Зачем придумали любовь?

Руки Веника на ее талии оставили невидимые ожоги, и она до сих пор чувствует их тепло, пробивающееся сквозь ткань одежды. Она в задумчивости ловит на себе взгляд Лизы — умный, понимающий, чуть грустный — и быстро отводит глаза, боясь, что дочь прочтет в них слишком много надежды. «Как же легко забыться, — проносится у нее в голове. — Словно и не было этого года. Словно все, как раньше » Тут же в голове возникает список причин, почему должна уйти. Сейчас. Пока этот хрупкий мирок не рухнул снова и не поранил осколками детей. Но в итоге, Даша лишь активно включается в уборку, собирая разбросанные обертки от игрушек, складывая коробки. Движения ее энергичны, почти суетливы. Так Даша последние пятнадцать лет делала, когда нужно было заглушить внутреннюю тревогу. Веник тут же принимается ей помогать, не произнося не слова, Арина подхватывает, болтая без умолку и то и дело хватая ее за руку. Диана, напротив, держится на почтительной дистанции, но ее взгляд, украдкой скользящий по матери, выдает неподдельный интерес. Лиза помогает молча, но ее присутствие — самое успокаивающее. И только Соня остается холодным пятном в теплой комнате, ее участие формально, а взгляд оценивающий. Когда в гостиной наводится идеальный порядок и елка сияет во всей своей праздничной славе, Даша чувствует нарастающую неловкость. Роль гостя в собственном доме становится невыносимой. — Ну что ж, — говорит она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Елка прекрасна. Спасибо, что позволили мне помочь. Мне пора. Тишина, которая воцаряется после этих слов, оглушительна. — Куда? — вырывается у Арины, и ее нижняя губа тут же начинает подрагивать. — Уже? — тихо вторит Лиза, и в ее глазах — разочарование. — Я то думала, хоть сегодня ты не захочешь сбежать от нас. — укоризненно замечает Диана, скрещивая руки на груди. — Диана, не говори так. — пытается защитить Дашу Веник. Она видит лица дочерей — растерянные, обиженные, — и сердце кровью обливается. — Девочки, мама, наверное, устала, — осторожно вновь подаёт голос Веник, но его взгляд, устремленный на Дашу, говорит совсем о другом: Он, как и девочки рассчитывал, что она останется на подольше. — Мама, нет! Останься, пожалуйста! Ну хоть чуть-чуть! — раздается взволнованный возглас Арины. К ней тут же присоединилась Лиза, ее тихий голос прозвучал особенно убедительно: —Правда, мам, останься. Мы же ещё не попили чай с нашим пирогом, да и имбирное печенье папа купил. Даша колеблется. Это было слишком. Девочки, с их просьбами, тянутся к самому ее нутру, словно ростки к солнцу после долгой зимы. Она чувствовала, как ее решимость тает, как лед под мартовским солнцем. Ее взгляд метнулся к Венику в немом вопросе. Он пожал плечами, оставляя решение за ней, но в его глазах она прочитывает тихую поддержку. — Ладно, — сдается она, и на детских лицах намечаются радостные улыбки. — Давайте пить чай. Арина подпрыгивает от восторга, Лиза улыбается, глядя на нашу низ, а Диана, к всеобщему удивлению уже бежит на кухню, разрезать и раскладывать по тарелкам наше кулинарное творение. Соня стоит чуть в стороне, и ее молчание — самый громкий звук в комнате. Она наблюдает, ее взгляд — сканер, выискивающий фальшь. Пьют чай в гостиной, при свете елки и телевизора, где шел какой-то старый добрый мультфильм. Воздух густой от запаха хвои, имбиря и невысказанного. Арина пристроилась рядом с ней, прижимаясь теплым бочком. Лиза делится впечатлениями о новой книге. Диана вставляет колкости, но без привычной язвительности. И даже Соня, сидящая чуть поодаль, молча слушала, уставившись в экран. Говорят о школе, о Платоне, который скоро переедет, о предстоящей поездке на свадьбу Маши. Даша ловит себя на том, что смеется над какой-то шуткой Веника, и их взгляды снова встречаются — и снова эта молчаливая, болезненная ностальгия. «Как же просто все могло бы быть…» Но простота была обманчива. Пора было уходить, пока этот вечер не закончился ссорой или новым разочарованием — четко осознает Даша, когда Веник подливая ей чай, случайно касается не мизинца и они оба вздрагивают. Она решительно поднимается на ноги. — Мне правда пора. Завтра… завтра много дел. — Но.. — слышит она возражения дочерей, но ноги уже несут в прихожую. Даша надевает куртку чувствуя, как с плеч спадает невидимый груз прошедшего вечера и ложится новый — груз предстоящего одиночества в пустой квартире Смирновых, которые сегодня были в гостях у родственников Риты. Девочки в все разом выбегают к ней, Веник помогает ей надеть пальто, и его пальцы на секунду задерживаются на ее плечах. — Завтра позвонишь? — тихо спрашивает он. — Девочкам, обязательно, — кивает она. Наступает суета прощаний, короткие, нерешительные объятия с младшими и ещё более странные с Соней. Даша уже готовится выйти за дверь, когда она понимает, что забыла сумку. Ариша и близняшки отчего то воспринимают это как соревнование, на перегонки ринувшись за вещью. В прихожей остаются трое: Даша, Веник и Соня. Васильевы с недоумением смотрят вслед младшим дочерям, пока старшая опершись на дверной косяк, скрещивает руки на груди. — Кстати, — начинает она, и голос ее звучит нарочито небрежно, но каждый слово отчеканено. — Завтра отец Игоря, его мачеха и сестра уезжают. Но они очень хотели познакомиться с моими родителями. — Она переводит взгляд с отца на мать, и в ее глазах — немой вызов. — Они согласились прийти к нам завтра на обед. — Соня делает паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Мама, — обращается она прямо к Даше, и в ее голосе слышится сталь. — Мне очень сложно тебя простить, зная, что вы с папой разводитесь. Ты это знаешь. Поэтому, если хочешь, чтобы я действительно тебя простила… сделай это ради меня. Всегото ещё полдня рядом с нами и с папой. Как раньше. — старшая смотрит на мать, не моргая. — С каких пор для тебя это так страшно? Скажи спасибо, что они согласились прийти к нам, а не позвали в квартиру к тете Ире, — фыркает она. Веник тут же кладет руку ей на плечо, мягко одергивая. —Соня, это не... — Хорошо. — Даша произносит это тихо, но так четко, что Соня замирает с полуоткрытым ртом. — Хорошо, — повторяет все ещё Васильева, глядя прямо на старшую дочь. — Я останусь. Соня медленно выпрямляется. Гнев в ее глазах сменяется удивлением, затем — смутным, недоверчивым облегчением. Она лишь кивает, не в силах найти слов. Радостный визг Арины оглушает прихожую. Диана, не в силах сдержать улыбку, тут же пытается нахмуриться, чтобы скрыть свою слабость. Лиза просто светится.Веник, до этого момента бывший лишь молчаливым наблюдателем, делает шаг вперед. Его лицо освещено глубоким, почти болезненным облегчением. «Что я делаю? — проносится в голове у Даши. — Я снова впутываю их всех в эту иллюзию. А что будет завтра, после обеда? Когда гости уйдут, и мне придется уйти следом?»

