Предсмертная агония

— Итак, ты умер, теперь я должен сопроводить твою душу к залу суда. Эндрю произносит монотонно, пока мужчина стоит перед ним на коленях и зажимает руками рану на животе, которая оказалась смертельной. Это глупо, душа не может истекать кровью, чувствовать боли, она соткана из воспоминаний, из эмоций, наверное, оттого порождает у едва умерших подобные инстинкты. Эндрю отрешенно смотрит в чужие глаза, полные страха и непонимания, думает о том, что человек все равно не запомнит ни слова. Но того требует протокол, поэтому ему остается лишь вдохнуть поглубже и невозмутимо продолжать. — Великий судья взвесит грехи и добродетели. Окажется больше первого — твоя дорога в небытие, второго — прямиком на перерождение. Все ясно? Эндрю поворачивается к мужчине спиной, под его руками клубится серебристая дымка, медленно затягивает пространство в единый коридор, в его конце — яркий свет. — Я что, умер? Один единственный, но до ужаса тупой вопрос заставляет его разочарованно опустить руки. Хоть Эндрю не ждал осознанности от только умершего человека, но внутри все равно кольнуло от простой истины — люди предсказуемые. — Я ведь с этого и начал, — он отвечает, оборачиваясь через плечо и бросая единственный скупой взгляд на ошарашенного человека. — Пойдем. Душа поднимется с колен и медленно следует за ангелом смерти. В конце ее ждет просторный зал с высоченными колоннами, пиками уходящими в серебристый туман, и великий судья, восседающий за бесконечным мраморным столом, взирающий так пронзительно, словно с легкостью может рассмотреть всю жизнь точно кинопленку. Это и происходит, пока Эндрю равнодушно возвращается в мир живых. Город под ним словно единый живой организм со спутанными улицами-жилами, шумный до того, что мысли копошатся в голове, мешая сосредоточиться. Эндрю слишком много думает, глядя на снующих внизу людей. Он собирает их души сотни лет, но точно сказать не может, не помнит. В сознании нет того момента, когда это все началось, как он стал ангелом смерти, как впервые увидел умирающего человека и его душу. Словно его вырвали из небытия и поместили в уже отлаженную цепочку событий, ровно в необходимое место, заведя механизм. Он не знает, каким будет его конец. Возможно однажды мир разрушится на его глазах, пока он будет безучастно наблюдать за тем, как шторм смывает целые города. Возможно в один день он исчезнет бесследно, так же тихо, как и появился. Эндрю знаком с другими ангелами, пытался с ними сближаться, но скоро понял, что ему всегда проще как-то… одному. Только одна связь смогла укрепиться, прожить столетия и не разрушиться, точно хрупкое человеческое тело, только с ангелом, который носил такое же лицо. Могли ли они с Аароном называть себя братьями? Никто из них не помнит, когда и как попал в этот мир, но нити судьбы, заботливо переплетенные руками Творца, все равно свели их вместе. Его человеческое обличье не отличается от истинного, разве что вокруг нет гнетущей ауры, и глаза не блестят желтоватым, как будто в них танцуют искры ярко горящего пламени. Но в нем удобно быть среди людей, наблюдать, как протекают чужие жизни. В нем можно затянуться сигаретным дымом, попробовать еду, почувствовать тепло чужого человеческого тела. Эндрю видел много глупых смертей, болезненных, жестоких, смотрел, как умирают в одиночестве и как оплакивают погибшего близкие. Он забирал с собой души стариков и детей. Может, когда это все началось, он испытывал грусть, а может взирал на происходящее так же безразлично, как и сейчас. Браслет на запястье с маленьким крестиком загорается красным, пульсация разносится по всему телу, оставляя после себя теплые мягкие следы. Он возвращает себе истинный облик и смотрит вдаль, практически за