Зачем придумали любовь?

Дашу, с ещё видимыми ему следами от слез, но уже заметно успокоившуюся, приглашает в гости Галя. Та, почти без уговоров соглашается, попросив Веника только о том, чтобы он передал девочкам подарки. Васильев отказывает. — Отдашь им сама, как только они будут готовы. После этих слов, оба тяжело вздыхают ещё и под пристальным, изучающим взглядом Гали, а потом расходятся по разным дверям. Едва он переступает порог, как на него тут же обрушивается вихрь из трёх маленьких, хрупких фигурок дочерей. — Папа! —Папочка! Арина, Лиза и Диана вцепляются в него так, будто он был единственным якорем в бушующем море их эмоций. Их ручонки обвивают его ноги, талию, лица утыкается в грубую ткань куртки. Он чувствует, как по его спине пробегают мурашки, а в горле встаёт плотный, горячий ком. Он опускается перед ними на корточки, чтобы быть с ними на одном уровне, и заключает всех троих в одно большое, крепкое объятие. — Она плакала, да..? — шепчет Ариша, запрокидывая к нему мокрое от слёз личико. Её глаза-блюдечки были полны недетской, неправильной вины. Веник не может солгать. Он лишь молча кивает, прижимая её маленькую головку к своему плечу. Его взгляд встретился с взглядом Дианы. Она смотрит на него исподлобья, её брови гневно сведены, но красное лицо и подрагивающим губы выдавали все. — Мы так и не смогли отойти от двери, — выдыхает она, и в её голосе звучит злость, направленная на саму себя. — Стояли и… — Диана резко отворачивается, сжимая кулачки. — Я думала, я не выдержу, — тихо, почти неслышно признается Лиза. — Я зла на неё, пап. Очень зла. Но… но мне и жалко её одновременно. Это так… неправильно и больно. — Девочки… — это единственное слово, которое может выжать из себя Васильев. Комок подступает к горлу такой тугой и горячий, что становится трудно дышать. Он прижимает их к себе крепче, чувствуя, как по его собственной спине бегут мурашки, а предательская влага застилает ему глаза. Нет, он не имеет права плакать. Не сейчас. Не при них. — Я понимаю, вам невероятно тяжело, — начинает он, и его голос прозвучал хрипло, но с той твёрдостью, которую он из последних сил вкладывает в каждое слово. — Вы имеете полное право злиться, обижаться, чувствовать всё, что чувствуете. Но… — он аккуратно отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть каждой в глаза, — поймите одно: мама любит вас. Ей тоже… невыносимо больно. Она пришла, потому что не могла больше без вас. Девочки молчат. Никто не поднимает на него глаз, но Веник чувствует, как его слова, словно семена, падают в разрыхлённую болью почву их сердец. Он снова притягивает их, гладя по спинам, по головкам, пытаясь своим прикосновением передать то, что было невыразимо словами. — Я не прошу вас сразу простить её. Это невозможно. Но… попробуйте хотя бы просто понять ее. Дать и ей и себе шанс. Иногда мы, взрослые, — осторожно подбирает Веник слова, — совершаем огромные, глупые ошибки, но это не отменяет любви. Мама не хотела ранить вас. Диана резко поднимает голову. Ее глаза сверкают гневными слезами. —Почему она тогда нас оставила? — слова звучат как выкрик, как обвинение, обращенное ко всему миру. — Если любила, как можно было уйти? А теперь прийти и.. и что? Надеятся, что всё будет как раньше? Веник не отводит взгляда. Он видит в её глазах целую бурю — упрямство, ярость, раненое доверие. Он протягивает руку и накрывает её сжатую в кулак ладонь своей. Диана пытается выдернуть руку, но тут же сдается под теплом его ладони. —Никто не думает, что всё будет как раньше, — тихо, но очень четко говорит он. — Жизнь уже изменилась. Но это не значит, что мама не заслуживает шанса попытаться всё исправить. Вы дали его мне, теперь он очень нужен ей. Дианин взгляд смягчился, уступив место лёгкой растерянности и глубокой задумчивости. Лиза кивает, соглашаясь, а Арина, наблюдая за сестрами, тихо, в полной тишине, признается: —А я… я всё равно рада, что мама вернулась… — А я нет! — Из комнаты,натягивая на ходу свитер, выскакивает Соня. Её лицо искажено гневом и обидой. За ней пулей вылетает Саня, пытаясь её удержать. — Пап, я правда хотела оставаться спокойной! — голос Сони срывался на крик. — Но не получилось! От её вида мне стало только хуже! — Сонь, — Веник поднялся, пытаясь мягко взять дочь за руку. — Я понимаю твои чувства, но… — Нет, не понимаешь! — она резко дёргается, вырывая руку. Её глаза блеснули от непролитых слёз. — Иначе ты пришёл бы к нам сразу, а не сидел с ней там! И, не дав ему сказать ни слова, она резко развернулась и выскивая на лестничную площадку. — Не волнуйтесь, Вениамин Викторович, я буду с ней, — уверенно заверяет Саня, уже стоя в дверном проёме. Её взгляд серьёзный и понимающий. — Но лучше сейчас за ней не бежать. Дайте ей остыть.

