Проклятый таймер

      Представляешь, Экко, а я, оказывается, и вправду к тебе навеки привязана, — произносит и одновременно не произносит Джинкс, когда падает, и когда поднимается к небу, мерцая призрачным светом, и когда находит замеревшего в мгновении Экко, не способного спуститься к её трупу, который уже убирают дворники, ворча, мол, можно ж было стрельнуться и завещать свои органы человечеству. — А я и не знала, что не умру.       Когда они давно-давно, в далёкие четырнадцать лет начинают подозревать взрослых во лжи, а Вай ещё сама крохотная и не знающая — когда первые трещины появляются в несокрушимой вере в хорошее, Джинкс зло рвёт книжку и заявляет, что лучше бы ей быть той самой «дефектной» без надписи на запястье. Экко тогда ещё удивляется, говорит: «их же ненавидят, я не хочу, чтобы тебя все ненавидели». А Джинкс ему: «ну как же «все» — ты же не будешь» и смеётся, крепко-крепко обвивает руками, шутя наполовину: «а даже если и будешь — привяжусь навсегда и не отстану». Экко смеётся тоже. Экко ещё два года только и делает, что смеётся, считая, что она несерьёзно. Ни про «в горе и в радости», ни про «до самой смерти». Но не уходит. Не бросает. Принимает до тех пор, пока не становится понятно, что даже если Джинкс и шутит, то он — уже нет.       Знаешь, Экко, ты сейчас так жалко-жалко выглядишь, будто время остановилось, — говорит и одновременно не говорит Джинкс, пытаясь ткнуть пальцем Экко в лоб, как обычно делает, если он тормозит или засыпает в неподходящее время. Делала. Ночь уже наполовину закончилась, а он всё сидит и сидит на краю крыши, и Джинкс кажется, что не следует он за ней только из-за её же активных попыток Экко от края оттащить. Разумеется, не выходит, но призрачные тычки, толчки и растягивание позволяют думать, что всё получается.       Экко досиживает почти до утра. Рассвет без неё встретить не смеет — идёт к лестнице, открывает-закрывает дверь, приземляется на ступеньки и смотрит в стену напротив. Джинкс делает вид, что его поднимает и толкает сделать ещё шаг. Раз уж он упустил возможность увидеть безоблачный рассвет — Джинкс бы всё отдала, чтобы повторить их первую свободную от стресса июльскую прогулку, когда город при них омылся белизной, затем светлым золотом, затем всеми цветами выкрученной на максимум яркости, но что ж поделать, после этого подобных ночей было немного, учитывая расписание, а друг без друга они зареклись смотреть на красоту мира — так вот, раз уж упустил, стоит идти спать и готовиться к смене. Или искать новую работу. Вдруг он, дурью башка, уволился, думая, будто переплюнет её в стремлении оставить соулмейта в живых?       Переплюнул бы, если бы не искал лазейку в правилах мира.       Блин, Экко, ну вспомни все слезливые истории и «останешься в сердце», — сетует вслух и одновременно молча Джинкс, когда проходит несколько недель, а всё, что делает Экко — работает, убиваясь физическим тяжелым трудом, и ест не до конца размороженную еду, потому что с утра вытащить он не может, иначе пропадёт, а от сна ещё больше откусывать время нельзя. — Давай. Я же должна остаться в памяти улыбчивым солнышком, а? — она улыбается широко-широко, шире уже некуда, пытается взять его лицо в руки и встряхнуть, чтобы не смел хандрить.       Быть вот так к другому человеку привязанным страшно — не как Джинкс, ей-то всё равно, она ничего другое уже не может делать, а как Экко. Быть привязанным настолько, что жизнь, полная возможностей и приключений, становится не нужной — может, именно поэтому необходима смерть соулмейта? Чтобы раздуплиться, наконец, и оторвать взгляд от «предназначенного судьбой» человека, взглянуть вокруг, найти свой собственный путь. Он сможет. У него столько идей всегда было, которые он не воплощал из-за грёбанного таймера, что до ста лет хватит. У Джинкс же — только две, и то они отпочковались от предложений Экко. Живой Джинкс бы просто зачахла рано или поздно. И неизвестно, что было бы хуже тогда.       Для Вай в том числе.       