черту города, где ровным рядом стоят дома. В одном из них угасает чья-то жизнь. Эндрю плевать чья, он переносится к своей цели бездумно. Роскошный особняк мрачный и узнаваемый, ангел уже бывал здесь, наблюдал за тем, как умирают, проговаривал душе заученные слова. В подвале вновь пахнет кровью, гудит под потолком лампа, словно вот-вот лопнет от напряжения и рассыпется мелким стеклом на бетонный пол. У стены лежит мальчик, пока его отец грозной фигурой склоняется над ним, держа в руках раскаленный утюг. На теле его сына красным клеймом горит ожог. Эндрю окидывает помещение взглядом, замечая железный стол посередине и тушки разделанных животных на нем. Пальцы мальчика в крови, но видимо тот сделал что-то неправильно, раз получил наказание от своего родителя. Он едва дышит, хрипит предсмертно, но упрямо молчит. Эндрю знает, что молчание выбешивает мучителей еще сильнее, и неотрывно смотрит, как веки умирающего медленно закрываются, словно тот погружается в сон, и слушает, как замедляется его пульс. Ангел размыкает пересохшие губы, готовясь приветствовать ребенка и сопроводить его на ту сторону, пульсация от браслета волнами пробегает по коже, но красный камень резко гаснет. Эндрю любопытно смотрит сперва на свое украшение, затем на мальчика. Его глаза открыты, и в их голубизне можно разглядеть ледники Антарктики, такие же стойкие, вечные. Тело двигается автоматически, шагает назад, вновь скрываясь в тени. С ним редко случается подобное, однако порой люди излишне упрямы, чтобы уходить. Эндрю ловит вспышку интереса, но та быстро затухает, оседая мимолетным теплом в груди; он покидает дом, оставляя за спиной увиденное. Смерти нет, души нет, работа окончена, даже не начавшись. Ему незачем смотреть дольше положенного. Жар сигареты согревает пальцы, легкие жадно поглощают дым, вытесняя из груди что-то практически осязаемое, похоже на эмоцию, на чувство. Эндрю не придает ему значение, если начнет думать, тогда оно укрепится, разрастется внутри, приестся и вновь сменится скукой. Он спиной чувствует чье-то присутствие, узнает в тихих шагах Аарона и позволяет ему приблизиться, встать плечом к плечу. Его близнец в истинном обличье, серебристая дымка окутывает ступни, струится вверх по телу, оседая на ладонях, путаясь сквозь пальцы. Забавно, что они так похожи друг на друга, но Аарон кажется старше, его лицо грубее, россыпь морщин коснулась кожи вокруг глаз, губ. Их Творец наверное продумал все это до мелочей. — Я не могу вылезти из этой больницы, — ворчит его клон. — Как только провожаю одну душу, эта штука вновь загорается. — Их правительство явно преуменьшает статистику смертности, — Эндрю мрачно усмехается, тушит окурок о холодный бетон и садится на самый край, подтягивая колени к груди. — Мне кажется, что этот писк у меня уже в голове, вот знаешь, сначала так медленно, потом непрерывно долго, и так вновь и вновь, по кругу, пока с ума не сойду. Но мы наверное не можем, да? — Аарон склоняет голову вбок, меж бровей залегает глубокая морщинка, но через мгновение рассеянный взгляд вновь становится осознанным, браслет на его руке светится алым. — Да блять. Эндрю нечего сказать, он салютует близнецу и провожает его веселым взглядом. Затем возвращается к созерцанию города, раскинувшегося под ногами. Хотя хочется заглянуть в глубины больницы, туда, откуда он еще ни разу не забирал душу. Но зачем? Его собственное украшение вновь пульсирует, возвращая разум из хаоса размышлений, наверняка к лучшему, ведь поиск ответов никогда не приводил Эндрю к чему-то хорошему. Он поднимается на ноги, отряхивая штаны от налипшей грязи, меняет облик и растворяется в дымке, полагая, что очередной несчастный убитый вот-вот будет слушать его монотонные инструкции.