***

Даша

Васильева почему-то и подумать не могла, что сестра живёт так близко к Венику и девочкам. В голове почему-то всегда складывалась картина наоборот — что после свадьбы переехал бы муж Гали, а не она сама. И уж тем более , он бы не жил напротив них. Но реальность оказалась совсем иной. Квартира встречает уютным теплом и запахом тушёных овощей. Из кухни слышится голос: — Галюнь, привет, как прошел день? Мы… — мужчина, вышедший из кухни с полотенцем в руках, осекся, подняв голову и увидев ее. — Оу, — будто смутился он, и Даша с удивлением узнала в нем того самого человека, что стоял с Веником на улице в тот день, когда она впервые появилась после своего исчезновения. Именно он тогда предлагал «вызвать врача» горе-детективу, который следил за Веником по ее просьбе. — Привет… свояченица, получается, — он нервно засмеялся и замер, не зная, что делать дальше. — Даша, — нарушает возникшую неловкую паузу Галя, — это Боря, мой муж. А это Даша, — говорит она уже супругу, — но ты и так знаешь. — Да, — мужчина хотел что-то добавить, но тут из кухни вышла ещё одна незнакомая Даше женщина. — Здравствуйте, не знала, что будут гости, — поясняет незнакомка, вытирая руки о фартук. — Я приготовила ужин. Неловко было, что я просто так у вас живу, вот и решила хоть так отблагодарить. Но Борис, когда пришел, все равно вызвался помочь. — Спасибо, Мария, не стоило, — успокаивает Галина Сергеевна, уже проходя на кухню. Боря проходит за ней, а Даша так и остается переминаться с ноги на ногу на пороге, сжимая в руках пакеты с подарками для дочерей. Ее взгляд уткнулся в незнакомку. Та неловко улыбаться. — Меня Маша зовут. Галина Сергеевна очень помогла мне, так что я пытаюсь хоть чем-то быть полезной. — Она протянула руку для приветствия. А у Даши в голове, словно навязчивая мелодия, закручивается странная, почти параноидальная мысль. Парень, что так неумело следил за Веником, всегда только обменивался с ней информацией, но никогда не присылал фото. Следовательно, как выглядит Татьяна, в которой Веник нашёл ей замену, она не знала. «Что, если это и есть она? А имя назвала другое, потому что, в отличие от меня, прекрасно знает, как я выгляжу?» Предположение было идиотским, Даша понимает это и сама. Как минимум, называться чужим именем в таких обстоятельствах — это уже что-то на уровне конспирологии. Как максимум, Галя ни за что не стала бы селить у себя новую пассию ещё-не-бывшего мужа своей сестры, как бы хорошо к нему ни относилась. Даша была в этом уверена. И всё-таки эта глупость заставляет её «зависнуть», уставившись на протянутую руку. — Даша, — оказавшаяся рядом Галя мягко сжимает ее за локоть. — Все хорошо? — А? Да, — Даша наконец поднимает глаза на гостью сестры, механически пожимает ее руку в ответ. — Я… сестра Гали. — О, понятно, — тут же закивала женщина и поспешила обратиться уже к хозяйке дома. — А вы не знаете, Вениамин Викторович уже был у Платона сегодня? Этот вопрос поставил Дашу в еще больший тупик. Находясь здесь, в этом уютном гнездышке чужой жизни, она с болезненной остротой ощущает себя чужой, посторонней, не являющейся частью этого мира. Единственное, что она улавливает четко: эта девушка знакома с ее пока ещё супругом, но, вероятно, не настолько близко, раз не пойдет не задаст вопрос ему напрямую. Ответ сестры она просоушивает, уйдя в себя. Зато рядом оказывается Боря, который легонько, будто опасаясь ее спугнуть, ведет ее к столу. —Ты садись. Чай будешь или… — Он запинается, а Даша не может понять, хотел ли он пошутить или просто растерянно искал слова. —Чай, — резко прерывает она его, садясь на стул. Он засуетился у плиты, а Даша задумчиво изучает его спину. Он мало походил на всех тех мужчин, с кем Галя встречалась раньше. Более земной, простой. «Интересно, что их свело?» —Значит… — решается она заговорить, чтобы разрядить тишину, — ты Галин муж? —Да, — он усмехается, поворачиваясь с чашкой в руках. Теперь его голос звучит почти расслабленно. — Спасибо Диане и Лизе за это. — Он ставит перед ней дымящуюся чашку, и Даша не может скрыть удивления. Боря, видя ее выражение лица, поясняет. —Они нас познакомили. Даша кивает, но внутри все переворачивается. Раньше девочек не волновали отношения тетушек, роль сводниц их тем более не интересовала. «Или дело в том, что никого, кроме Маши, из нашего окружения раньше, в принципе мало интересовали отношения?» Мысль почему-то кажется ей горькой. —Так… вы с Веником друзья? — слово сорвалось с ее губ само собой. «Почему, почему из всех возможных вопросов я задала именно этот?» Боря садиться напротив, почесывает затылок. —Да… мы как-то сразу начали общаться. И с девочками я сразу подружился, — он обрывает себя на полуслове. — Прости, я… — Все в порядке, — глухо отзывается она. Больше они не произносят ни слова. Даша видит: муж сестры напряжен, будто даже и восе, говорить с ней ему не хочется. Васильева делает платок, стоящего перед ней напитка. Горячая жидкость почти обжигает губы, но холод что поселился внутри это не растапливает. В этот момент, на кухню входит Галя. —Мария решила еще раз наведаться в детдом. — сообщает она, наверное, больше мужу, чем сестре. —Не поздно? — с сомнением спрашивает Боря. Галя на это пожимает плечами. —А чего не сказала? Я бы отвёз, — почти вскакивает со стула супруг сестры. — Не хочу, чтобы ты уходил, — отвечает Галя, и ее голос в этот миг прозвучал так мягко, так по-домашнему, что Даша невольно поразилась. Такого тона сестры она не слышала никогда. — Но, — Галина Сергеевна переводит взгляд на Дашу, — я все-таки попрошу тебя сходить в магазин. Хочу блинов, а молока нет. Боря понимающе кидает взгляд на обеих женщин и, без лишних вопросов, покидает собственную квартиру. Воцаряется тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене. Две сестры остались одни за кухонным столом, не решаясь начать диалог. Даша машинально берёт печенье с тарелки, начиная бездумно ломать его на мелкие части, не в силах поднять глаза на Галину Сергеевну. «Они все здесь — свои. У них своя жизнь, свои заботы. А я как призрак из прошлого, который явился и всех напугал. И этот взгляд Бори... Он не злой. Он... растерянный. Как смотреть на сестру жены и по совместительству жену друга, которая бросила его и детей, а теперь вернулась? Сочувствовать? Осуждать? Лучше просто быстро сделать чай и сбежать». Мысли путаются, создавая в голове хаос. А под всем этим — гулкая, ноющая пустота после того, как за спиной, руками ее же дочерей захлопнулась дверь ее собственного дома. И вместе с тем, тихое, предательское тепло, как фантомная память о том, как Веник утешал ее. Оно было таким же неудобным и неуместным, как и она сама здесь. — Прости, я вам, наверное, помешала, — тихо начинает Галя, нарушая молчание. — Просто я подумала, что в таком... состоянии, тебе... Даша резко обрывает ее, глядя на крошки, оставленные ею на столе. —Нечему было мешать. — ее голос звучит резко, почти грубо. Она и сама удивляется этому тону. — Даш, я видела, как вы сидели. — кратко произносит сестра. «Видела. Конечно, видела. А что она там разглядела? Двух несчастных людей, разбитых жизнью?» —Как мы сидели? — Даша делает вид, что не понимает, наконец подняв на младшую вызывающий взгляд, надменно выгнув бровь. Она чувствовала, как защитная стена гнева возводится внутри нее. — Никто бы не прошел мимо плачущего человека. Особенно, если он сидит на твоей лестничной площадке. Это просто... человечность. — Одно дело — не пройти мимо, а другое — сесть рядом и начать успокаивать, — Галя качает головой, и в ее глазах читается не критика, а какая-то странная, несвойственная ей грусть. — В этот момент вы оба были слишком сконцентрированы на девочках, не готовые говорить о себе. Я прервала только поэтому. А так... — она делает неопределенный жест рукой. — Для этого суд и дает месяц на примирение сторон. Думаю, по его истечении вы все же помиритесь. Фраза звучит так уверенно, так буднично, что Дашу, будто оспаривает. —Не помиримся, — отрезает она тут же, слова выходят ледяными, острыми сосульками, стремящимися заморозить что-то внутри нее самой. — Назови мне хотя бы одну причину, почему нет? — Галя не спорит, а просто смотрит на нее с ненавязчивым, но упрямым любопытством. И тут Даша произносит то, что долго вынашивала в себе, во что пыталась заставить себя поверить. Слова, которые сейчас служат ей щитом. —У нас нет любви, Галя. — Васильева сжимает руки в замок на коленях, глядя куда-то мимо сестры. — Он с другой, а я… — пауза, слишком долгая. — Я просто его не люблю. Всё. Понимаешь? Всё! Даша произносит последние слова с надрывом, слышит дрожь — сама себе не верит. Упрямо повторяет. — Я не люблю Веника. «Не люблю. Не люблю. Не люблю…» Повторяет про себя, как заклинание, в надежде, что оно однажды станет правдой. Галя лишь смотрит на неё, не произнося ни слова и от этого взгляда Даше становится ещё тяжелее. Наконец сестра вздыхает, отпивая свой чай. — Хорошо. — тон в младшей такой, словно она не успокаивает. — Между вами совсем нет любви. — соглашается она, как бы подытоживая. — А что было сегодня на лестнице? Равнодушие? Ненависть? — Жалость! — выпалила Даша, но ее голос дрогнул. «Да, жалость. Его ко мне жалость. Жалость ко всей этой ситуации. Только жалость и ничего больше». — Жалость, — повторяет сестра задумчиво. — ты в этом уверена? Что если все, что ты говоришь — попытка отрицать реальность. Реальность в которой ты, как сама не своя возвращаешься после разговора в кафе в квартиру своего адвоката так, что сомнений не остаётся в том, что там что-то случилось. Реальность, в которой, вы сидите почти в обнимку на грязном полу в подъезде. Каждое слово бьет точно в цель. Даша чувствует, как ее защитная скорлупа трескается. Внутри поднимается паника. Она она резко отводит взгляд, встаёт из-за стола. —Ты ничего не понимаешь! — Её голос звучит отрывисто, почти оборонительно. — Он уже с другой! С этой... Таней! А я... я жила с Никитой! Какая уж тут любовь? Это всё кончено! Она почти кричит, пытаясь заглушить тот тихий, настойчивый голос внутри, который шептал: «А почему тогда его прикосновение было единственным, что имело смысл? Почему в его объятиях мир хоть на минуту перестал рушиться? Почему ты раз за разом вспоминаешь тот поцелуй?» Галя поднимается вслед, но не приближается. — Я просто хочу, чтобы ты перестала убегать от самой себя, — спокойно произносит она. — Я не убегаю! — взрывается Даша, и в тот же миг осознаёт, что сказала это слишком громко. Она стискивает пальцы до боли. — Я… я просто живу дальше. Вот и всё. Она хватает сумку, словно та, может ее как-то щащитить, и идёт к двери. Перед тем как выйти, останавливается на секунду, не оборачиваясь: — Ты вспоминаешь девятнадцатилетнюю Дашу, но я больше не она. Ты сказала, слушание, при лум раскладе, состоится в феврале? Значит, так и будет.