***

Веник

Он стоит в темном проходе между спальнями девочек и гостиной, прислонившись к косяку, и наблюдает. Он видит, как Соня, его строптивая, раненная старшая дочь, говорит Даше «спасибо». Это слово, такое простое и такое трудное для нее, повисает в воздухе, наполняя пространство хрупкой надеждой. Соня поворачивается, замечает его в проеме. Ее взгляд — не упрек, не требование. Это молчаливая просьба. «Сделай так, чтобы все было правильно, папа. Не дай этому снова развалиться». Васильев кидает ей чуть заметный кивок, безмолвное, едва ли имеющее возможность сбыться, обещание. Дочь исчезает в коридоре, ведущем в спальни, а Веник остается, не в силах отвести взгляд от одинокой фигуры жены у новогодней елки. Даша стоит, повернувшись к нему спиной, ее плечи под тонкой тканью свитера выглядят удивительно хрупкими. Она касается стеклянного шара, и ему кажется, что он чувствует это прикосновение на своей собственной коже. Все в нем кричит, чтобы он подошел, обнял ее сзади, прижался щекой к ее волосам, как делал это тысячу раз в прошлой жизни. Но его ноги будто вросли в пол. Воспоминание накатывает внезапно и ярко: ее смех, тот самый, беззаботный и громкий, каким он звучал много лет назад, когда они только начинали жизнь в ролях мужа и жены, у которых теперь есть дочка, и гирлянда, запутавшаяся в ее волосах, и ее попытки высвободиться, смеясь еще сильнее. Он тогда помог ей, целуя в шею, а она притворно возмущалась, говоря, что он только мешает. Какой легкой она была тогда. Какой его. Теперь она стоит, залитая разноцветным светом гирлянд, и выглядит потерянной и такой одинокой в их общем доме, что у него сжимается сердце. Он напоминает себе, что это его вина. Его поглощенность работой, его неспособность вовремя заметить, как она тонет в трясине рутины и быта. Он позволил им отдалиться, позволил трещине превратиться в пропасть, и теперь она — уже почти что не его жена, не хозяйка в этом дон, а существо из сна, которое может исчезнуть с первыми лучами солнца. С глотком воздуха, который кажется ему едким, он отталкивается от косяка и делает шаг вперед, намеренно шумя, чтобы предупредить о своем присутствии. — Можешь лечь в спальне, — говорит он, и голос его звучит непривычно хрипло. — Я буду спать здесь. Даша оборачивается медленно, словно выныривая из глубоких вод. Ее глаза широко открыты, в них мелькает испуг, затем — понимание, и наконец — что-то неуловимое, похожее на боль. — Нет, — тихо, но твердо отвечает она. — Не стоит. Я здесь прекрасно буду спать. Веник подходит ближе, останавливаясь в паре шагов. Диван кажется ему вдвое уже, чем обычно. — Даш, это бессмысленно. Там большая кровать, а этот диван... я на нем и так частенько засыпаю здесь... перед телевизором. Она смотрит на него, и он видит в ее взгляде ту же усталость, что и в его собственной душе. — Я не стану спать в кровати, в которой.. — Даша осеклась, а он истолковал по-своему: Татьяна. Ее призрак тоже еще витает здесь, безмолвное свидетельство его попытки двигаться дальше, обернувшейся теперь самый сокрушительной катастрофой потому, что жена теперь ни за что ни войдёт в комнату, что они когда-то делили вместе. — — Я останусь здесь, — повторяет она с той же тихой, несгибаемой настойчивостью, что и в ее характере всегда. — Спасибо. Веник понимает, что спорить бесполезно. Эта крошечная территория — диван в гостиной — стала для нее символическим рубежом, который она не готова перейти. Он кивает, сдаваясь. Но не может просто развернуться и уйти. Его взгляд падает на ее шею, на ту самую, которую он целовал когда-то, смеясь над запутавшейся гирляндой. Рука сама тянется вперед, почти против его воли. Он не касается ее, нет. Его пальцы лишь на сантиметр зависают в воздухе, повторяя контур ее плеча. — У тебя... — он сглатывает комок в горле. — У тебя тут иголки. С елки, наверное. Даша замирает, ее глаза следят за его рукой, за этим почти-прикосновением, которое жжется сильнее любого настоящего. Она медленно проводит рукой по свитеру, смахивая невидимую пылинку. — Спасибо, — снова говорит она, и в этот раз ее голос звучит тише, мягче. — Спокойной ночи. Ее слова — вежливые, отстраненные — больно ранят его. Он кивает, сжимая челюсти. — Спокойной ночи, Даш, — выдыхает он. — Если что... я рядом. — Я знаю. Развернувшись, он уходит в комнату, оставляя дверь приоткрытой. Глупая, детская надежда — а вдруг ей что-то понадобится? Он раздевается, не включая свет, и ложится на свою половину кровати. Вторая половина холодная и нетронутая. Он лежит на спине, уставившись в потолок, и слушает. Квартира затихает, наполняясь ночными звуками. Скрип паркета под чьими-то шагами, шёпот за стеной, тихий смех и возня Арины, что, похоже, не может уснуть от переполняющих эмоций. Каждый звук отзывается в нем эхом. Веник слышит, как Даша ложится на диван, как вздыхает, как ворочается, пытаясь устроиться поудобнее. Ему хочется встать, принести ей другую подушку, свое одеяло, сделать что-нибудь, чтобы ей было лучше. Но он боится нарушить хрупкое перемирие, испугать ее своим вниманием. Васильев не знает, что будет завтра. Не знает, выдержат ли они эту игру в счастливую семью, не рассыплется ли вся эта театральная постановка, где каждый жест будет иметь двойное дно, в самый неподходящий момент. «Сделай это ради меня», — просила ее Соня, но он воспринял это и на свой счёт. Решил, что сделает. Он будет улыбаться, будет шутить, будет смотреть на Дашу влюбленными глазами, делая это частью игры. Потому что это просит его дочь. Потому что в глубине души он сам отчаянно хочет, чтобы этот спектакль стал явью, чтобы притворство на один вечер каким-то чудесным образом переросло в реальность. Но реальность такова, что она спит на диване в гостиной, а он — в их с ней постели, и между ними — пропасть длиною в год невысказанных обид, непонимания и боли. Веник переворачивается на бок, лицом к открытой двери. Из гостиной доносится ровное, тихое дыхание. Она уснула. Он закрывает глаза, пытаясь уловить в памяти тот самый смех, тот самый свет, что был в ее глазах раньше. Он дает себе слово. Завтра. Завтра он будет идеальным мужем и отцом. Он создаст для гостей и для своих девочек тот самый мир, в котором они были бы счастливы. А там... а там будет видно. И под мерцание гирлянд, пробивающееся сквозь щель в дверь, под тихое дыхание любимой женщины, спящей в метрах от него, Вениамин Васильев засыпает с одной-единственной мыслью, похожей на молитву: «Только бы все получилось».

***

Диана

Диана лежит в постели, уткнувшись в светящийся экран телефона. Ночь за окном густая и непроглядная, а в комнате тихо, если не считать ровного дыхания Лизы с соседней кровати. Но Диана не спит. Ее пальцы быстро стучат по стеклу. Платон. 1:23. Уже второй час, а ты онлайн. Вечер прошел не очень хорошо? Васильева закатывает глаза от этого его беспокойства, что сквозит в сообщении.

Диана. 1:23

А ты? Почему пишешь мне хотя должен набираться сил?

Она видит троеточие, пока он печатает. Долго.

Платон. 1.25.

Я не могу уснуть. Нога ноет. У тому же, я понимаю, что тебе было тяжело сегодня. Хотел узнать как ты, но не хотел мешать. Это ведь твоя мама.

Диана переворачивается на спину, глядя в потолок. «Тяжело» — это ничего не сказать. Это как ходить по битому стеклу в балетных туфлях. Каждый взгляд, каждое слово, каждое молчание режет по живому. Диана. 1:26 Она осталась.Спит на диване. Она ждет.Не знает, это его удивит или Платон так и представлял конец этого вечера.

Платон. 1:27

Это здорово, что получилось уговорить не. Я уверен, она и сама этого хотела, просто не могла сказать из чувства вины.

