Души его творения.

Большие столы мастерской Феанора были завалены пергаментами, испещрёнными точнейшими линиями и сложнейшими чертежами. Но это были не планы дворцов или мостов — это был проект нового ларца для величайшего его творения. Прошло два месяца с того дня, как он явил миру Сильмариллы, и с тех пор его не оставляла мысль, что ни один существующий материал, даже самый прочный, не достоин вмещать в себя его творение. Воздух в помещении был напоён запахом древесной смолы, металла и пергамента. Лучи Лаурелина, пробивавшиеся через ажурное окно, пылили золотом в неподвижном воздухе. Феанор, погружённый в работу, с пером в руке, был погружён работой. Краем глаза он уловил нечто необычное. Свет трёх драгоценных камней, что покоились на бархатной подушке на отдельном столе, начал меняться. Ровное, вечное сияние сменилось едва уловимой, но отчётливой пульсацией. Оно то усиливалось, то затихало, словно в такт неведомому ритму. Феанор отложил перо, его острый ум, всегда жаждавший нового, мгновенно переключился на эту странную аномалию. Он подошёл к столу и, затаив дыхание, взял в ладони один из Сильмариллов — тот, что пульсировал ярче. Камень был… тёплым. Не просто лишённым привычной прохлады самоцвета, а по-настоящему тёплым, почти горячим. Такого не было никогда. Феанор с растущим изумлением поворачивал его, всматриваясь в бесконечные грани. Внутри, в самом сердце света, словно что-то двигалось. И тогда свет вспыхнул с такой силой, что Феанору, пришлось прищуриться. Он был ослепительно ярок, собран в плотный, почти живой поток. И из самого сердца камня, словно слеза, на перстень его пальцев, а затем и на полированный мрамор пола упала первая капля чистого, сконцентрированного света. Она звонко ударилась о камень, не рассыпавшись, а оставшись сверкающей жемчужиной. Сердце Феанора сжалось. Он не понимал. Два других Сильмарилла на подушке ответили своим собратьям: их сияние также заструилось, изливаясь тонкими, светящимися ручьями, которые стекали вниз, сливаясь в одну сияющую лужицу на полу. Лужица колыхалась, пульсировала, будто живая , но сделанная из звёздного света. Камень в его руке раскалился. Боль, острая и неожиданная, пронзила ладонь, и он инстинктивно дёрнул рукой и розжал пальцы. Сильмарилл упал в эту образовавшуюся световую топию. Тишину разорвал не звук, а волна ослепительной вспышки, заставившая Феанора отшатнуться и закрыть глаза. Когда зрение вернулось, он увидел, что световая масса начала шевелится сильнее, формируя очертания. Три силуэта. Три изящных, хрупких тела. Свет Сильмариллов медленно угасал, вливаясь в эти новые формы, пока не стих окончательно. На полу, среди разбросанных чертежей и инструментов, лежали три девы. Не шевелились и не дышали. Они были прекрасны так, как может быть прекрасно лишь самое чистое творение. Их кожа была подобна белому мрамору, сияющему изнутри мягким свечением. Длинные перламутровые волосы, рассыпавшиеся по полу.Длинные, белёсые ресницы едва заметно дрожали. Они были одеты в простые одеяния из струящегося света, который медленно угасал, оставляя после себя тончайшую ткань, неведомую в Средиземье. Феанор стоял, не в силах пошевелиться или издать звук. До него медленно доходило осознание, Из Сильмариллов вышли души. Те самые частицы света Валар. Они обрели форму, нашли выход, воплотились. Сильмариллы что лежали на подушке и один на полу, всё так же сияли, но теперь их свет был стабилен и спокоен — это были просто прекрасные, уникальные камни. Жизнь, что таилась в них, теперь лежала перед ним. Он медленно опустился на колени, не в силах отвести взгляд от этого чуда. Рождённые не из плоти, но из духа, огня и света. «Неужели…— прошептали его губы, и голос прозвучал тихим шопотом. — Неужели это дар самого Эру?»