***

Соня

Соня бежит, не разбирая дороги. Ноги сами несут её вниз по лестничным пролетам, сквозь распахнутую подъездную дверь, на холодную, залитую тусклым вечерним светом улицу. Она бежит, пока в боку не закололо острой, сладковатой болью, и легкие не стали гореть огнем. Только тогда она остановливаеся, опершись ладонями о колени, и пытаясь отдышаться. Позади слышались быстрые, уверенные шаги Сани. —Сонь, стой! Спокойно! —Пошли куда-нибудь, — хрипло бросает она и, не глядя на подругу, начинает шагать прочь от дома. От того дома, где остались плачущие сёстры, растерянный отец и призрак матери, чьё появление всё перевернуло. Они доходят до пустынной детской площадки и уселись на холодные, обледеневшие качели. Соня раскачивается с лёгким скрипом, цепляя носком ботинка снег. Внутри у неё бушует буря, которую она не может усмирить. «Как она могла? Прийти вот так, с несчастными глазами, и ждать, что мы всё погладим?» Но за этим гневом, острым и обжигающим, пряталось другое, куда более страшное и непонятное чувство. Когда она увидела маму в дверном проёме, у неё на секунду перехватило дыхание. Не от злости. А от чего-то щемящего и давно забытого. От того, как пахли её духи, от вида родного лица. И в тот миг, прежде чем в мозгу вспыхнули обида и предательство, Соня почувствовала дикий, детский порыв — броситься к ней, как это сделала Арина. Обнять и спрятаться в её объятиях от всего этого кошмара. И именно этот порыв пугал и злил её больше всего. Потому что она-то знала. Знала, что то, что мама вернулась, не возвращало Соне и ее сестрам семью. Она знала — родители разводятся. Васильева отгоняла от себя эту мысль всю ночь и весь день, но это продолжало злить ее больше всего прочего. Мама вернулась, чтобы их семья перестала существовать окончательно. Официально, с подписями и Кирой ненужных бумаг. И этот холодный, взрослый расчёт казался Соне худшим предательством. Предательством со стороны обоих родителей. Предательством, что было хуже, чем уход из семьи или мачеха в доме, потому что, это все хоть и имело вес, но оставляло за собой надежду: когда-нибудь все вернётся на круги своя. — Ну и чё молчишь? — раздается рядом спокойный голос Сани. Она раскачивается на соседних качелях, уставившись куда-то в пространство перед собой. — Выкладывай, что там кипит-то. А то взорвёшься сейчас, как шарик. — Да ничего не кипит! — огрызается Соня, но голос её снова предательски дрогнул. — Просто бесит всё! — А конкретно то что? — подруга поворачивается к ней, её взгляд пронзительный и слишком умный для её лет. — То, что мама пришла? Или то, что она может опять уйти? Этот простой вопрос повисает в холодном воздухе. Соня замирает переставая раскачиваться. Все её крики, вся ярость разом ушли, обнажив голую, неприглядную правду. Саня попала в самую точку. Васильева злилась не потому, что мама вернулась. Она злилась именно потому, что та не вернулась по-настоящему. — Она… она ведь развода хочет, — выдыхает Соня, и голос её стал тихим и сломанным. — Понимаешь? Она пришла не чтобы остаться. А чтобы уйти по-человечески. Как будто такое возможно. Она сжимает холодные цепи качелей так, что пальцы белеют. Теперь слёзы текут не от ярости, а от горького, беспомощного понимания. — Если бы ты этого не знала.. отреагировала бы по-другому? — осторожно спрашивает Федотова. — Я бы отреагировала по-другому, если бы они с папой пришли в месте и сказали, что снова вместе. — почти выплюнула Васильева. — А если этого так и не произойдет? — Саня встаёт с качели и подходит к ней. — что если порознь им будет проще? — Не будет, Сань, я это вижу! — возражает Соня. — Ну тогда, — Федотова задумывается. — отпусти ситуацию, возможно, они и сами это скоро поймут. — А если не получится? — Сонин голос похоже окончательно сел. — Значит не получится. — подруга пожимает плечами. — Ты любишь и маму и папу, поэтому так переживаешь, это нормально. Я тоже переживала. Васильева поднимает на Саню глаза, обеспокоенно проговаривает. — Прости, я никогда не спрашивала тебя о маме.. твои родители.. развелись? — Нет, — Саня отводит глаза. — Они просто редко вместе, отдыхают отдельно друг от друга и им так здорово. Ребенком, наверное , мне было примерно как твоим средним сестрам, мне казалось, это плохо и семья рушится, но со временем их поняла. — Она улыбается. — Они оба много работаю, но когда находят время для друг друга, нет людей счастливые. Правда, их не оторвать друг от друга. Соня тепло обнимает подругу. — Спасибо, что мы так поговорили. — Да не за что, — весело отвечает Саня. — Хочешь, просто пойдем ко мне, включим дурацкий сериал и съедим ведро мороженого? — Вообще, я хотела пойти к Игорю, но, наверное, лучше сделаю это завтра. У него там родственники как никак, не готова с ними сидеть. — Позвони папе. — просит Саня. — он наверняка волнуется. Скажи переночуешь у меня. — А твой отец ? — Он любит гостей, особенно, если это кто-то из вашей семьи. — смеётся подруга.