***

Закат разливается золотом, облака легкими штрихами рассекают небо, отражая яркие солнечные лучи. Эндрю невольно залипает, наблюдая, как солнце в последний раз целует землю, прежде чем закатиться за горизонт. Рядом в последний раз всхлипывает девушка. Дрожь наконец покидает ее тело, холод расползается по конечностям, и обнажается душа. Ангела не трогают человеческие смерти, но почему-то на жертв насилия смотреть не хочется. Он знает, что преступник сейчас скрывается где-то в темных переулках, и ему в целом-то плевать. — Итак, ты умерла, — он начинает спокойно, нехотя отрывая взгляд от неба и переводя его на душу. — И слава богу, — ее тихий шепот разрезает остывший воздух. — Что теперь? Эндрю смотрит в голубые глаза, светлые, как небо в летний зной, не такие насыщенные голубые… Не может вспомнить. Мотает головой, концентрируясь. Эта ситуация тоже не в новинку, порой души говорят с ним, задают вопросы, но от этого работа не становится интересней, она все также рутинна и монотонна. — Теперь я должен сопроводить твою душу к залу суда. Великий судья взвесит грехи и добродетели. Окажется больше первого — твоя дорога в небытие, второго — прямиком на перерождение. Все ясно? — Ясно, — она отвечает, глядя себе под ноги. Осматривает собственное тело с печалью, пока Эндрю творит из дымки коридор. — И кем я могу переродиться? — Человеком, очевидно. — А Вы, очевидно, не человек? — душа задает вопрос, и Эндрю оборачивается, смотрит на нее мгновение, затем шагает в проход. Настроения поболтать нет, как и желания оставаться в покрытом грязью закоулке. Этот город для него не нов, он бывал здесь прежде, знает, что есть места, в которых находиться приятно, а есть те, откуда хочется трусливо сбежать. Его мотает по континенту от одной смерти к другой, он видел сотни городов, но ни в одном из них не пожелал бы остаться. — Как выглядит судья? Душа любопытная, Эндрю это поощряет, он чувствует, как она безропотно следует за своим проводником, и нехотя отвечает: — Как человек. — Разве это не странно? Существует столько мифов о загробной жизни, но ни в одном из них высшее существо не выглядит, как человек. Как же крылья? Эндрю награждает ее еще одним плоским взглядом. Конечно же этот вопрос он слышал не раз. Будь он в настроении, рассказал бы подробнее, но, глядя на душу, хочется помолчать. — Разве Вам не нужно подниматься к небесам? — Нет никаких небес. — Точно, — ее любопытный голос угасает, но ангел все еще чувствует искрящееся вокруг любопытство. — Перерождение и небытие. А что в небытие? Ответить «небытие» будет слишком грубо, решает Эндрю, поэтому просто молчит. Наверное, ему бы стоило ответить на все вопросы души, это ее единственный шанс узнать о мире больше. Но это знание она пронесет с собой недолго, перерождение или небытие сотрут все подчистую. — Мы пришли, — он останавливается меж колонн, великий судья уже ждет душу, обращает на нее свой спокойный взгляд, читая всю жизнь точно напечатанные на бумаге строки. — Удачи, где бы то ни было. Он изредка смотрит на результат суда, но в этот раз задерживается, ждет, когда мужчина вынесет молчаливый вердикт, взмахнет рукой. Светлая дымка возносится ввысь, истончается до едва видимой ленты, напоминающей сигаретный дым, затем отправляется в новое тело. Эндрю возвращается в мир живых.

***

— Ангелов тысячи, как и судей. Почему вторых называют великими? — тянет Аарон, сидя рядом, плечом к плечу, и его дымка заползает Эндрю на руку. Души чувствуют ее гнет и холод, для ангелов же она теплая приятно покалывающая вуаль. — Наверное умершим так проще. Когда говоришь «великий судья», они понимают, что их ждет что-то грандиозное, — Эндрю потягивает шоколадный коктейль, пока тот не успел растаять. — Великий ангел смерти, — смакует Аарон, прежде чем облачиться в человеческое тело и выхватить коктейль из рук близнеца. — Вкусно. Эндрю смиряет его взглядом, но позволяет маленькую шалость. Может ли он сказать, что ощущает к Аарону что-то, что чувствуют обычно люди к своим родственникам? Живые боятся, что их близкие могут умереть или почувствовать боль, но ангелам это чуждо. Живые тревожатся за неправильные поступки, несущие последствия. Но может ли Аарон совершить что-то подобное и вызвать в Эндрю волнение? Близко к правде. Живые чувствуют себя живыми, когда находятся рядом с близкими. Попадание в яблочко. — В носу как будто поселился запах медикаментов. — Мерзкое, должно быть, чувство, — произносит Эндрю, хотя после слов Аарона думает о том, что в его легкие въелся запах крови. Это любопытно. Этот вечер необычный для обоих, им удается побыть на крыше до самого заката. Эндрю привык работать по большей части ночью, когда крестик Аарона может загораться в любое время суток. Ему хочется сказать что-то глупое, мол «сегодня у правительства счастливый день, ни одной смерти», но слова застревают в горле, да и близнец умиротворенно молчит, наслаждаясь загорающимися вокруг огоньками. Эндрю не хочется это разрушать.