Васильева фыркает. Иногда его рассудительность действует ей на нервы. Слишком уж он все анализирует. Диана. 1:27 Не слишком ли умные мысли на ночь глядя. Смотри не перенапяги голову. Следом пишет новое сообщение, поддаваясь желанию поделиться. Диана. 1:31 Это был план Сони.Она почему-то была уверена, что мама не откажет в просьбе совместного ужина с семьёй Игоря. Считает, завтра мама с папой вспомнят, как друг друга любят и уходить мама уже и не захочет. Она добавляет смайлик с закатывающими глазами, потом кладет телефон на грудь. Родители не из мексиканского сериала, они не сыграют в любовь по щелчку пальцев. Но где-то глубоко внутри, под слоями цинизма и обиды, шевелится крошечный, предательский росток надежды: А что, если? Но она давит его, как давно научилась.

Платон. 1:32

А ты от плана не в восторге? Если не хочешь, чтобы родители вернулись, то что тогда?

Простой вопрос. И самый сложный. Она хочет, чтобы мама вернулась. И хочет, чтобы та никогда не возвращалась, потому что так проще — злиться, а не бояться нового предательства. Хочет, чтобы папа снова улыбался так, как улыбался сегодня, поднимая маму к звезде. Хочет, чтобы эта трещина в их семье затянулась. Но признаться в этом — значит стать уязвимой. Значит дать миру еще один шанс ее ранить. Она хочет, чтобы Платон смотрел на нее так, как смотрел все эти дни, что она приходила к нему и никогда не вспомнил, из-за чего попал в аварию. Диана. 1:33 Хочу спать. И чтобы ты последовал моему примеру. Выключай телефон.

Платон. 1:33

Приказ принят к сведению. Но не к исполнению. Расскажи, как она выглядела?

И она рассказывает. Скупыми, отрывистыми фразами, которые не в силах передать всю гамму чувств, терзавших ее весь вечер. Потом переписка перетекает в более спокойное русло. Диана сбрасывает ему смешной мем про кошек. Он отвечает картинкой с уткой на костылях. Это их язык. Язвительный, отстраненный, за которым скрывается все, «еще» что они боятся сказать вслух. Васильева переворачивается на бок, все еще чувствуя призрачную улыбку на своих губах. Ее взгляд натыкается на профиль Лизы, освещенный лунным светом из окна. Сестра спит, но на ее лице — легкая тень грусти. Диана знает, что Лиза тоже переписывалась с Платоном сегодня, но явно недолго. И знает, почему. Лиза все понимает. Она всегда все понимает первой. И это знание — что Лиза отступает, уступает дорогу ее, более ярким, более хаотичным чувствам — вызывает в Диане не столько торжество, сколько щемящую благодарность и чувство вины. Телефон снова вибрирует.

Платон 1:48

Вы придёте завтра?

И переписка начинается заново. До тех пор, пока пока ее веки не начинают слипаться, а буквы на экране не плывут.

Платон. 2:23

Спокойной ночи, бунтарка.

Это сообщение, которое Диана читает уже только утром, когда она просыпается от доносящегося с кухни аромата кофе и блинов. А ещё.. голосов. Низкий, спокойный папин. И... мамин. Она выходит в коридор, потирая глаза. Лиза уже стоит там, опершись о косяк кухонной двери, и наблюдает. На кухне – картина, от которой сжимается сердце. Мама у плиты, в ее старом фартуке, ловко орудует лопаткой, а папа крутится рядом, как мальчишка-помощник, наливает кофе и чай в чашки, достает тарелки. Он что-то тихо говорит ей, и уголок ее губ подрагивает в почти улыбке. Их движения хоть и осторожные, но выверенные, будто они никогда и не переставали быть командой. «Когда такое было в последний раз?», — думает Диана, и комок подкатывает к горлу. Она стоит и смотрит, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий мираж. Сзади появляется и Соня. Сестры тихо, переглядываются между собой и к валют друг другу: план то всё-таки работает, возможно, теперь даже и не придется выстраивать целый квест из разного рода ситуаций на свадьбе тети Маши, чтобы родители поговорили. Расступиться им приходится из-за Арины, которая проносится мимо и тут же виснет на маме. — Мамины блинчики! — Доброе утро, — говорит Даша тихо. — Мы.. — Мы поняли, — Усмехается Соня, сойдясь за стол. — репетируете. — Доброе утро, — хрипло говорит Диана, а следом за ней и Лиза. Улыбки не сходят с их лиц. Завтрак проходит в странной, натянутой, но не враждебной атмосфере. Лиза тихо рассказывает о своем проекте по биологии. Соня молча ковыряет вилкой в тарелке, но Диана замечает, как та украдкой наблюдает за родителями. Вставая из-за стола девочки надеятся только, что до их возникновения ничего не изменится. Перед уходом в школу, пока они надевают куртки в прихожей, Лиза поворачивается к отцу. —Пап, мы сегодня после уроков зайдем к Платону. Передадим домашку, посидим немного. — Хорошо, только недолго.

***

Соня

Игорь ждет ее у подъезда. Его лицо, обычно озаренное беззаботной улыбкой, серьезно. — Ну что, генерал, войско готово? — пытается он пошутить, но шутка не достигает цели. — Не называй так, — огрызается Соня, но беззлобно. Ее пальцы сами находят его, сплетаются с его пальцами. Его рука — твердая, надежная точка опоры в мире, который вот-вот может рухнуть. — Ты уверена в этом плане? — наконец, говорит он, когда они остаются одни в школьном дворе перед первым звонком. — Я понимаю, что ты хочешь. Но мирить их... при моих? Папа у меня человек прямой, он может невзначай какую-нибудь дурацкую шутку бросить. А твои... — он вздыхает. — Они же сейчас как на углях. Один неверный взгляд — и все, спектакль провалится. Соня останавливается и смотрит на него. Она видит в его глазах не осуждение, а заботу. Чистую, простую заботу о ней. — Я знаю, — тихо говорит она. — Но что мне еще делать, Игорь? — ее голос срывается, выдавая напряжение. — Ждать, пока они окончательно расстанутся? Нет, нужно что-то делать, я вчера вечером и сегодня утром в этом только убедилась. Все, что им нужно так это.. вспомнить . Соня смотрит на него, и в ее глазах — отчаянная мольба, которую она ни за что не показала бы другим. Игорь видит эту хрупкость, эту едва сдерживаемую панику. Он вздыхает, подносит ее руку к губам и целует костяшки. — Хорошо. Если ты так решила. Я с тобой. Но если станет невмоготу — дай знак. Мы уйдем. Придумаем что-нибудь. Она кивает, чувствуя, как комок в горле немного рассасывается.