***

Веник

Соня написала ему полчаса назад. «Со мной все хорошо, увидимся завтра. Сегодня переночую у Сани» Венику становится спокойнее, но он, всё-таки, через какое-то время звонит Федотову, просто на всякий случай, и только получив подтверждение, что Соня у них позволяет себе сгорбившись, устроится на диване , уронив голову в ладони. Давление, которое он держал в себе все это время, вырывается наружу волной изматывающей, тотальной усталости. Он чувствует себя так, будто его пропускают через мясорубку. Каждая клеточка тела ноет от перенапряжения. Мысли мечутся, цепляясь за обрывки сегодняшнего дня. Платон в больнице с пустым взглядом. Лечащий врач с ее серьезным лицом и предложением, которое звучит одновременно как безумие и как единственно верный путь. И… Даша. Даша, сидящая на полу в подъезде, такая маленькая и разбитая, какой он не видел ее никогда. Ее тело, безвольно прижавшаяся к нему, ее сломленные рыдания. Их руки, сплетённые вместе. Видеть ее страдающей невыносимо. Гораздо невыносимее, чем злиться на нее. В тот миг на лестнице нет ни ее вины, ни его обиды. Есть просто два израненных человека, которые больше всего на свете нуждаются в том, чтобы их кто-то подержал. И он не мог не сделать этого. Это так же естественно, как дышать. И этот ее вопрос, тихий, разбитый: «Зачем ты это делаешь?» И его собственный ответ, вырывающийся из самой глубины: «Мы всегда остаемся родными друг другу людьми». Он не лжет. Это правда, более фундаментальная, чем любовь или ненависть. Их связывают пятнадцать лет жизни, четыре дочери, бессонные ночи у детских кроваток, совместные победы и общие потери. Эта связь вплетена в саму ткань их существования. Разорвать ее — все равно что оторвать часть от самого себя. Веник поднимает голову и уставляетcя в темное окно, в котором отражается его собственное изможденное лицо. Он должен быть мостом. Хрупким, шатким, но мостом. Между гневом дочерей и раскаянием матери. Между своей собственной болью и той странной, неумирающей связью, что тянет его к Даше, вопреки всему. Это не подъемная ноша. Он чувствует ее тяжесть на своих плечах. Но скинуть ее не может. Потому что иначе, вполне возможно, все рухнет окончательно. Веник тяжело поднимается с дивана и идет на кухню. Он наливает в стакан воды и залпом выпивает. Вода холодная и безвкусная. Как и его нынешняя жизнь. Но в ней все еще есть смысл. Целых четыре маленьких смысла. Он гасит свет на кухне и идет проверять, спят ли девочки. Это — единственное действие, в правильности которого он не сомневается. Все остальное — туман, сквозь который ему предстоит идти на ощупь.

***

Даша

— Ну как? — Рита откладывает в сторону планшет и смотрит на Дашу внимательным, оценивающим взглядом адвоката. Ее взгляд сразу отмечает заплаканные глаза, осунувшееся лицо. — Рассказывай. Как все прошло? Даша вздыхает: уйти от Смирновой незамеченной не выйдет, хотя после разговора с сестрой очень хотелось. —Ужасно, — выдыхает она всё-таки. — Они… они просто выгнали меня. Соня… ты бы слышала, что она говорила. А младшие… Арина плакала, Диана кричала… — Она зажмуривается, пытаясь стереть жуткие картины из памяти. Рита хмурится. Она отодвигает чашку с кофе и складывает руки на столе. —Я так и думала. Нельзя было идти туда одной, без подготовки. Это была эмоциональная ловушка. — Она делает паузу, ее взгляд становится жестче. — Скажи честно, Даш. А он? Твой муженёк был там? Что он делал? — Он… он пришел позже, — глухо отвечает Даша, глядя в окно на темнеющее небо. — Когда я уже вышла. — И? — Рита не отступает. Васильева молчит. Как она может на это ответить, если даже про поцелуй в кафе Смирновой не рассказывала и не хочет? — Дашь, пойми, — девушка испытывающе, но с сожалением смотрит на нее. — Может, он сам их и настроил против тебя? Говорил что-то перед твоим приходом? Это классическая тактика — создать образ врага, чтобы сплотить детей вокруг себя. Слова Риты падают, как капли яда, проникшие в вены из ее собственных страхов. Но должного эффекта не следует. —Нет, — пытается она возразить. — Он… он не такой. — Все мужчины «такие», когда чувствуют себя уязвленными, — парирует Рита с холодной уверенностью профессионала, видавшего подобные ситуации десятки раз. — Но хорошо, не буду исключать, что он мог ненароком бросить фразу, показать своим видом… Дети все считывают. Особенно если он для них сейчас — главный оплот стабильности. Однако, всё-таки напомню, ему выгодно, чтобы ты выглядела плохой. — Рита, пожалуйста , перестань. — почти звенит голос Васильевой. — Возможно, у нас с ним все.. сложно, но он никогда не станет использовать девочек. Рита скрещивает руки на груди. — Так ты думаешь, но ты думала, и о том, что вы всегда будете вместе, и о том, что он никогда не будет с другой, а в итоге? — Рита! — Что он сделал Даша? — наступает Смирнова. — Мы.. — Васильева занялась. — мы встретились у лестницы, он пообещал, что поговорит с ними. — «Пообещал»? — собеседница словно вспыхнула. — А мог бы привести тебя обратно в квартиру и сказать, чтобы выслушали. Но этого не случилось. То есть, фактически, он потворствовал их поведению, — заключает Рита, и в ее голосе звучит почти удовлетворение от того, что картина складывается. — Я так и думала. Он использует детей как оружие. Это низко, но, увы, действенно. И тут в Даше что-то срывается. Вся боль, вся обида, все накопленное отчаяние вырываются наружу. Она резко вскакивает с кресла, ее руки сжимаются в кулаки. —Хватит! — ее голос звенит, как натянутая струна. — Хватит про него! Понимаешь? Он… он не… — Она не может подобрать слов. Перед глазами стоит его усталое лицо, его рука на ее плече. Не рука судьи, а рука… союзника по несчастью. — Ты его не знаешь! Да, мы изменились, но не настолько, чтобы разменной монетой становились наши дети! Рита замирает, удивленная такой резкой реакцией. Она видит не просто гнев, а отчаянную, почти животную защиту. Ее взгляд смягчается. Адвокат уступает место подруге. —Ладно, ладно, успокойся, — говорит она уже другим тоном, поднимаясь и делая шаг к Даше. — Прости. Я не хотела тебя растревожить. Я просто пытаюсь анализировать ситуацию со стороны. Вижу, что тебе больно. Даша тяжело дышит, отворачивается, чтобы скрыть новые, подступившие слезы. Эта вспышка ярости истощила ее последние силы. Рита осторожно кладет руку ей на плечо. —Слушай, — говорит она тихо. — Сидеть здесь и пережевывать случившееся — бесполезно. Только хуже себя накрутишь. Давай сделаем вот что. Завтра утром, перед школой, мы поедем туда. Я отвезу тебя. Ты попробуешь поговорить с девочками не в стенах той квартиры, не на его территории. На нейтральной. Может, так будет проще. Хоть с одной, хоть со всеми. Хоть на пять минут. Даша медленно поворачивается к ней. В ее глазах — пустота и слабая искра чего-то, что может быть похоже на надежду. Прямо сейчас этот план кажется единственным якорем в бушующем море ее отчаяния. Неважно, сработает ли он. Важно, что есть действие. Что можно не просто сидеть и ждать, когда боль разорвет ее изнутри. — Хорошо, — выдыхает она, и в этом слове — вся ее усталость и капитуляция. — Давай попробуем.