***

Он различает упрямство в голубых глазах и думает о том, что это слишком знакомо. Конечно души порой ломают судьбу своей решимостью, цепляются за жизнь, когтями выцарапывают путь из глубин, жадно глотают воздух, заставляя сердце биться. Эндрю скучающе прислоняется к стене, терпеливо ожидая исхода. Серебристая дымка ласково касается кончиков пальцев, точно просит поскорее открыть коридор. Ангел тоже может быть упрямым. — Абрам, — кричит женщина рядом с ним, наверное его мать. Она прижимает ткань к глубокому порезу так яростно, словно хочет скорее раздавить его грудную клетку, нежели остановить кровотечение. — Борись, не давай ему победить. Кому ему? Эндрю не дьявол из людских мифов, он не жаждет чужой смерти, ему абсолютно поебать, выживет ли Абрам. — Выживи назло, — она говорит уже тише, мягче. — И я обещаю, что увезу тебя от него. Больше Натан тебя никогда не тронет. Взгляд Эндрю искрится, голубые глаза напротив затягивают в плен, в них плещется море, беспокойное, бескрайнее, способное сокрушить любую крепость. Он узнает мальчика, которого видел пять лет назад, и бережно откладывает полученное имя в копилку воспоминаний. Над Абрамом издевается отец, он же приложил к его груди раскаленный утюг, он же оставил шрамы после. Он надеется, что его мать сдержит свое обещание, хотя чувствует, что упрямству Абрама может позавидовать сам Творец. Камень гаснет, но Эндрю не спешит уходить, наблюдает, как подросток кивает, медленно-медленно, словно вкладывает последние силы в крохотное действие. Ему хочется остаться, проследить за тем, как женщина вывозит своего сына из этого мрачного дома, вечно пахнущего кровью, но в другом конце города угасает чья-то жизнь, и ангел обращает туда свой взор, полностью переключаясь.