***

Диана

День в школе пролетает как одно мгновение. Диана не может сосредоточиться, мысли где-то далеко — на кухне с мамиными блинчиками и в больничной палате. После уроков они с Лизой молча идут в больницу. Платон сидит на кровати, опираясь на костыли, стоящие рядом. На коленях у него учебник по физике, но он не читает, а смотрит в окно. Он поворачивается на их стук, и его лицо озаряется улыбкой, но Диана замечает, как он тут же старается сгладить ее, чтобы... чтобы не обидеть Лизу? — Привет, ботаникам, — говорит Диана, заходя первой и стараясь говорить как обычно. — Привет, — улыбается Лиза и ставит на тумбочку пакет с учебниками. — Домашку принесли. Диана подходит ближе. Она видит, как он бледен, видит тень боли в глазах, которую он пытается скрыть. — Нога как? — спрашивает она, садясь на стул рядом с кроватью. — Ноет, — честно признается он. — Но терпимо. — Держи. Чтобы мозги лучше работали и память возвращалась. — протягивает она ему плитку темного шоколада. — Спасибо, — он улыбается, и в этой улыбке есть что-то новое, какая-то теплая усталость. Лиза достает тетради, садится на стул рядом и начинает терпеливо объяснять пропущенные темы. Диана устраивается на подоконнике, наблюдая. Она видит, как Платон слушает Лизу, кивает, задает вопросы. Он ценит ее. Он всегда ценил ее ум и спокойствие. И Диана чувствует острое жжение в груди. Не злость на сестру. А страх. Страх, что он теперь, без памяти о их ссорах и примирениях, когда все это к нему вернётся, увидит в Лизе лучший, более простой вариант. В то же время, Диана смотрит на него и понимает, что все ее вчерашнее напряжение, вся эта каша из эмоций — они здесь, в горле, и просятся наружу. И он единственный, кто сможет это понять. Лиза замолкает, почувствовав напряжение. Она смотрит то на Платона, то на Диану, и в ее глазах — не ревность, а тихая, немного грустная ясность. — Знаешь, я... пойду куплю сок в автомате, — говорит она, поднимаясь. — Вам тоже? — Мне, да, спасибо, — кивает Платон. — Мне ничего, — бурчит Диана. Лиза выходит, оставляя их одних. Тишина в палате становится густой, звонкой. — Так как? — тихо спрашивает Платон, откладывая учебник. — Как твое утро? Диана пожимает плечами. — Они выглядят так, словно вот-вот помириться, но.. мне так страшно, что мы всё обманываемся. Хорошо, что тебя там не будет, лучше, наблюдать из галерки. — Может я так не хочу? — прямо спрашивает он. — вы.. — он отводит глаза. — Вы мне как семья, я очень хочу, чтобы все наладилось. Правда. Он говорит это так искренне, что у Дианы перехватывает дыхание. Она подходит к его кровати, будто для того, чтобы поправить подушку. — Спасибо. — они недолго молчат, потом она берет себя в руки. — Лучше скажи, как ты тут? Что.. с памятью? — второй вопрос звучит очень осторожно. — Я.. — Платон, словно бы раздумывает, что ей стоит говорить, а что нет, но Васильева быстро отметает эту мысль. — Мелочи всякие. Совсем не важные. — Точно? — она смотрит на него с подозрением. — тебе.. что страшно? — Нет! — запротестовал мальчик, но Диана поняла по его глазам, которые он тут же опустил, что все наоборот. — Что если, все изменится, когда я вспомню? — всё-таки говорит Платон тихо. Она не смотрит на него, но чувствует, как его рука под ее пальцами замирает, а потом он медленно разворачивает ладонь и на мгновение сжимает ее кончики пальцев. Это длится меньше секунды. Он тут же отпускает, услышав шаги Лизы в коридоре. Но этого мгновения Диане хватает, чтобы сердце забилось с бешеной силой, сметая всю ее броню, всю ее защиту. Оно бьется о ребра, словно просясь наружу, напоминая, что под слоями сарказма и бунта скрывается девочка, которая так же боится боли, так же хочет быть нужной и так же безнадежно влюблена в мальчика с грустными глазами и сломанной ногой, который, кажется, начинает по крупицам вспоминать не только школьные предметы, но и то, что было до рокового визга тормозов и темноты, то, чего, Диана боится чтобы он вспоминал. — Все в порядке? — тихо спрашивает, вошедшая Лиза, попутно протягивая Платону сок. — Д-да, — первым находится он. — Я рассказывал про тетю Машу, ну, сестру вашего дяди Бори. Она хорошая, даже.. предлагала усыновить меня. Не пойму только, чего это она так обо мне, мы не и не знакомы толком.