***

Диана

Диана молча завязывает шнурки, глядя, как отец с озабоченным лицом несет Лизе, которая с самого утра мучается с высокой температурой, градусник и стакан теплого молока. Воздух в прихожей густой, пропитанный запахом малинового варенья и тревогой. — С тобой всё в порядке? — отец на секунду останавливается перед выходом, его рука ложится на плечо Дианы. В его глазах усталое беспокойство. — Конечно, — бросает она, слишком быстро, слишком резко, и сразу же злится на себя. Она отворачивается, поправляя лямку рюкзака. — Мелкая! Мне долго тебя ждать? — кричит Васильева младшей. — Сейчас! — отзывается Арина. — Диан, — папа целует ее в щеку. — если вдруг.. тебе станет плохо, позвони, ладно? Васильева отводит взгляд. Это беспокойство ей совсем не нравится. — Я в порядке. — заверяет она как раз в тот момент, когда в прихожую с рюкзаком на перевес вбегает Арина. — А если за мелкую переживаешь, то не волнуйся, я справлюсь. — И всё-таки, звони. — просит папа прежде, чем девочки выходят на улицу. По дороге в школу Арина без умолку трещит, но Диана почти не слышит. Она механически держит сестру за руку, переходя дорогу, а в голове у нее крутятся обрывки вчерашнего: мамино лицо, искаженное болью, крик Сони, уставшие глаза папы. — Диан, а ты думаешь, мама вернётся к нам насовсем? Вопрос обжигает, как раскаленный утюг. Она сжимает руку сестры в варежке чуть сильнее. —Не знаю, — бурчит она, глядя себе в ноги. — Разве ты не хочешь, чтобы мама с папой помирились? — следует не менее сложный для Дианы вопрос. Внутри все клокочет. Хочется резко развернуться и отправить сестру дальше идти одну, только бы не слышать ее, такие болезненные, вопросы. Но Арина не виновата в том, что они задевают Диану за живое. К тому же сейчас, когда Лиза заболела, а Соня не ночевала дома, именно Диана была ответственной старшей сестрой, а потому она просто вздыхает. — Хочу, но сначала, нужно самим с ней помириться. Оставшийся путь они идут в тягостном молчании, но уже оказавшись на первом уроке Диана думает о том, что лучше бы оно, чем школьный хаус. День тянется мучительно долго. Учитель истории что-то говорит о войнах давно минувших дней, но Диана слышит только монотонный гул. Она смотрит в окно на серое небо. Думает о Лизе, которой, она надеяться , уже лучше. Думает о папе, который остался один с больной дочерью. И все время, как навязчивая мелодия, в голову лезет мысль о маме. Что она сейчас делает? Думает ли о них? Вспоминает ли, как всегда сидела с ними, когда они болели, готовила куриный бульон и читала вслух? На уроке математики нужно решать уравнения, но в голове Васильевой они отнюдь не математические. Мама+папа=семья. Мама+папа+большая ошибка=..? Мысли бурлят в голове, одна более другой и среди этой боли — светлая точка. Платон. Одно имя. Оно будто греет изнутри, как костёр в темноте. Когда думает о нём, становится легче дышать. На большой перемене она не идет в столовую. Она стоит в коридоре, у окна, прижав лоб к холодному стеклу. В кармане у нее лежит телефон. Можно написать папе, спросить про Лизу. Можно… Решение приходит внезапно и кажется единственно правильным. Диана разворачивается и почти бежит к выходу. Она не идет домой. Она выходит на улицу и ловит первую же маршрутку, следующую в сторону больницы. Сердце колотится где-то в горле. Это глупо, безответственно, ее сейчас везде будут искать. Но она не может сидеть в классе, когда Платон там один, а папа с Лизой — дома, а мама… мама запретная тема сейчас. В больнице пахнет тем же самым — антисептиком и манной кашей. Такая смесь заставляет сморщится, но Диана медленно идет по коридору, чувствуя себя чужой и потерянной. Она заглядывает в палату. Платон лежит, уставившись в потолок. Его нога, все также заключена гипс, но глаза тут же устремляются к ней, а на лице появляется растерянность. — Диана? — его голос тихий и хриплый. Одного ее имени из уст Платона достаточно, чтобы камень с души упал. Васильева заходит в палату, чувствуя, как дрожь в коленках сменяется облегчением. —Привет, — говорит она, подходя к кровати и неловко усаживаясь на стул. — Как… как нога? — Болит, — просто говорит он. Потом добавляет, глядя на её школьную форму: — Ты с уроков сбежала? — Будешь осуждать? — только и спрашивает Диана, чуть наклонив в голову. Платон смотрит на нее, и в его глазах мелькает что-то знакомое — та самая усталая мудрость, которая иногда появлялась у него и раньше. Он пожимает плечами, точнее, одним плечом, стараясь не шевелить поврежденной стороной. Диана опускает взгляд на свои руки, сжимающие ремень рюкзака. Ей хочется, чтобы он кричал, требовал ответов, злился. А он просто лежит, принимая ее побег как данность, и от этого ее собственная вина кажется еще огромнее. — Я… я хотела принести тебе чего-нибудь, но.. — Я понимаю. Все равно спасибо. — успокаивает друг и только сейчас Диана осознает, что голос его больше не слабый и пауз в речи почти нет. — Диан, что случилось? — С тобой? —Диана чувствует, как у нее перехватывает дыхание. — С тобой. — отвечает друг коротко, изучая ее лицо так, словно хочет что-то на нем прочесть. В голове вмиг прокручиваются обрывки фраз. Слова мамы: «Я вас люблю». Слова папы: «Дайте ей шанс». Слова Лизы: «Но мы не убегаем». И ее собственное: «Почему ты нас оставила?» Тишина в палате становится густой, давящей. Она не может ему соврать. Не ему. — Что бы ты сделал, — ей тяжело это спрашивать, но если скажет напрямую, может не выдержать, — если бы увидел свою маму? Он замирает. Его взгляд становится пристальным, острым. Он понимает, что вопрос не про абстрактную маму. — Я не знаю, — тихо говорит он. Пальцы его правой руки сжимают край простыни. Потом он медленно выдыхает. — Наверное… испугался бы. Потом… очень обрадовался. Потом снова испугался. А потом… я бы посмотрел на то, как она себя ведёт. — А если это больно? — вырывается у Дианы, и голос ее срывается. Она отворачивается, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам. — наша мама, Платон, она вернулась. Дальше рассказывает сбивчиво, быстро, глотая слова и слезы, глядя в стену, потому что смотреть на него сейчас невыносимо. Слышно, как он переводит дыхание. — Все хорошо, — утешает друг. — иди ближе. — говорит совсем тихо, то ли испугавшись собственного предложения, то ли смутившись его. Она делает неуверенный шаг к кровати. Он осторожно, движением, которое дается ему нелегко, отодвигает руку с капельницей, освобождая место на койке. Она опускается на край, стараясь не задеть его ногу. Сидит, сгорбившись, сжимая свои колени. Платон молча смотрит на ее профиль. Потом осторожно протягивает руку — не к ее лицу, а к ее руке, лежащей на колене. Его пальцы мягко ложатся поверх ее сжатых пальцев. Его прикосновение теплое, твердое и невероятно спокойное. Диана смотрит на его руку, покрывающую ее собственную. Это простое прикосновение делает то, чего не смогли сделать слова взрослых. Оно не обещает, что все будет хорошо. Оно просто говорит: «Я здесь. Ты не одна». Она медленно, очень медленно разжимает пальцы и переворачивает ладонь вверх, позволяя его пальцам сомкнуться с ее пальцами. Воздух в палате становится другим — густым, теплым, наполненным биением двух сердец, которые бьются в унисон, найдя в тихой больничной комнате то, чего так не хватало им обоим — понимание без условий и прикосновение, которое лечит лучше любого лекарства.

