Проклятый таймер

      — Давай я принесу тебе сердце на блюде?       — Заткнись, Джинкс, заткнись! — шипит Экко, до кровяных полулуний сжимая своё предплечье. Джинкс усмехается. Ей, блин, весело. По-печальному весело. Она трёт глаза изо всех сил и откидывается назад, опирается о стену накрышной пристройки. Экко через плечо за ней подглядывает, смотрит на длинный шрам от ожога, а затем переводит взгляд на тикающий под своей кожей таймер, испещрённый мелкими белесоватыми линиями. Три часа из трёх лет, что было отведено. Экко всё ещё хочет придумать, как их спасти.       Соулмейты — херня собачья, сказал их создатель, которому явно насолил Амур в своё время. Потому что имя и цифры под ним означают того, кого ты должен убить, и за какое время. Экко свято верил, что судьба над ними сжалится, но не фортаруло. В злосчастный день именно имя лучшей подруги он увидел на запястье. Удивительным это не было, так что вместо опустошения он почувствовал злость, пульсирующую вместе с артерией под пальцами. Три года. Три года им давалось на то, чтобы решить собственную судьбу, и они их почти растратили.       Выжившие взрослые зачастую как можно дольше ограждают детей от истинного предназначения соулмейтов: пишут книжки про великую любовь, поют песни про первый взгляд и совместную смерть от старости. Затем — про трудности, врагов-любовников, сложный выбор между миром и одним человеком. Постепенно от романтических сказок приводят их к антиутопиям и драмам с разбитыми вручную сердцами, только чтобы при выпуске из школы рассказать правду: соулмейты бывают. Но один из них должен умереть.       Экко и Джинкс, подозревающие что-то такое с седьмого класса, лишь переглянулись с мрачным всезнанием. До восемнадцатилетия им оставалось ещё пару месяцев, успели бы спокойно выпускной отгулять, но перспективы не радовали.       — Ну давай, весело же будет, — настаивает Джинкс и пихает сложенным коленом в плечо. — Три часа всего лишь осталось, даже меньше, хоть с пользой их проведём.       — Ни за что, — по слогам чеканит Экко, присоединяясь к Джинкс в подпирании стены спиной и созерцанием ярко-красного в свете заката города. Воздух застыл, провожая день, и готовился встречать ночной ураган.       — Иначе оба умрём, — Джинкс слегка ёжится — футболке, бриджах и ботинках до колена холодно даже летними вечерами — и Экко почти говорит, что предупреждал, но вместо этого чихает. Сам одет не сильно теплее.       — Мы не знаем наверняка.       Джинкс фыркает. Половина стаи голубей взлетает со своего места и несётся прочь, бросая пятнистые рваные тени. Экко думает, что можно сделать. Что ещё можно сделать: клиническая смерть не помогла, попытка вырезать или выжечь кожу с именем и цифрами тоже, а ампутировать конечность никто из них не решался. Джинкс руки нужны для тренировки мелкой моторики, чертежей и крепких объятий, Экко — для удержания равновесия, стройки и ношения двух кофе вместо одного. Они друг друга любят, но не настолько, чтобы отрубить руку, говорит как-то Джинкс. Экко парирует: как раз настолько, чтобы не вредить необратимо без гарантии успеха. Регенеративная медицина у них, конечно, развита, но отращивать новые конечности ещё не научилась.       — Подружка Вай так и сделала, — ворчит Джинкс, роняя голову Экко на плечо. Всегда так делает, когда устала. Думается, на этот раз — от дебатов, которые длятся уже целых три месяца.       — И ты помнишь её состояние после этого.       Вай до сих пор, наверное, в себя не пришла — пьёт и дерётся, дерётся и пьёт, выходит на любой ринг, лишь бы поколотить кого-то (или чтобы поколотили её), и иногда после пьянки не может проснуться по несколько часов, хоть нарколога вызывай. Последнее время ей легче, но забыть прошлое невозможно. А прошёл уже год.       Экко не желает такого Джинкс, и тем более не может себе представить, как сам будет справляться без неё, без спонтанных предложений и мечтаний уровня изобретения нового Хэкстека. Всё же он пошёл не учиться, а сразу работать ради этого — ради того, чтобы всю жизнь (а рассчитывал он прожить долгую, поскольку надеялся с проклятием таймера справиться) её сопровождать.       — Ну, для неё это было неожиданно, — оправдывает Джинкс. — Её просто опередили. А тебе я предлагаю уже месяц.       — Это не значит, что я соглашусь.       — Да, но и не будешь так долго ныть! — она вскидывает голову и хмурится, глядя на него.       — Я надеюсь, что в целом ныть не придётся, — парирует Экко.       — Сразу найдёшь мне замену, м? — хитро-грустно усмехается Джинкс.       — Нет, думаю, о замене нужно будет беспокоиться тебе, — он серьёзен, как никогда. Два с небольшим часа. Умирать обоим незачем, а раз нужно выбрать, пусть лучше он умрёт. От него пользы обществу никакой, на его рабочее место в любой момент можно нового человека найти, для этого образование не нужно. А у Джинкс впереди дипломный год и два года магистратуры, если захочет, и её специальность мало кого привлекает, хотя очень важна.       — С какой это стати? На том свете она не нужна.       — Да не окажешься ты на том свете, — раздражённо бросает Экко. Джинкс ободряющее кладёт ладонь ему на плечо, заставляя чуть-чуть расслабиться, оттаять, стать котом на пару секунд, раствориться в молниеносном «сейчас». В лёгком блеске глаз, в твёрдости пальцев, привыкших держать грифель по несколько часов подряд, в знакомом с детства подъёме уголка губ.       Было бы проще, если бы они друг друга ненавидели или хотя бы не знали. Или знали минимально. Проходили бы мимо каждый божий день, болтая с друзьями, пересекались бы на некоторых мероприятиях, но совершенно не интересовались ни именем, ни мечтами и целями, ни личностью. Они бы всё завершили ещё в первую неделю совершеннолетия. Наверное. Экко всё равно вряд ли бы смог, но Джинкс бы точно не сомневалась. Один чёткий удар обеспечил бы ей долгую жизнь. И сейчас может — но сейчас пришлось бы элиминировать лучшего друга детства, собственного парня. Шутка ли — три года до смерти. Попробовать всё хочется, чтобы не жалеть об упущенном.       Экко кладёт свою ладонь поверх её, чуть сжимает. Вовремя, потому что, судя по позе и беглому взгляду на край крыши, Джинкс собиралась сигать вниз головой. Передумывает. А может, ждёт лучшего шанса.       — Даже не думай, — говорит Экко. Хочется строго, сурово, пригвождающе, словно предупреждение декана или начальника стройки. Получается слишком тихо и отчаянно. Умоляюще. Экко взаправду без неё не сможет, у него весь смысл последних трёх лет — найти способ сохранить жизнь обоим, и вот он проваливается по всем пунктам, и ни один знакомый не приводит пример, когда соулмейты этого проклятия смогли избежать. И весь смысл последнего месяца — отговорить Джинкс жертвовать собой, потому что без Экко мир сможет обойтись, а без неё нет. У Экко ни родственников, ни нуждающихся в нём людей, у Джинкс — Вай как минимум, как максимум — целая орава беспризорников, которым необходим новый приют, и Джейс, которому пора уже утереть нос своими изобретениями.       — Поздно, — говорит Джинкс, не снижая голос, чтобы холодеющая бетонная крыша отфутболила её слова подальше. — Уже давно думаю.       — Я про прыжок вниз.       — Я тоже.       Экко на всякий случай сжимает её ладонь сильнее и не отпускает. Джинкс несколько секунд сверлит его взглядом, прежде чем вырваться и поскользить к краю. Экко бросается за ней. Лет пять-шесть назад они ходили на супергеройские фильмы вместо уроков и печалились из-за смерти главных героев, которые жертвовали своим будущим и дрались с лучшим другом за право умереть, потому что иначе других не спасти. Кто бы мог подумать, что фильмы станут для них пророческими.       