***

Даша и Веник

Даша застывает посреди кухни, опираясь ладонями о холодную столешницу, пытаясь унять дрожь в коленях. Воздух, ещё недавно наполненный утренней суетой, густеет и тяжелеет с каждой секундой, превращаясь в вязкую, невыносимую субстанцию, которую невозможно вдохнуть. Теперь они по-настоящему одни. Абсолютно. Впервые с того вечера, когда он находит её плачущей на лестничной клетке, и её сердце разрывается от тревоги и странного восторга одновременно. Веник молча собирает со стола пустые чашки, и громкий лязг фарфора в раковине заставляет Дашу вздрагивать. Он двигается с каким-то сдержанным напряжением: спина прямая, плечи — жёстко отведены назад. — Спасибо за завтрак, — наконец произносит он, вытирая руки полотенцем, сжимая ткань так, что пальцы белеют. — Девочки были счастливы. Видела их глаза? — Да, приятно видеть их такими, — отвечает она хрипло, чувствуя, как слова застревают в пересохшем горле. Она лихорадочно вытирает уже сияющую столешницу, будто отчаянно ищет действие, якорь, чтобы не утонуть в этом невыносимом напряжении. — Спасибо, что позвал. Кажется, теперь мы действительно помиримся с ними. Я... я почти верю, что это возможно. Он поднимает на неё внимательный, испытующий взгляд. Его улыбка тёплая, но не дотягивается до глаз, где прячется тень той же неуверенности, что гложет её. — За это не нужно благодарить. Невозможно, чтобы они не общались с тобой. Даша молчит, изучает его взглядом, впитывает каждую черту его лица, ставшего за этот год и резче, и уставше. Она смотрит так пристально, что уже почти тонет в этой знакомой глубине, и страх перед падением заставляет её резко опустить глаза, разорвав зрительный контакт. — Я... — шепчет она, отступая от мужа, будто от раскалённой плиты, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Хотела сделать салат для обеда. — Я помогу, — отзывается он, почти бросаясь к холодильнику, словно и сам ищет предлог остаться. Достаёт пакет с овощами. Они становятся рядом у раковины, их плечи почти соприкасаются, и электрическое напряжение между ними становится почти осязаемым — как запах грозы перед дождём. Он берёт нож, уверенно сжимая рукоятку сильными пальцами с коротко подстриженными ногтями. Аккуратно нарезает ровные половинки помидоров черри. Даша смотрит на его руки — руки, которые знает наизусть. Ими он когда-то держал её лицо, целуя или стирая слёзы, поправлял одеяльца спящим дочкам, когда ещё находил на это время, безнадёжно пытался починить старый холодильник, а она смеялась, обняв его сзади. А потом, вероятно, этими же руками касался Тани, держал за талию, проводил по щеке... Даша резко, с силой отворачивается, принимаясь рвать салатные листья, слыша, как хрустят жилки под ее пальцами. Грудь ее болезненно сжимается. Тишина снова сгущается, давя на барабанные перепонки, наполненная невысказанным. — Ты очень ловко это делаешь, — прорывается она, просто чтобы разорвать молчание, чтобы не сойти с ума от этого гула в ушах. — Я думала, ты разучился этому давно. Разучился всему, что связано с кухней. — В ее голосе слышится непроизвольная нежность, и она тут же кусает губу. Веник коротко усмехается, но в звуке нет веселья, лишь горькая усмешка. Он не смотрит на нее. —Пришлось вспомнить. — Он бросает нарезанные помидоры в миску, и его движения становятся резче. Странно, но эта простая фраза звучит не как упрёк, а как констатация. И от этого по ее спине пробегает холодок. «Что эта фраза значила в его понимании?» — докручивает она в голове, сама роя себе яму. Год без нее. Год, когда он справлялся один, стирал, готовил, утешал. Год, который она провела Бог знает где и с кем, по его мнению. Год, который навсегда разделил их жизнь на «до» и «после». Горло ее сжимается. — Да, — выдыхает она, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — Представляю. — И в этом слове — вся горечь вины. Далее вновь наступает тишина, но теперь она другой — тяжелой, налитой свинцом невысказанных обид и вопросов, висящих на кончиках языков. Даша не может сказать, что она давящая, скорее невыносимая в своей неловкости. Каждый из них, вероятно, боится сделать лишний шаг, сказать лишнее слово, которое обрушит этот хрупкий карточный домик перемирия. Она перебирает листья салата, он режет огурец, и звук ножа кажется невыносимо громким. Но, вероятно, происходит чудо. Слова будто и не нужны. Постепенно, помимо их воли, память тела берет верх. Она тянется за солью, а он уже протягивает ей баночку, их пальцы едва касаются, и оба вздрагивают от этого мимолетного прикосновения, словно от удара током. Он ищет взглядом большую миску для салата, а ее рука уже указывает на нужную полку в шкафу, будто между ними сохраняется невидимая телепатическая связь. Их танец вокруг кухонного стола - старый, отрепетированный годами, и мышцы помнят его лучше, чем израненное, запутавшееся сознание. Уголки ее губ непроизвольно подрагивают. — Помнишь, — тихо, почти шепотом, говорит Веник, чистя картошку, и в его голосе пробивается нота тепла, — наш «Оливье» в первый год, когда мы взяли эту квартиру снова, после «Лохово»? Когда мы забыли купить колбасу, и ты в качестве эксперимента добавила туда ананас? — Он поднимает на нее взгляд, и в его глазах появляется озорной огонек, который она помнит с самой юности. Даша не может сдержать улыбку, которая робко трогает ее губы, сглаживая морщинки у глаз. Напряжение начинает таять, как утренний иней на стекле, уступая место чему-то опасному и сладкому. —Не знаю, о чем я тогда думала, — качает она головой, и в голосе слышится давно забытая легкость. — Это была отвратительная идея, салат совершенно ужасен. Хорошо, Сонечку забрали родители. — Она смеется, и смех звучит немного нервно, но свободно. — Но мы съели его до последней крошки, — он улыбается ей в ответ, и наконец-то этот огонек в его глазах становится настоящим, теплым и живым. — Сидя на коробках, потому что стульев еще не было. — Съел все ты, — поправляет Даша, и ее сердце сжимается от нахлынувшей нежности. Она смотрит на него, и на мгновение забывает обо всем. — До сих пор ума не приложу, зачем. Ты же чуть не заболел. — Ее голос становится мягче. — Я не хотел, чтобы ты расстроилась, — говорит он просто, и в этих словах - вся его суть, молчаливая, упрямая забота, которую она когда-то так любила. Веник смотрит на нее, и его взгляд становится теплым, глубоким. Васильева смеется, качая головой, и смех ее звучит свободно, по-девичьи. Она чувствует, как что-то старое и доброе шевелится в груди. —Так и скажи, что в юности рисковать жизнью было твоим хобби. Как будто ты был готом, а не я, честное слово. — Она подпирает голову рукой, глядя на него с укором, в котором нет злости. — Если ты про потерю памяти, то вообще-то, если помнишь, в этом не было моей вины, — парирует он, но уже играючно, его плечи наконец расслабляются. Он ставит нож и поворачивается к ней, облокачиваясь о столешницу. — Нет, Веник, я про экспериментальное лекарство. Что тогда было в твоей светлой голове? — Даша поднимает брови, и в ее глазах играют чертики. — Мысль, что у тебя будет платье мечты на встрече выпускников.