***

Соня

Она видит маму, как только выходит из школы. Она выглядит иначе, чем вчера — более собранной, но не менее хрупкой. В руках она сжимала сумку, пальцы ритмично постукивают по коже. Увидев Соню, она замирает, будто боясь спугнуть. — Соня, — тихо произносит она, сделав шаг вперед. — Можно поговорить? Прошу тебя. Игорь, с которым Васильева должна была отправится прямиком к его родителям, сжимает ее руку, предлагая поддержку. Соня кивает: коротко и сдержанно, давая понять, что готова слушать, но не более того.. — Я не буду оправдываться, — начинает мама. Голос ее дрожит хоть она и пыталась это скрыть, а взгляд начинает блуждать по ее лицу. — И не стану просить прощения снова. Я просто хочу, чтобы ты знала... Мне не все равно. Ни на тебя, ни на сестер. Я вас очень люблю и хочу, чтобы мы снова стали семьёй. Соня снова кивает, на сей раз подняв глаза к небу и поджав губы. — Семьёй... — она повторяет, и в ее тоне сквозит укор и раздражение, но она не в силах говорить без них. — Что в твоём понимании «стать семьёй снова», мама? — она делает ударение на слове «твоём», отчуждая его. Даша отводит глаза, ее пальцы белеют от напряжения, с которым она сжимает ремень сумки. —Я имею в виду... быть рядом. Участвовать в вашей жизни. Слышать, как прошел твой день. Знать, что у Лизы опять контрольная, а Арина нарисовала новую картину. Помогать вам... — она замолкает, словно понимая недостаточность этих слов. — А папа? — Соня вкладывает в этот вопрос всю свою боль и непонимание. — Где в этой новой «семье» место для папы? Ты хочешь быть рядом с нами, но без него? — Ей хочется кричать. — Я не согласна на такую семью. — отрезает Соня. Мама смотрит на нее, и в ее глазах — настоящая мука. Она нежно берет ее за руку, отстраняя от Игоря притягивает к себе, а Соня.. она не в силах сопротивляться. Потому что, несмотря ни на что, это ее мама. Та самая, что когда-то смеялась до слез, читая ей сказки на ночь, и знала, как именно нужно гладить ее по волосам, чтобы она заснула. Соня растворяется в этих объятьях на секунду, но опомнившись отстраняется. В этот момент к ним подходит незнакомая Васильевой, женщина. —Все в порядке? — спрашивает она маму, окидывая Соню изучающим взглядом. — Я Рита — подруга твоей мамы, в ты, наверное, Соня —мама много говорила о тебе. Соне хочется ответить колкостью, но в этот момент, откуда-то со двора школы, к ним подбегают «Прости Господи» — Васильева! — она отсекается увидев маму. — Васильевы, Прости Господи, — директриса явно удивлена увидеть бывшую ученицу, но, видимо вспомнив зачем подошла, спрашивает, повернувшись к Соне. — Я понимаю, у вас радость, но не мог бы твой отец предупреждать, когда кто-то из вас уходит раньше времени? — О чем вы? — внезапно спрашивает мамина подруга, не давая им обоим опомниться. — После второго урока Диану никто из учителей не видел. Я знаю, Лиза болеет, но о второй Васильевой мне ничего не говорили. Соня смотрит на мать и видит, как все личные обиды и претензии мгновенно стираются с ее лица, сменяясь одним-единственным, животным, материнским страхом. — то есть, она сбежала? — Та-ак, —тянет Рита, обращаясь к маме. — получается твой муж и за детьми уследить не может. — Послушайте, все не так! — горячо защищает отца Соня, чувствуя, как гнев закипает внутри нее. — Папа… В этот момент к ним прибегает Арина, словно вихрь, и без раздумий обнимает мать за талию, прижимаясь к ней. — Мамочка, ты всё-таки пришла! — радостно восклицает она, но, окинув взглядом напряженные лица присутствующих, тут же умолкает. Ее улыбка гаснет. — Что-то случилось? — Не переживай только, но Диана… — начинает мама, стараясь говорить как можно спокойнее, но голос выдает ее. — Она пропала. Арина замирает на секунду, потом ее взгляд переводится на Соню, и она смеется. — Сначала мы потеряли Лизу, потом тебя, а теперь Диану? Я что, следующая? — Мелкая! — тут же резко одергивает ее Соня, но Рита, кажется, уже сделала свои выводы. Ее лицо выражает холодное презрение ко всей этой «некомпетентности». — Я сейчас позвоню папе, — перебивает их Соня, доставая телефон. Ее пальцы слегка дрожат. — Но, мне кажется, я знаю, где она. Она быстрым движением набирает номер. Несколько секунд томительного ожидания, и она слышит голос отца. —Алло, пап, ты не… — она начинает и тут же замирает, слушая его ответ. Ее лицо постепенно расслабляется, напряжение сменяется облегчением и легким раздражением. — Я так и подумала, что она там. Сейчас скажу Таисии Кирилловне и… к вам! — Она бросает быстрый взгляд на мать. — Подожди, а Лиза? С прабабушкой? Супер! Пока! Она сбрасывает вызов и, выдохнув, обращается ко всем: —У Платона она. Как я и думала. Папа уже с ней. — Взгляд скользит по лицу матери — все еще бледному, с тенью былой паники. И она, почти не думая, выдыхает. —Поедешь с нами? — Пауза. — В больницу. Увидишь Диану. И… с Платоном познакомишься. Она произносит это не как приглашение, а скорее как констатацию. Без улыбки, без тепла. Но и без прежней ледяной стены. Это жест, рожденный из хаоса минувших минут — инстинктивное предложение разделить тревогу, которая только что объединила их, пусть и на мгновение. Даша замирает, словно не веря своим ушам. Ее глаза широко распахиваются, в них вспыхивает робкая, почти испуганная надежда. —Я… — она растерянно переводит взгляд на Риту. Та, услышав предложение Сони, тут же хмурится. Ее адвокатский ум уже оценивает риски. —Даша, я не уверена, что это хорошая идея, — говорит она быстро, понижая голос. — Там будет он. Ситуация может быть напряженной. Эмоционально нестабильной. — Я еду туда ради дочери, Рит, а не для того, чтобы встретиться с Веником. — Тогда я поеду с вами. — не унимается мамина знакомая, а у Сони нет сил возражать.