***

— Знаешь, что прикольно? — Аарон отрывается от бургера с говядиной и смотрит на Эндрю. — Когда ты сперва жуешь, потом говоришь? Музыка в этот раз приятная, не слишком громкая, не вычурная, ему даже вроде как знакома эта песня, слова сами всплывают в голове, среди тонны другой информации явно есть ее название, но Эндрю слишком лень в этом копаться. — Когда они изобрели телефоны, мы стали видеться гораздо чаще, — Аарон в спешке утирает губы салфеткой, комкает ее, затем расправляет снова, отщипывает кусочек. Почему-то его эмоции и чувства такие же яркие, как у живых, когда у самого Эндрю в груди чаще всего пустота. Снова детальная работа их Творца? — Так а прикольного что? — он спрашивает абсолютно серьезно и наслаждается тем, как его брат надувает губы. — Меня всегда было проще найти, тебя мотает по континенту. Если ты хотел со мной увидеться, находил меня, если же наоборот, я всегда не знал, откуда начать. — Близнецовая связь не должна работать в одну сторону, — Эндрю склоняет голову, наигранно хмурясь. — Ты просто ленился. Улыбка Аарона яркая. Наверное если он сам искренне улыбнется, то будет выглядеть так же нелепо. — Когда ты говоришь чушь вот так серьезно, я начинаю верить, что ты свихнулся. — А мы можем? — Эндрю поднимает бровь. — Сошедший с ума ангел смерти звучит как настоящая катастрофа. — Уверен, если бы это случилось, нам бы об этом никто не сказал. — В таком случае мы знаем не больше людей. Ему не хочется признавать, что это правда. И не хочется вновь поднимать в голове ворох вопросов о себе, о своем близнеце, потому что в конце этого пути его все равно ждет тупик. Творец искусен. Райские сумерки созданы для таких, как они с Аароном, здесь всегда можно остановиться и найти компанию, сбросить серебристую дымку и выпить виски. Его близнец любит компанию других ангелов, он становится счастливым, когда отрывается от своих обязанностей и тонет в социальном взаимодействии. Ему самому в райских сумерках достаточно лишь Роланда и его грубой мозолистой руки, в быстром темпе скользящей по члену Эндрю. Это как выкурить сигарету — приятно, но насыщает ненадолго. Они смотрят друг на друга мгновение, когда Аарон замечает переглядки и закатывает глаза. — Не могу понять, тебя этот человек чем-то зацепил, или же тебе просто удобно? Роланд человек, как и все остальные работники клуба, их немного, но каждый знает об ангелах смерти. Сперва ему казалось, что это странно, вовлекать живых в потусторонние дела, теперь же он понимает — это действительно необходимо. Творец предлагает ангелам подобие жизни, дает относительную свободу, ограничивая лишь обязанностями. Можно сказать, что он любит своих детей? — Когда меня по-настоящему зацепит, — Эндрю сухо отвечает. — Ты поймешь. Конечно же он влюблялся в смазливых смертных, но не так, как описано в людских романах. Этот цикл всегда имел три стадии — желание, обретение и в конце-концов вечная подруга скука. Иногда он ощущал себя вампиром, что долго голодает, осушает свою жертву досуха, затем сытый уходит в закат. Ничто и никто не гиперфиксило его так долго, чтобы укорениться в груди и позже разрастись по ребрам цепким плющом. Дверь за спиной закрывается с глухим ударом, Эндрю грубо толкает Роланда к стене. Тот вскидывает руки, медленно проводя языком по нижней губе, затем улыбается. Эндрю не теряет времени, спешно расстегивает чужие джинсы, обхватывает член своей рукой, дрочит на сухую, утыкаясь лбом в плечо бармена, ловит чужие хрипы, перерастающие в откровенно пошлые стоны, распаляется от этого еще сильнее. Прокручивает кулак, проводит большим пальцем по головке, размазывая влагу, от этого Роланд вздрагивает, и Эндрю чувствует, как возбуждение охватывает с головой. Они не целуются, Эндрю не даже не хочется впиться губами в чужую шею — только снять напряжение, узлом завязавшееся внизу живота. — Позволь мне, — шепчет Роланд, прежде чем резко вздохнуть от более интенсивных движений. Его губы не смыкаются, с них срываются стоны, кадык дергается, как дрожит и все тело под умелыми руками. Эндрю останавливается, молча расстегивает молнию на своих штанах, позволяя Роланду коснуться твердого члена. Предэякулята достаточно, чтобы смазать чувствительную кожу ладонью, после бармен берет быстрый темп, и ласка Эндрю возобновляется. Это хищно, практически безумно. Они гонятся за удовольствием друг друга в попытке сбросить напряжение, забыться на миг, постичь простое, смертное, греховное. Гул в теле нарастает точно электричество, грозит разразиться взрывом. Эндрю хочет, чтобы его голова наконец опустела. Эндрю этого добивается, когда руки обоих напрягаются, но не сбавляют темпа. Роланд изливается первым, его громкого надрывного стона достаточно, чтобы подвести его самого к оргазму. Вспышка удовольствия гаснет, тепло в животе рассеивается, на плечи накатывает усталость, что хочется закрыть глаза и прилечь туда, где помягче. Роланд хочет быть заботливым, он спрашивает что-то ласково, но Эндрю не слушает, вытирает ладонь о чужую рубашку, застегивает джинсы, гремит пряжкой ремня. Когда он уходит из райских сумерек, привычное ощущение пустоты немного притупляется.