— Веник говорит это тихо, с той самой интонацией, от которой у нее когда-то замирало сердце. — Угу, и полуживой муж? Ну да, мне же только это и было нужно, будучи беременной! Чтобы ты потом на вечеринке в бледно-зеленых тонах расхаживал! — Она заливается смехом, и это настоящий, искренний смех, который она не слышала от себя уже много лет. Они погружаются в воспоминания, и с каждым словом, с каждой общей улыбкой стена между ними становится все тоньше, почти прозрачной. Он перемешивает салат в большой миске, а она, стоя в сантиметре от него, посыпает его тертым сыром, и запах пармезана смешивается с его одеколоном, создавая опьяняющую, опасную смесь. Их плечи почти соприкасаются, и она чувствует исходящее от него тепло, слышит его дыхание. Пахнет домашней едой, уютом и чем-то безвозвратно утерянным, что вдруг, на мгновение, становится осязаемым и таким близким. Ее щеки горят. Веник смотрит на ее руки, быстро и ловко шинкующие зелень, и в его взгляде - такая знакомая, тоскливая нежность, что у нее закружается голова. Даша делает вид, что не замечает, уткнувшись в зелень, но ее пальцы начинают дрожать, и она роняет несколько листиков. Тогда он делает шаг ближе, сокращая и без того ничтожную дистанцию. Она чувствует тепло его тела всем своим существом, знакомый, родной запах его одеколона, смешанный с ароматом свежих овощей, ударяет ей в голову. Ее сердце забивается с бешеной силой, предупреждая об опасности, но тело, глупое, доверчивое тело, помнит только счастье. Она замирает, не в силах пошевелиться. Он медленно, будто боясь спугнуть, поднимает руку. Его пальцы, еще пахнущие огурцом, мягко касаются ее щеки, отводя непослушную прядь седых волос, выбившуюся из непослушных волос. Его прикосновение оказывается таким нежным, таким бережным, таким бесконечно желанным, что у нее перехватывает дыхание, а в глазах темнеет. Его взгляд скользит по ее лицу, задерживается на глазах, выискивая в них ответ, затем опускается к губам. Расстояние между ними сокращается, воздух накаляется до предела, наполняясь немым вопросом, надеждой и давно забытым ожиданием. Она слышит его учащенное дыхание, чувствует, как бьется его сердце где-то совсем рядом. Ее веки непроизвольно смыкаются. Идиллия - полная, всепоглощающая, сметающая все страхи и обиды. Она почти поддается ей, ее веки уже смыкаются, она чувствует, как ее тело само, помня старую, глубоко запрятанную карту его прикосновений, тянется к нему навстречу, губы сами приоткрываются в ожидании... Ее рука слабо поднимается, чтобы коснуться его груди. Но в самый последний момент, когда его губы в сантиметре от ее, в ее сознании мелькает другое лицо: ее собственное отражение в зеркале год назад — пустое, выгоревшее, с глазами, полными беззвучных слез и безысходности. И Даша четко слышит оглушительный скрип входной двери, за которой она осталась одна, снова и снова. Боль, острая и живая, пронзает ее, как током. Она чувствует, как ее живот сжимается от спазма. Она резко, с силой отпрянывает, разрывая эту возникающую, такую желанную и такую губительную связь. Ее рука инстинктивно прикрывает губы, которые горят от почти-поцелуя, будто он и вправду обжег их. Она отступает на два шага, натыкаясь на стол. —Я не могу, — выдыхает она, и голос ее дрожит, предательски срываясь на шепот. Ее тело трясется от внутренней бури, в глазах стоят слезы. — Не могу. Веник замирает, его рука все еще висит в воздухе, пальцы сжались в пустоте. Растерянность и острая, физическая боль мелькают в его глазах, а затем уступают место чему-то иному. Его лицо застывает, губы сжимаются в тонкую белую полоску. — Это из-за Никиты? — тихо, но сдавленно, сквозь стиснутые зубы, спрашивает он, и в его голосе звучит не просьба, а уже готовый приговор. Он делает шаг вперед, и его осанка вновь становится напряженной, защитной. — А? Что? — Даша смотрит на него с настоящим, неподдельным изумлением, ее мозг, затуманенный воспоминаниями и болью, отказывается перестраиваться. Она моргает, пытаясь очистить взгляд. Ее мысли все еще там, в том спасительном и болезненном воспоминании, которое только что спасло ее от непоправимой ошибки. Она качает головой, не понимая. — Вы с ним вместе, — констатирует он, и в его тоне звучит та самая горькая, отравляющая «уверенность», которую она сама когда-то посеяла. Он говорит это с такой горечью, что ей становится физически больно. — Я не спросил, но... он... знает, что ты здесь? Он не против? — Его голос повышается на последних словах, в нем слышится хрустальная ярость и боль. И тут до нее доходит. Она смотрит на него с расширенными от изумления глазами, чувствуя, как почва уходит из-под ног. За этой идиллией, за этим почти-поцелуем, в его голове все это время, все эти дни, жила эта единственная, пожирающая его изнутри мысль. Он все это время думал, что она принадлежит другому. И в каком-то смысле, она сама позволила ему так думать, так и не опровергнув его предположений в день своего возвращения, позволив этой лжи расти и отравлять все вокруг. Ее охватывает чувство глубочайшей несправедливости и собственной вины одновременно. Она видит, как он ждет ответа, и видит неподдельную боль в его глазах, смешанную с гневом. Но сказать правду сейчас — «я не с ним, я одна, я так же потеряна, как и ты» — значит снова распахнуть дверь в тот хаос, в ту пропасть надежд и взаимных требований, из которой она только что чудом вырвалась. Это слишком рано. Слишком опасно. Слишком больно. Она чувствует, как ее парализует страх. Даша разворачивается, чтобы бежать, чтобы скрыться от этого невыносимого напряжения, от его взгляда, который прожигает ее насквозь. Слезы уже застилают ей глаза, превращая мир в размытое пятно. — Просто скажи да или нет. Его голос, тихий, но со стальным напряжением внутри, останавливает ее на пороге. Он не кричит. В этом и заключается вся его сила — в этой сдержанности, которая проникает в душу, глубже любого крика. — Я имею право знать. Хотя бы для... для своего спокойствия. «Для своего спокойствия». Фраза бьет ее в висок, как выстрел. Год. Целый год адской тоски, разъедающей вины, леденящего одиночества в чужой гостевой комнате. Год, когда она собирала себя по кусочкам, как разбитую вазу, пытаясь понять, кто она теперь. И вся эта боль, все эти муки упираются в его «спокойствие»? В его право на удобную, неизменную и неомраченную ничем картину мира, к которой он привык? Она медленно поворачивается. Слезы на миг уступают место холодной, ядовитой ярости. Лучшая защита — нападение. Всегда. — А какая, собственно, разница? — ее голос звучит резко, выше обычного, с неприятной металлической ноткой. — Ты же уже все для себя решил. Когда увидел, что Никита подошёл ко мне в кафе и вовсе поставил крест, ведь так? Для тебя все было ясно. — Я ничего не решил! — его голос тоже срывается на повышенные тона, впервые за этот разговор. — Я задал вопрос! Ты сказала, что жила и, наверное, живёшь с ним! Целый год, Даша, ты жила с человеком, из-за появления которого в нашей жизни, мы чуть не потеряли друг друга! Ты сама сказала мне это! — А ты поверил! — выкрикивает она, делая шаг к нему, и вся ее показная холодность испаряется, обнажая старую, гноящуюся рану. — С первого же слова поверил, что я способна на такое! Бросить детей и сбежать к любовнику! А сам? А что же ты, Веник? Он бледнеет, словно ей в лицо плеснули стакан ледяной воды. Конечно, это его задело. И Даша пользуется этим, чтобы подписать свой отчаянный гнев. — Как только я ушла, тут же нашлась утешительница! — ее голос звенит от урона эмоций внутри: быть может это ненависть, быть может — ревность. — Школьная психологиня, как же мило! Она ведь сразу все поняла, да? Слабый, брошенный мужчина — легкая добыча! — Я тебе говорил, ничего между мной и Таней не было! — он парирует с горячностью, которая выдает его собственную неуверенность. — Она ушла, потому что поняла, что я... что мои мысли всегда с тобой! Я даже... — Как удобно! — восклицает она не дослушивая. — А что? Действительно! — ее смех короткий и горький, похожий на лай. — Все так просто. А я должна тебе верить на слово? — Она подходит еще ближе, смотрит ему прямо в глаза, ее палец тычется в его грудь. — Я задыхалась, Веник! А ты даже не замечал! Тебе было удобно! У тебя была твоя работа, твоя упорядоченная жизнь, где у жены не бывает кризисов! Она всегда улыбается и выполняет все, что нужно, а тебе, как великому физику, всего-то нужно начинать дома, так, для галочки! Все остальное совсем необязательно! — Даша упирает одну руку в бок потому, что становиться трудно дышать. — Скажи, Веник, ты когда последний раз вообще смотрел на меня? Не на список покупок в моих руках, не на маму своих детей, а на меня? Как на женщину, которую любишь? — Дашь, я был козлом, слепым идиотом, но... — он пытается взять ее за руку, но она отшатывается, как от огня. — Не но! — ее голос срывается. — Ты винишь во всем меня! Думаешь, было легко? Оставить все? Детей? Тебя? — Слезы снова навертываются на глаза, на этот раз от бессилия. — Думаешь, я не рыдала каждую ночь? Думаешь, мне не было стыдно и больно? Но я медленно растворялась, исчезала, Веник! Становилась тенью! Женой Вениамина Васильева! Мамой его дочерей! А где была я сама? Неужели моя роль действительно была только в том, чтобы быть бесплатным приложением? — Я никогда так о тебе не думал! — в его голосе прорывается настоящее отчаяние. Он вдруг замолкает, и вся его ярость уходит, сменяясь леденящей пустотой. Веник смотрит на нее, и в его взгляде — конец