгляд в дыру унитаза, видит, как на поверхности воды вперемешку с рвотой плавают ужасного вида крылышки, кажется, раньше они принадлежали очень красивым бабочкам, но сейчас это только обрывки и клочки, словно уже долгое время разлагающиеся у него в желудке. Федя думает, что пить надо было точно меньше, но завтра он снова будет в норме, завтра можно отлежаться с похмельем у себя на приятно-холодной односпальной кровати, и завтра не придется ни с кем говорить, и Андрея он увидит в следующий раз еще не скоро, только по работе. Но говоря о их затянувшейся драме?

Наверное, это конец.