Джинкс дерётся грязно, как и подобает девчонке с улиц, но Экко её приёмы знает. Вместе всё-таки бегали от патрулей, играли, учились у Вай и выживали в жестоком бизнесе перепродажи металлолома. В высшем обществе это были бы танцы, в их — обмен аккуратными, не смертельными ударами, которые заставят затормозить, согнуться пополам и принять поражение. Потом уже переходят к укусам, царапинам и другим приёмам, которые могут ввести в ступор или заставить отвлечься на боль. Экко не следит за ними — только за Джинкс, за её взглядом, за эмоциями в нём и за тем, насколько близко она к краю. Уводит её всеми силами, пока она стремится к обрыву, и словно маятник они вдвоём отсчитывают ещё полчаса. Остаётся полтора часа на совместное времяпрепровождение, и ни одному не хочется его тратить на драку друг с другом. Единственную, но самую главную. Экко её ловит, руки-ноги фиксирует и тяжело дышит. Не от того, что запыхался. От навязчивых мыслей о том, что Джинкс за ним последует в случае смерти.       — Ну зачем ты так? — спрашивает он дрожащим голосом.       — А ты? — отвечает Джинкс. Сама сталь держащих высотки свай. Экко колеблется, чем даёт Джинкс преимущество. У неё ни одного лишнего движения — вырывается, заламывает руки, валит на крышу. Сидит сверху, раз нет возможности связать. — Я уже всё решила.       — Мне твоё решение не нравится, — скидывает, но поймать не успевает: Джинкс отпрыгивает назад, оставаясь дальше от края. Послезакатный ветер набирает силу, город почти закончил включать электрический свет. — Почему бы и правда просто не подождать конец таймера?       — Рисковать не хочу.       — Ты-то? — Экко смеётся. По спине пробегает холод. Он отчаянно пытается отдалить момент неизбежного, хватается за любую соломинку, лишь бы подольше слушать её голос, подольше её видеть, подольше рядом быть. Джинкс выпрямляется, делает пару шагов навстречу. Экко готовится снова её ловить. — Мы всю жизнь рисковали.       — Потому что знали, что умрём в назначенное время, — говорит Джинкс, гипнотизируя. Потом вытягивает руку. — Вот в это.       Экко на провокацию не ведётся.       — Один из нас умрёт.       — А если не выберем — оба.       — Я выбрал.       — Мне твой выбор не нравится, — шипит Джинкс, повторяя его недавнюю интонацию. Час. Никогда ещё время так быстро не неслось.       Они снова сцепляются, чуть более решительно, чуть более отчаянно, чуть более грубо. Стараются, по крайней мере. Долго притворяться не могут — плавятся друг о друга, словно металл об угли, и гнутся, заставляют прилипнуть к себе — ха-ха — намертво, принять нужную форму. И снова сидят на крыше, держатся друг за друга, опираясь о стену накрышной пристройки, дышат в унисон. Расслабляются на пару мгновений, чтобы отдышаться. Обмякают в последних в чьей-то из их жизни объятий. И опять. Почти как на выпускном, только там их сопровождает счастливое неведение имени соулмейта, радость от окончания школы, лёгкость собственных стремлений, ожидание свободного, полного лишь желаемых событий лета, а здесь — близость рубящей головы косы, тяжесть планов на жизнь, которые не осуществятся, и кандалы собственного упрямства. Экко думает, что врукопашную Джинкс его никогда не одолеет — слишком хрупкая, сравнительно слабая. Экко опять отступает скорее невольно, стараясь не навредить, и даёт Джинкс свободу действовать так, как она хочет. Джинкс в благодарность его целует. Выбивая тем самым из колеи, долго, жадно, в последний раз. И улетает. Выворачивается из рук, смеётся над «глупым коротышкой», поднимается к своим небесным журавлям, сворачивая шею приковывающей к земле синице.       До конца таймера тридцать минут, но он застывает на этой цифре, как Экко — во времени. Джинкс умирает быстро, одиноко — никто мёртвому телу на улице не удивляется, не уделяет внимание и идёт дальше. Экко существует лишь по инерции, не находя в себе смелости шагнуть в пропасть, и умирает весь следующий год, медленно выцветая. И каждую ночь видит Джинкс, её улыбку, озорной блеск и несгибаемую решимость, которая позволила Экко остаться в живых. И каждую ночь, кажется, всё легче смиряется с тем, что жить ему теперь приходится за двоих, и ему бы ненавидеть себя за это смирение, но он отчего-то не может. Возможно, виной тому Джинкс, которая изо сна в сон кочует, зовёт в невиданные края на несколько часов и раз за разом устраивает незабываемые приключения. А возможно, всё дело в найденном заново смысле жизни в честь Джинкс же.