***

Эндрю вновь видит Абрама перед собой. В этот раз он уж должен умереть. Его мать щедро льет дешевый алкоголь прямо на глубокие ножевые порезы, что точно штрихи неумелого художника пересекают всю грудь. Глаза у Абрама зеленого цвета, но Эндрю знает, что за линзами скрывается синий шторм. Он терпеливо ждет, пока тот наконец сдастся, отпустит нить жизни и сдастся на милость ангела смерти. Но этого не происходит, Абрам часто моргает, скрывая в зрачках страх, стискивает зубы, чтобы не застонать от боли. Эндрю пытается посчитать, сколько лет прошло с последней их встречи, не больше пяти, значит умирающий все еще подросток. Сильнее многих, кто переживает свои последние минуты в мире живых, балансируя на грани. Что-то оседает на дно грудной клетки, зерно дает свой первый корешок, Эндрю становится тревожно от мыслей о том, что из него может вырасти. Впервые он задерживается, смотрит на то, как женщина бьет сына по щекам, чтобы тот не отключился, как называет в спешке фальшивым именем, словно кто-то, кроме ангела смерти, может их услышать, и тут же в темноте ночи едва слышно шепчет настоящее. Абрам переживает агонию, остается в сознании час или два, пока не засыпает мирным сном. Эндрю хочет увидеть, как тот проснется, но не может, боится, что этот невидимый рубеж может покрыть его выстроенную веками броню трещинами, поэтому тихо уходит, зная, что хотя бы раз, но встретится с ним, возможно наконец в последний.

***

Его жизнь — сплошная рутина: обязанности, райские сумерки, встречи с Аароном, что приятно из рутины выбиваются, и снова все по кругу. Прошло еще какое-то время с тех пор как Абрам умирал, Эндрю насчитал пару лет. Он чувствует, что его душа где-то далеко, возможно за те три раза, когда она чуть не прошла на ту сторону, между ними появилась связь, но возможно он вбил себе в голову это сам. Такое с ним случается впервые, и впервые он ощущает волну удивления. Мягко откидывает непрошенные мысли и смотрит на висящий под потолком труп. Через мгновение перед ним является душа. — Итак, ты умер, теперь я должен сопроводить твою душу к залу суда. Великий судья взвесит грехи и добродетели. Окажется больше первого — твоя дорога в небытие, второго — прямиком на перерождение. Все ясно? На него смотрят большими ясными глазами, в них искрится неподдельная радость. Это не ново, некоторые самоубийцы не меняют своего мнения до самого конца. Под звенящую тишину Эндрю создает коридор и впервые жалеет, что душа молчалива, почему-то сегодня ему отчаянно хочется поговорить. Он знает, каким будет исход суда, наблюдал не раз, самоубийство — тяжелый грех, который творец не может простить своим детям. Но умерший так спокойно и безмятежно следует меж колонн, что появляется ощущение — небытие ему желанно. Когда работа завершается, Эндрю принимает человеческий облик, отгоняя от себя мысли, что в последние годы ему в нем гораздо комфортнее. Он выкупает дом самоубийцы на аукционе, желая чтобы в этом мире хоть что-то принадлежало ему. Его стены темные, пол скрипит надрывно, от мебели нужно избавиться и поставить новую. Сделать комнату для Аарона, ему будет приятно. Поставить телевизор, потому что в него приятно залипать и полностью отключать мозг, который постоянно хочет о чем-то подумать. Думать много лишнее, ведь когда Эндрю углубляется в мысли, он делает глупости. Свой дом в Колумбии — одна из таких глупостей.