всего. — Я работал на нас! На семью! — кричит он, но это уже не гнев, а крик души, тонущей в беспомощности. — Чтобы у вас все было! Чтобы ни в чем не нуждаться! Но.. — Нам нужен был ты! — выдыхает она, и слезы наконец хлынут, горячие, соленые, смывая всю злость и оставляя лишь голую, незащищенную боль. Она больше не может ее сдерживать. — Мне нужен был ты! А не новая бытовая техника или очередная премия! Мне нужно было, чтобы ты видел меня! Вовремя заметил, что я падаю и подхватил! Слезы текут по ее лицу ручьями, ее плечи трясутся. Веник смотрит на нее, и в его глазах такая бездонная мука, что ей на секунду становится страшно не за себя, а за него. И тогда, чтобы добить, чтобы поставить жирную точку, чтобы больше никогда не подпускать его к своему израненному сердцу, она выпаливает самое страшное, самое низкое, что только может, то, что уже произносила в квартире Гали, чтобы убедить саму себя. Теперь ей хотелось убедить в этом Веника. Не потому, что ей станет от этого хоть сколько-нибудь приятнее или легче, нет. Просто, возможно, если Даша произнесет эти страшные слова, он окончательно перестанет бороться, оттолкнет и иного выхода, как отпустить друг друга не останется у обоих. — Я тебя не люблю! — наконец решается она, вся содрогаясь от истерики, чувствуя, как эти слова жгут ей губы. — Слышишь? Не люблю! — повторяет, захлебываясь от слез. Она ждет ответного взрыва, ждет, что он закричит, обзовет, швырнет что-нибудь. Но он не делает ничего. Он просто стоит, безвольно опустив руки, и дышит медленно и шумно, будто каждое движение диафрагмы, каждый вдох дается ему ценой невероятных усилий. Его лицо серое, побежденное. Проходит вечность. Тиканье часов на кухне кажется оглушительным. И тогда он заговаривает. Его голос тихий, глухой, лишенный всяких эмоций. Он похож на скрип старого, не подлежащего починке, механизма. — Я виноват. Очень во многом виноват. Я это признаю. Он делает шаг к ней, и его ноги, кажется, подкашиваются. Он поднимает на нее глаза, и в них нет ни гнева, ни упрека. Только усталое, бездонное понимание и такая тоска, что у нее сжимается сердце. — Но я правда пытаюсь. Как могу. И тогда его ноги действительно подкашиваются. Он не падает, а медленно, словно корабль, идущий ко дну, опускается перед ней на колени. Его сильные плечи сгибаются, голова бессильно склоняется. — Возможно, ты права, — шепчет он, глядя в пол. — Мы стали теми, кем не хотели. И теперь... теперь я совершенно не знаю тебя. — Его голос дрогнет, и она видит, как по его щеке скатывается первая слеза. — Иначе... иначе мне было бы легче понять, чего ты хочешь на самом деле? Он плачет. Тихо, беззвучно, его могучие плечи трясутся. Он стоит перед ней на коленях — сильный, кажется всегда готовый найти выход из положения, — сломленный и разбитый. И ее собственная ярость, ее защита, ее стены — все рушится в один миг. Даша смотрит на него, на этого родного до слепоты человека, с которым прошла огонь, воду и медные трубы за пятнадцать лет, который когда-то был ее главной опорой и самым большим счастьем, и видит не врага, не предателя, а такого же потерянного, истерзанного и не понимающего, как жить дальше. Веник берет ее холодные, безжизненные руки в свои. Его ладони горячие, влажные от слез, и они дрожат. —Я могу сколько угодно дарить тебе цветов, — его голос прерывается, он сглатывает комок, — или просто делать вид, что мы только заботимся друг о друге, как родители наших детей. Но все это будет бесполезно, если я не пойму... Чего ты хочешь? По-настоящему. Он смотрит на нее снизу вверх, и в его мокрых от слез глазах — вся вселенная их общей боли. —Я знаю, что виноват. Иначе... иначе не говорил бы сейчас с тобой так. И я... я может, собрался бы с силами и сам отдал бы это чертово заявление в суд, если бы знал, что ты... что ты правда не любишь меня больше. Но...Как, скажи Даша, как мне в это поверить? Как поверить в это, когда ты каждый раз убегаешь от меня, стоит нам оказаться ближе, чем на метр? Как поверить в это, если мы оба сейчас плачем? Просто.. скажи, как..? Она плачет тоже. Бесшумно, слезы текут ручьями, смешиваясь с его слезами на их сплетенных пальцах. Ее сердце разрывается на части, видя его таким. —Веник, встань, пожалуйста, — ее голос — хрупкий шепот, полный мольбы. — Встань. Я не могу так... — Я встану, — его хриплый голос звучит твердо, но он не двигается с места, — только тогда, когда пойму, что нужно сделать, чтобы ты теперь была счастлива. Хотя бы немного. Хотя бы понемногу. Мы можем... мы можем записать тебя на какие-нибудь курсы. Или, хочешь тоже работать? Можем.. по вечерам гулять. Как раньше. Просто так. Без детей.Или с ними. Или... Хочешь , мы можем... — он задыхается, понимая, что все его предложения звучат жалко и нелепо, как пластырь на зияющей ране. Каждое его предложение — это попытка заткнуть дыру в тонущем корабле, но корабль этот — их брак, и он уже давно пошел ко дну. Она слушает, и ее охватывает странное, леденящее чувство опустошенности. Он все еще не понимает. Он все еще пытается «решить» ее, как когда-то решал рабочие задачи. Найти «правильный» вариант. — Я могу уйти, но только, если это действительно сделает тебе лучше. — он закусывает губу, и его глаза снова наполняются влагой, — я научусь с этим жить. Эти слова, наконец, выбивают ее из оцепенения. Она смотрит на него, на его согнутую спину, на седину у висков, которой год назад не было, и видит не того погруженного в работу мужчину, каким он был, а ранимого, искреннего и до чёртиков знакомого. И это окончательно добивает ее. — Я НЕ ЗНАЮ! — крик вырывается из самой глубины ее души, срываясь в истерическом, надрывном рыдании, которое рвет горло, сотрясает все ее тело. Даша вырывает свои руки и закрывает лицо ладонями, ее тело сгибается пополам от невыносимой тяжести. — Я не знаю, о чем я мечтаю! Не знаю, чего хочу! Я… я вообще ничего не знаю! Ты спрашиваешь, как будто у меня есть ответ! А у меня его нет! Его не было тогда, его нет и сейчас! — Она медленно опускается на пол перед ним, их колени чуть соприкасаются. — Я не знаю, кто я, Веник, — шепчет она, смотря сквозь него, в какую-то пустоту. — Я не жена. Не хозяйка этого дома. Я даже не уверена, что я хорошая мать. Я... я никто. Просто... пустота. И когда ты спрашиваешь, чего я хочу... я не могу ответить, потому что не понимаю, чего может хотеться этому... этому призраку. Веник смотрит на нее, и в его глазах медленно проступает нечто большее, чем боль. Проступает понимание. Жуткое, холодное осознание того, во что он превратил когда-то яркую, полную жизни женщину. Он не просто потерял ее. Он помог ей уничтожить себя. Даша делает глубокий, судорожный вдох, пытаясь хоть как-то говорить связно. — Есть только одно… одно-единственное, что я знаю наверняка. Что я хочу, чтобы мои дети были рядом со мной. Чтобы все было как раньше. Чтобы я могла будить их в школу, готовить им завтрак, слушать их бесконечные истории… — ее голос снова срывается на шепот, полный тоски. — Но «как раньше» — это невозможно. Невозможно потому, что раньше» — это и есть ты. Это наш общий дом. Это мы. А мы… мы сломаны. — Васильева качает головой, и слезы капают на ее колени. — ты предлагаешь мне все эти варианты, но.. Разве ты не понимаешь? Я год была одна. У меня была свобода, возможности, но это не сделало меня счастливой. Это только показало мне, насколько я одинока без вас. Без тебя. Он замирает, его глаза широко раскрыты. — Я не знаю, люблю ли я тебя, — шепчет она, глядя прямо на него, и в ее глазах — мучительная, оголяющая душу честность. — Потому что я не знаю, что сейчас значит это слово. Я знаю, что мне больно смотреть на тебя. Я знаю, что хочу тебя ударить и в то же время обнять так, чтобы все забыть. Это любовь? Или это просто привычка? Боль? Я… я не могу отличить одно от другого. Она протягивает руку и медленно, почти нерешительно, касается его щеки. Его кожа влажная от слез. — Я не хочу, чтобы ты уходил из моей жизни насовсем, — признается она, и это единственная правда, в которой она уверена в этот миг. — Но я боюсь, чтобы ты оставался. Потому что я боюсь, что мы снова станем теми людьми, которые медленно убивают друг друга молчанием. И я не знаю, есть ли у нас силы стать другими. Тишина, что воцарилась после, была иного свойства — густая, вязкая, истощенная. Воздух