***

Веник

Он возвращается в палату. Диана все также сидит рядом с Платоном. — Не убегай так больше, или хотя бы звони сразу, я тогда предупрежу Таисию Кирилловну. — Это она звонила? — звучит дочь виновато. — Соня, — со вздохом произносит он. — очень волновалась и они с Ариной сейчас будут здесь. — Прости, — сокрушается Платон. — Это все из-за меня. — Нет, что ты, — успокаивает Веник. — все хорошо. Диана, успокоившись, сидит на краю кровати, пересказывая Платону какую-то смешную историю из школы. Веник, прислонившись к подоконнику, слушает их с усталой улыбкой. В этом хрупком спокойствии есть что-то целебное. Он только что связался с Людмилой Сергеевной, убедился, что с Лизой все в порядке, и теперь позволяет себе просто дышать. Дверь в палату приоткрывается. Первой заглядывает Соня, ее лицо напряжено. За ней — Арина, которая сразу устремляется к отцу. —Пап, все в порядке? Мы… Она не успевает договорить.В проеме появляется Даша. Веник замирает. Его взгляд встречается с ее взглядом — в нем та же растерянность и неуверенность. — Мама? — Диана оборачивается, и ее глаза округляются от удивления. На ее лице — целая буря: неловкость, что мама застала ее здесь, с Платоном, и смутная надежда. Платон молча наблюдает, его взгляд перебегает с одного взрослого на другого, улавливая напряжение. — Я… мы узнали, что Диана здесь, и… — начинает Даша, но ее перебивает новый голос. — Добрый день. — В палату уверенно входит незнакомка. — Вениамин Викторович, я полагаю? — говорит она, делая шаг вперед. — Не могли бы мы поговорить? — кивает она на дверь палаты. Васильев медленно кивает, уже догадываясь, кто перед ним. Даша остаётся с дочерьми, последнее, что Веник слышит, как Диана возражает ее присутствию, парируя тем, что это все ещё, палата Платона, но мальчик говорит, что не против и Диана сдается. — Маргарита, адвокат Дари. Мы немного… знакомы заочно. — официально представляется незнакомка, подтверждая его догадки, как только они выходят в коридор. Веник медленно выпрямляется. Его тело напрягается. — Рад знакомству, — говорит он Рите, и его голос звучит ровно, вежливо, но абсолютно непроницаемо. В нем нет ни капли радушия. Рита отвечает ему тонкой, холодной улыбкой. —Не могу сказать того же, — парирует она. — Обстоятельства, знаете ли, не самые приятные. Итак, — начинает Рита, скрестив руки на груди. — Давайте начнем с того, что сегодняшний инцидент с побегом вашей дочери из школы лишь подчеркивает общую нестабильность ситуации. Я и, я уверена, моя клиентка в первую очередь, глубоко обеспокоены вашей несостоятельностью относительно детей, ведь, как сказала ваша младшая дочь, подобный случай не первый. Веник чувствует, как гнев и беспомощность сжимают ему горло. Он готов бросить ей в ответ что-то острое, о её клиентке, которая сбежала, бросив всё, но в этот момент дверь в палату тихо открывается. — Риta, хватит. Голос Даши тихий, но твёрдый. Она выходит в коридор, её лицо бледно, под глазами – синяки от усталости, но взгляд ясный и решительный. Она мягко, но настойчиво касается руки адвоката, прерывая её. — Спасибо, что ты здесь, но… не сейчас. Не здесь. — Но.. — Это больница, Рит, пожалуйста. — Настаивает Даша и подруга оставляет их, предложив: — В таком случае, можем встретиться завтра, чтобы обсудить ваше заявление в суд и в присутствии Галины Сергеевны тоже. Васильевы смотрят, как девушка уходит, вероятно в сторону больничного автомата с кофе, а после не сговариваясь поворачиваются друг у другу. — Извини, — Даша опускает голову. — я думала поговорить с девочками у школы, она меня подвела, а потом.. — Я понял, — Веник сдал легонько ее плечо. — Все в порядке, когда-нибудь эта встреча должна была произойти. Между ними повисает тишина и только спустя, может, минуту после, Веник решается убрать свою руку с ее. — Как прошло сегодня? — Лучше, намного лучше. — Она пронзительно смотрит на него. — Спасибо, что правда поговорил с ними. — Веник выгибает бровь. — Диана сказала. — Я же тебе обещал. — говорит Васильев просто. Даша оборачивается на дверь оплаты, где все ещё находятся их дети. — А этот мальчик.. — не знает она как лучше спросить. — Друг Лизы с Дианой. Попал в аварию и частично потерял память. По выражению лица жены, Веник понимает, что, должно быть, она вспоминает об их прошлом. В подтверждение, она улыбнувшись краешком губ, спрашивает. — Как в мексиканских сериалах? Он смеётся в такт ей, кивая — почти. Снова повисает молчание. Веник пытается понять о чем думает Даша, но безрезультатно. — А где Лиза? — спрашивает она наконец. — С Антониной Семёновой, она заболела. — Наверное, перенервничала, — ее голос звучит сдавленно, с явной виной. — Дашь, ты не виновата, — спешит он успокоить, вновь не смело, касаясь ее. — Лиза просто простудилась. — Веник легонько гладит ее по спине. — Ты.. отдала им подарки? Даша отрицательно качает головой — Тогда, приходи на выходные. Мы будем наряжать ёлку.