***

Четверка — несчастливое число, и в четвертый раз Абрам уж точно должен умереть. Его бок содран, алая кровь течет на землю, вместе с ней утекает его жизнь. Каштановые волосы в полном беспорядке, карие глаза неотрывно смотрят в одну точку. В них абсолютное спокойствие, губительный штиль, противоположное творится в груди Эндрю, в ней тревога волнами обрушивается о ребра, вот-вот проломит, оставив после себя острые осколки. Те непременно вопьются в кожу, издерут в клочья, тогда возможно он почувствует ту боль, что ощущает сейчас Абрам, борясь с предсмертной агонией. Он делает глупость и ждет, когда голос Творца раздастся в его голове, обещая скорейший путь в небытие, кладет руку на чужой затылок, легко, невесомо, проводит большим пальцем по чувствительной коже, находя точку едва ощутимого пульса, и молит Абрама бороться. Хоть тот не почувствует, не услышит, не внемлет бормотанию Эндрю, однако именно эта глупость дарит ангелу смерти крохотную надежду. В его собственной голове тишина, Творец либо смотрит в иную сторону, либо игнорирует действия своего проводника, но умирающий вздрагивает, стискивает зубы и браслет на руке Эндрю перестает гореть красным, крестик больше не впивается в кожу. Ему хочется верить, что этот бой они побеждают вместе. Сегодня Эндрю страшно оставаться, страшно думать о том, что совершил, страшно предполагать, что однажды это все равно случится — Абрам смертный, он умрет. Со своим упорством возможно побьет рекорд всех долгожителей, но рано или поздно все равно предстанет перед судьей, отправится в небытие или переродится вновь. Он рассказывает обо всем, что гложет, Аарону. Тот смотрит на него спокойно, без осуждения. Тихий гул старой лампочки нарушает тишину дома в Колумбии. Его брат допивает дешевый энергетик с химозным запахом яблока, упирается подбородком в ладонь. — Ну и что такого в этом страшного? Ты спишь со смертными, почему именно это тебя так взволновало? Эндрю холодеет и устало смотрит в ответ. — Мне никогда не хотелось, чтобы умирающие не умирали? — вяло отвечает он, прикладываясь к потеплевшей бутылке пива. Взгляд Аарона скептичен, Эндрю кажется, что он что-то упускает, но никак не может понять, что именно. — Если есть, что сказать, то говори, к сожалению Творец обделил нас способностью читать чужие мысли. — Ты загоняешь себя в рамки, — мягко начинает Аарон, он ловит каплю конденсата, стекающую по жестяной банке, и растирает ее между пальцами. — Я сплю со смертными, ты помнишь? О каких же рамках речь? — перебивает его Эндрю, явно раздражаясь. — Чувствовать — это нормально? — Нет, не нормально. Это истина, как восход солнца, как смерть, по пятам которой идет Эндрю, как Абрам, который вечно убегает от нее. — И кто сказал, что так положено? Эндрю не знает, что ответить, он медленно моргает, обрабатывая полученную информацию. Молчит минуту, две, оставляя забытое пиво подле себя. Аарон должен ошибаться, но в моменте в голове не всплывает ни единого аргумента. Он копает все глубже и глубже, силясь найти хоть что-то, что поможет ему остаться в собственноручно выстроенной броне, она ведь держалась веками, она не может пасть сейчас. — Мы не смертные, у нас нет души, и чувства — рудимент. Аарон мычит притворно-согласно и медленно обводит кухню любопытным взглядом. Эндрю впервые ощущает себя глупым. В эту ночь он забирает еще одну душу. Наверное он выглядит так мрачно, что забитый до смерти подросток путается в ногах, но разворачивается на сто восемьдесят градусов и дает деру. Эндрю лишь устало вздыхает, позволяя серебристой дымке окутать его ладони и сформироваться в тяжелую цепь. Такие случаи он не любит больше всего. Души не всегда смиряются с собственной смертью, некоторые пытаются сбежать, некоторым удается ненадолго скрыться в мире живых, оставаясь неупокоенными. Но ангелы всегда чувствует тех, кто предназначен им судьбой, и в итоге переводят их на ту сторону. Иногда силой. Эндрю ненавидит бегать. Его цепь стремительно летит вперед, опутывая чужую душу. Ярости в нем так много, что рывок назад удается с легкостью. — Смирись, ты умер, — он произносит злобно, сжимает челюсть до боли в зубах. И продолжает, смотря куда-то в сторону. — Бегать не выйдет, я все равно тебя найду. — Но я не готов, совсем не готов, — душа хнычет, упирается ступнями в грязный асфальт, проезжается по собственной крови, но идти в коридор не хочет. — Впереди нет ничего страшного, — он смягчается, провожает глазами алую струйку, стекающую в сток. Ему кажется, что он сейчас развалится на месте, превратится в бесформенную жидкость и отправится вслед за ней, будет страдать в зловонной канаве от накатившего смятения, пока не утихомирит хаос, запрет на сто замков и соберет себя вновь воедино. — Перерождение или небытие. Никакого ада, никаких мучений, никакой боли. В глазах души боль есть, но она тихо угасает от слов ангела, как гаснет и сопротивление. Цепи все еще окутывают ее, но ангел больше не тянет, за ним идут добровольно. Чужие глаза все еще искрятся страхом, но мерное сияние обретенного смирения его тушит. Они заходят в коридор вместе, дымка с душой ласкова, она серебром очерчивает путь к свету, дует легким бризом, нежно касается чужих стоп. Зал суда встречает их прохладой. Душа останавливается напротив мраморного стола, смотрит в глаза судьи и замирает. Цепь ангела растворяется в воздухе. Эндрю ждет исхода, потирая горячее лицо ладонью. Дымка щиплет его за пальцы, напоминая вернуться в мир живых.