Вот, хоть на лице цвет появился, а то ходишь, как прокисшая курага, — беззвучно посмеивается Джинкс спустя полгода попыток до него достучаться с воспоминаниями о самом-самом — кажется, вспоминает её счастливую он значительно чаще, чем предсмертную. Ни на кого всё ещё не смотрит, но это ладно. Главное, что за ней не решил уйти. Джинкс бы его прибила на месте и заставила бы дух лезть обратно в физическую оболочку, просыпаться в руках умелых врачей.       Она не ощущает, что мертва, так, невидимкой стала, и всё, и это, наверное, не позволяет ей прочувствовать всю трагедию Экко. Джинкс всё-таки всегда рядом, и у неё мысли не возникает, будто она бы в его ситуации считала Экко навечно сгинувшим. Думала бы, что он с ней в виде полтергейста тусит, и болтала бы вслух, как, впрочем, всегда при начертании новых проектов делала. Разговаривала бы, делилась мнением. А он закрылся, замолчал, даже Вай ответить на звонки не может, боится, что сестрёнка его в лужу превратит. Или стыдиться того, что не настоял, не убедил, в живых остался — он с окончания школы ненавидел своё существование, считая, будто от этого Джинкс страдает, и не понимал, что без него она бы своё ненавидела. Джинкс просто думала: три года, за три года столько всего нужно попробовать, и хорошо, что есть рядом Экко для этого. Без него всё наполовину скучнее и бессмысленней было бы. Или на две половины.       Вот видишь, ничего сложного, — поддерживает Джинкс, когда он наконец прерывает круг смена-еда-сон и идёт сидеть в парке наслаждаться блестящей зимой. И когда говорит с друзьями — вернее, сначала когда их заводит, а потом вылезает из своей норы и идёт на мини-собрание на катке. Джинкс ему первые минуты помогает держать равновесие, а потом отпускает в свободное плавание, как гордая мама-утка. А потом думает: чёрт возьми, не имитирует ли он нормальную жизнедеятельность? По вечерам он всё сильнее кутается в одеяла, всё дольше лежит без сна, всё больше рассказывает Джинкс об и так увиденных ею событиях дня, и в этих рассказах столько вины чувствуется, будто он не имеет права.       Джинкс хмурится. Ждёт, когда он заснёт, и приходит сонным параличом, а затем на встревоженный податливый разум накидывает своё мнение, заключённое в простом «живи, иначе обижусь», а когда понимает всё удобство выдуманных миров — закатывает пирушку и играет в демиурга каждую ночь. Экко, возможно, понимает что-то. Таймер на руке, дрогнув, показывает двадцать девять минут, однако замечает это исключительно Джинкс в силу достаточного количества свободного времени. Замечает и радуется. Это значит, что Экко сделал небольшой шажок в будущее.       На этот раз умру со спокойной совестью, — делится Джинкс, расположившись на проводах с висящими на них кроссовками. Экко зашёл в магазин за продуктами, за свежими, имеющими срок годности меньше полугода, продуктами! Прогресс. Таймер медленно отсчитывает оставшиеся тридцать минут, размазанные на бог знает сколько времени, и Джинкс с придыханием ждёт окончания.       От ослабевшей тревоги за него — справляется всё-таки по чуть-чуть, следить так пристально уже не нужно, и можно глазеть по сторонам — Джинкс начинает чаще озираться и замечать астральную часть их мира. За большинством ходят призраки, бубнят, поют, ругают, пытаются бить или обнимать, толкают к пропасти или к новой надежде. И никто не отлепляется от своего — скорее всего, зачем иначе за ними летать — соулмейта. А вот меньшинство ходят и без таймера, и без призрака — видать, те самые счастливчики «дефектные». Либо дождавшиеся окончания отсчёта.       Джинкс тоже ждёт. Продолжает поддерживать, смотрит, как он постепенно смиряется благодаря окружающим и вспоминает свои идеи. Ну посвящает их памяти Джинкс, хорошо, однако людям становится лучше, и ему от этого лучше и легче, понимает, что жизнь не потеряна. И Джинкс от этого радостно: таймер ускоряется, оковы рвутся, засыпается легче. Она тешит себя мыслью о том, что отчасти это благодаря ей и её призрачному влиянию.       И второй раз она взаправду умирает без сожалений — и селится в выдуманных ею же мирах, в которые путешествует Экко каждую ночь, чтобы в любое безумное приключение всё равно ввязываться вместе.