***

Неделю спустя

За эту неделю происходит многое: девочки понемногу начинают идти с Дашей на контакт, созваниваюсь с ней. Все ещё супруги Васильевы встречаются с адвакатом, но относительно девочек Так ни о чем конкретном и не договариваются. Веник с готовностью говорит о том, что совсем не против, общения дочерей с матерью, говорит, что, если те, захотят жить с Дашей и суд это поддержит, он абсолютно не против и даже квартиру совместную готов им отдать. Это вполне устраивает Риту, отчасти устраивает Галю, но Дашу нет. Мнения с Веником у них в сути то одинаковые, вот только разные относительно друг друга. Даша, надо сказать небезосновательно, твердит о том, что до тех пор, пока девочки не простят ее окончательно, не уверена, правильно ли забирать из к себе, что заставляет сильно негодовать ее адвоката. Так и получается, что мнение общее у них вроде есть, а результата нет. Почти нет. Веник вот например, вполне считает результатом то, что уровень их общения, в общем и целом, достиг.. приятельского: она звонит, чтобы узнать, как дочки, он, чтобы спросить как она сама. Кроме того, за эту неделю выздоравливает Лиза, Соня знакомиться таки с отцом Игоря и теперь ее активно зазывают в Питер, а Платону, хоть и на костылях, но можно передвигаться и примерно ещё через неделю его выписывают и он переезжает к ним. Память у мальчику возвращалась урывками: он вспомнил, что они с Дианой и Лизой почему-то поссорились, вспомнил, что разговаривал с Сергеем Алексеевичем, но полностью воспоминания так и не восстановились. Семья периодически навещала его, пару раз заглядывали и Боря с Галей, под предлогом того, что в той же больнице наблюдают процесс беременности Гали. На самом же деле, это был способ того, как могла общаться с сыном и узнавать его, Мария Семёновна, которую молодая семья представила другу племянниц, как сестру Бори, приехавшую из Краснодара погостить. Также о возвращении Даши узнали не сестры, но вот от брата и родителей было принято решение, это пока скрывать. Скрывать ровно до свадьбы Маши, которую та, по предложению своего суженного, решила провести на солнечном курорте, куда пригласила и всех родственников, включая и Дашу с Веником. Ну а пока, настали долгожданные выходные в которые семья Васильевых наконец нарядят ёлку.

***

Звонок. Девочки напрягаются. Веник молча идёт к двери. Когда он открывает, на пороге стоит Даша. Нерешительная, но собранная. В руках — нарядная сумка, из которой выглядывают коробочки, аккуратно перевязанные шелковыми лентами. — Привет, — выдыхает она, и голос ее — тонкая паутинка, готовая порваться. — Привет, — отвечает Веник. Улыбка у него спокойная, но глаза внимательно следят за реакцией детей. В гостиной будто сгущается воздух. Диана скрещивает руки на груди. Соня уходит взглядом в пол. Лиза облизнув пересохшие губы, тихо произносит. — Привет, мама. Даша вздыхает так тихо, что слышит только Веник. Она протягивает коробочки. — Это… просто небольшие подарки. — Спасибо, — холодно отвечает Диана, и в этом слове больше защиты, чем реального безразличия. Она берёт коробочку, будто боясь показать эмоции. Соня молча принимает свой подарок и тут же отходит в сторону. Лиза же берёт с трепетом и улыбается чуть шире. — Спасибо, мама. Слово «мама», прозвучавшее во второй раз, разрывает тишину, как нож. Даша резко моргает, отгоняя слезы, коснувшиеся ресниц. — Ну что, — он берёт инициативу, — пора украшать. Суета возвращает комнату к жизни. Девочки спорят, кому вешать игрушки выше, Веник подсказывает дочерям, куда лучше повесить гирлянду. Только Даша остаётся в стороне — стоит с мишурой в руках, но не решается подойти. — Помоги Лизе, — негромко предлагает Веник. — Ей ещё тяжело после болезни. Она кивает и присаживается рядом. Лиза сначала напряжена, но постепенно расслабляется. Но под мерный шелест распутываемой мишуры скованность медленно тает. И когда пальцы Даши случайно касаются руки дочери, та не отдергивает свою. — Помнишь у бабушки ёлку как-то наряжали? — вдруг тихо спрашивает Лиза. — Я всё время таскала конфеты с веток. — Ужас! — слышит это Соня. — так вот в кого Арина, оказывается! Диана издает короткий, сдержанный смешок, поддерживая шутку. — Для Лизы это хоть и безопасно! Лиза и Арина заливаются смехом. Соня лишь закатывает глаза, но в затаенных уголках ее губ теплится ускользающая улыбка. А Диана, стоя с двумя разными игрушками в руках, неожиданно поворачивается. — Мам, что лучше — эта или та? Веник наблюдает за ними и чувствует, как напряжение понемногу сходит. Он не вмешивается, только помогает с нежной улыбкой. В какой-то момент, когда он протягивает гирлянду, его рука касается руки Даши. Она отдергивает свою ладонь, будто обожженная, но через секунду позволяет ей остаться. Оба делают вид, что не заметили мимолетного прикосновения, но под кожей у них бьется набат, и каждый нерв кричит о нем. — Диана, дай я помогу, — предлагает он, когда дочь тянется к верхним ветвям. — Я сама! — резко парирует дочь, и шарик едва не срывается с крючка. Даша тихо шепчет, не удержавшись: — Вся в меня… Веник улыбается уголком губ. — А я то думал — в меня. — усмехается Васильев. Даша оборачивается, и их взгляды встречаются — и вдруг время словно дает трещину. На миг они возвращаются в прошлое. То самое прошлое, где не было лет тишины, непонимания и боли. Остаются только они двое, сияющая огнями ель и смех детей, звучащий, как забытая мелодия из прошлого. Соня приносит гирлянду, и Даша, затаив дыхание, помогает ее закрепить. Девочка сначала отстраняется с привычным упрямством, но потом, побежденная магией момента, подает один конец. Гирлянда вспыхивает радужным каскадом, и в глазах Сони отражается не только свет, но и крошечное, еще не осознанное удивление от того, что на другом конце — мама. — Теперь звезду! — провозглашает Арина, подпрыгивая от нетерпения. — Сейчас, солнышко, — Веник уже тянется за макушечным украшением, но младшая хватает его за локоть. — Нет! Пусть мама повесит. Веник смотрит на дочь, потом — на Дашу. Та замирает, растерянная, но принимает из его рук хрупкую звезду. Она тянется, вставая на цыпочки, но вершина все еще недосягаема. И тогда он совершает движение, столь естественное когда-то, столь невозможное сейчас: его руки мягко обхватывают ее талию, и он легко, почти без усилий, приподнимает ее. Она вешает звезду, а он держит ее в воздухе, и весь мир, залитый сиянием, замирает в немом восхищении. Когда ее ноги снова касаются пола, его руки не спешат разомкнуть объятие. Даша оборачивается к нему — и впервые за долгие годы в ее взгляде нет ни капли защитной брони, только теплая, трепетная, еще не верящая своему счастью благодарность. — Красиво, — выдыхает она, глядя на сияющую елку. — Очень, — так же тихо отвечает он, глядя не на елку, а на нее.