выдохся вместе с их криками, оставив после себя лишь тяжелый осадок стыда и боли. Веник поднимается с колен, чувствуя, как ноют затекшие мышцы. Каждое движение дается с трудом, будто тело налито свинцом. Он протягивает руку, чтобы помочь ей подняться. Даша после доли секунды колебания принимает его помощь. Ее пальцы холодны и безжизненны в его ладони. Они не смотрят друг другу в глаза. Смотреть не на что — только на кровавую рану, которую они друг другу нанесли и которая теперь открыта и беззащитна. Слов между ними тоже больше нет. Все, что можно было выкричать, вывернуть наизнанку, — уже случилось. Он молча подходит к раковине, берет забытый нож и доску с недоезенными овощами. Движения его механические, выученные до автоматизма. Нарезает морковь. Ломтики получаются неровными, кривыми. Его руки все еще дрожат. «Я не знаю, кто я». Ее слова эхом отдаются в его черепе. Васильев всегда знал, кто она. Его любимая. Его жена. Мать его детей. Основа его мира. А она... она исчезла в этом мире, растворилась. И он этого не заметил. Он был слишком занят тем, что подпирал стены этого мира, не видя, что его сердцевина умирает. Веник уничтожил не просто брак, он уничтожил ее веру в то, что она вообще существует. Какой же идиот. Мысли путаются, накатывают волнами самоедства и бессильной ярости на самого себя. Он виноват. Виноват во всем. В ее побеге, в ее одиночестве, в этой пустоте, что теперь руководит ею. Легче было бы, если бы она его ненавидела. А она… она не знает. Не знает, любит ли. И это в тысячу раз страшнее. Он ловит себя на том, что украдкой следит за ней. За тем, как дрожит ее рука, когда она ставит салатницу на стол. За тем, как она закусывает губу, пытаясь взять себя в руки. И снова, с новой силой, его накрывает волна вины, такая мощная, что у него перехватывает дыхание. Хочется сказать что-то. Извиниться еще раз. Объяснить. Но слов отныне не находится. Между ними только скрежет ножа, шипение воды, гул холодильника. Эта тишина — их общая камера пыток. И они будут отбывать этот срок до прихода детей. Он ловит себя на мысли, что считает минуты. Сейчас должны вернуться девочки. Потом Игорь с семьей. Им придется… что? Притворяться. Улыбаться. Разыгрывать спектакль счастливой семьи на руинах всего, что только что случилось. Сердце сжимается от предстоящего фарса. Сможет ли он? Сможет ли она? И вот звук ключа в замке. Ледяной укол страха пронзает Веника. Он инстинктивно выпрямляется, пытаясь стряхнуть с лица следы опустошения. Первой врывается Арина, как всегда, шумная и полная впечатлений. За ней — Лиза, более сдержанная, и Диана, с ее вечным настороженным взглядом. Соня и Игорь под руку и, наверное семья парня, замыкает шествие. «Улыбнись, — приказывает себе Веник. — Сейчас нужно улыбаться». Веник обнимает дочерей, шутит с Игорем. Голос его звучит чуть громче, чем нужно, улыбка — чуть шире. Он актер на сцене, и роль ему отвратительна. Он видит, как Даша тоже натягивает маску радушия. Но сама она бледна, и тени под глазами кажутся еще темнее. И тут его взгляд ловит Диану. Она не смотрит на него, а изучает мать. Ее глаза, острые и умные, скользят по Дашиному лицу, потом переходят на него. И он видит в них не детскую радость, а понимание. Глубокое, неприятное понимание. Она знает. Черт возьми, она знает, что они только что разругались в пух и прах. Лиза, стоящая рядом, тоже молчалива, ее взгляд полон тихой тревоги. Они все чувствуют. Фальшь витает в воздухе, как запах гари. Приезд отца Игоря, его мачехи Ольги и сестры Кати добавляет в и без того натянутую атмосферу новый уровень сложности. Веник переключается в режим «идеального хозяина». Он улыбается, шутит, предлагает угощения. Его голос звучит ровно, жесты широки и гостеприимны. Но внутри все сжато в один тугой, болезненный комок. Он ловит взгляд Даши через стол, и в нем — та же усталая необходимость лгать. И вот, за десертом, Ольга, милая, бесхитростная женщина, поворачивается к Даше. —Знаете, вы так здорово смотритесь вместе, — говорит она, улыбаясь, — а как вы с Вениамином познакомились? Должно быть, это была романтичная история! Веник замирает с вилкой в руке. Весь стол затихает, с интересом глядя на них. Это самый невинный, самый обычный вопрос. И самый опасный для них сейчас. И он видит, как меняется Даша. Не та, натянутая маска, что была на ней все это время, а что-то глубоко внутри. Ее взгляд теряет фокус, уходя в прошлое. И на ее губах, совсем ненадолго, на секунду, появляется не натянутая, а настоящая, теплая, почти неуловимая улыбка. Та самая. — Он учился в Бауманке вместе с моей старшей сестрой, Машей, — начинает Даша, и голос ее звучит тише, но как-то по-новому, без прежней надломленности. — Они с ней были в кафе, когда мы с сестрами пришли, чтобы позвать Машку отметить первую зарплату одной из нас. Веник смотрит на нее, завороженный. Он сам погружается в то воспоминание. Яркий солнечный день. Шумное помещение. Маша, что участливо интересуется его новым прибором. А зачем, гомон голосов, что зовут ее. Перед ним четыре юные девушки, но взор Веника видит только ее. Всю в черном, с прямой челкой и огромными, почти бездонными, как тогда показалось, глазами. Дашу Васнецову. — А он, — продолжает Даша, и в ее голосе проскальзывает старая, добрая насмешка, — сидел весь такой серьезный, в очках, с каким-то прибором в руках. — Доносится до него и подхватить рассказ получается само собой. — Я, — почему-то становится неловко. — тогда изобретал «датчик любви». И когда она вошла... — он смотрит на Дашу, и она, к его изумлению, встречает его взгляд, и в ее глазах — отсвет той самой, давней истории, — он взорвался. Искры, дым... — Ага, — Даша снова улыбается, теперь уже открытее, и эта улыбка на мгновение сглаживает усталость на ее лице, — когда нам Маша рассказала, что это была за штука, мы с сестрами посмеялись сначала, а потом всё-таки стало интересно на кого датчик сработал-то? — И тебе, мама? — с любопытством вмешивается Арина, словно уже готовая выпрыгнуть из-за стола лишь бы поскорее узнать. — — Ты тоже хотела узнать, в кого папа влюбился? Даша задерживает взгляд на Венике, и в ее глазах — смесь ностальгии и легкой иронии. —Честно? — она слегка наклоняет голову, и непослушная прядь седых волос выбивается из пучка. — Мне тогда было вообще не до того. Я думала, что своим видом окончательно добила бедного студента-физика. — По чему же? — явно увлеченный историей спрашивает отец Игоря. — Мама тогда была готкой — просто поясняет Соня вместо нее. Отец Якушева удивляется, но кажется приятно. — Это и в правду очень романтично! — Добавляет Ольга. — А датчик, — интересуется сестра Игоря с лёгкой ноткой скепсиса. — он правда работает? Диана, до сих пор молча наблюдавшая за происходящим спешит задорно ответить. — Работает до сих пор! Проверено на Соне с Игорем! Соня смущается, но кивает. Сестра Игоря поражённая, тут же спрашивает. — У вас он тоже взорвался? — Эм, нет, — отводит глаза старшая дочь. — Я думаю, — предполагает Лиза и на ее губах тоже играет улыбка.. — В случае мамы с папой, прибор просто не выдержал маминого.. обаяния! Веник смотрит на Дашу, и его взгляд становится серьезнее, теплее. — Не только. Скорее того, что за ним было. Она вошла, и этот мой дурацкий прибор... он просто не справился. Как и я, если честно. Даша опускает глаза, но углы ее губ все еще подрагивают. Она подносит чашку с чаем к губам, будто пытаясь скрыть улыбку. Впрочем потом, когда он снова встречает ее глаза в них снова эта боль. «тогда-то ты меня видел» — думает она, вероятно. — Ну, — говорит Ольга, разряжая накопившуюся эмоциональную напряженность, — это, пожалуй, самая романтичная история знакомства, которую я слышала. Теперь мне даже жаль, что у нас не было чего-то похожего и мы скучно познакомились на работе. Гости пробывают у них ещё час, а после уходят. Уходить собирается и Даша. Прощается с девочками, пишет кому-то сообщение и в итоге они вновь остаются одни в прихожей. — Знаешь, — говорит она уже почти выходя. — после этого обеда.. может, мы оба были бы счастливее, если бы остались друзьями, а может и вовсе, если бы не были знакомы. — Если ты так считаешь , — говорит хрипло. — Возможно,стоит рассказать девочкам про развод. — Так будет честно, — соглашается она. — сделать это и наконец, подать в суд.