***

Надо же, в этот раз в него стреляли. Эта попытка умереть по счету пятая. И вторая за три месяца. Абрам бьет свои же рекорды. Эндрю ударил бы себя по голове, лишь бы забыть упрямые глаза напротив. Ну как же тупо. Его браслет гаснет, пульсация прекращается, и собственное тело приходит в норму. Серебристая дымка беснуется вокруг, словно желает чужой смерти, кусает руки, путается под ногами, пока он равнодушно смотрит вперед себя. За ложные вызовы ангелов смерти положены штрафы? Со своей удачливостью балансировать на грани жизни Абрам не успеет расплатиться до ее окончания. Эндрю смотрит на то, что выпало из сумки беглеца. Спортивные журналы, пачка купюр и удостоверение личности, явно фальшивое, ведь строчки врут, имя Крис ему крайне не идет. Он мог бы узнать, что происходит, подсмотреть, подслушать тут и там, но не желает разгадывать загадку вот так. Это метагейм, а Эндрю обычно наслаждается игрой на сто процентов. — Может уже хватит? — он задает вопрос, на который никогда не услышит ответ. — Ты либо сдохни наконец, либо живи до конца. Разговор с Аароном в райских сумерках приобретает новые краски, должно быть Эндрю станет первым ангелом смерти, что сошел с ума. Иначе как объяснить болтовню с тем, кто тебя, очевидно, слышать не может? Абрам молча терпит то, как его мать перевязывает рану, то жмурит глаза, то смотрит на окровавленную пулю, вытащенную из его плоти. Его дыхание частое, прерывистое, пальцы подрагивают от боли, по коже стекает холодный пот. Эндрю кажется, что его собственную покрывают мурашки. Это страх впрыскивается в вены, смешиваясь с кровью, это он заставляет его смотреть неотрывно. Уходить с каждым разом все тяжелее, но оставаться страшно. Все больше хочется обернуться человеком и наконец поймать осознанный ответный взгляд. Однако что будет тогда? Появятся ли другие желания, которые Эндрю упорно запирает глубоко внутри? Не пошатнется ли мир, когда он наконец им уступит? В это мгновение он видит перед собой лицо Аарона, с этой хитрой ухмылкой, словно он знает все на свете, тогда же сбегает во тьме, оставляя за спиной засыпающего под бормотания матери Абрама.

***

В его существовании что-то надломилось. Эндрю дома, в Колумбии, лежит на своем новом диване, держит на животе килограммовую упаковку мармелада в сахаре, одним глазом поглядывает на спортивный матч, когда рядом вспыхивает серебристым. Аарон падает в полюбившееся кресло. Они выглядят точно настоящая семья, и от этой мысли становится не по себе. Так быть не должно, однако тогда как правильно? — Этот спорт какой-то новый, — Аарон прищуривается. — Как будто бы кто-то решил запихнуть лакросс в коробку. — Экси, — Эндрю сухо отвечает и залипает в телефон, как будто в его кнопочной модели можно делать что-то, помимо чтения сообщений от Аарона. Сбоку раздается тихое шипение открываемой банки энергетика. Дымка растворяется в воздухе, оставляя близнеца в человеческом облике. Он пьет жадными глотками, не отрываясь от телевизора. — Как там твой мученик? — Наверное жив, — Эндрю откровенно скучает от едва начавшегося разговора. — Когда встретишься с ним? Это не «а может бы ты хотел с ним встретиться?» Это «когда», такое твердое и ясное, словно у Аарона нет никаких сомнений, Эндрю вот-вот переступит начертанную им же самим черту. Он поднимает голову, впиваясь в брата злым взглядом. — Тогда, когда он наконец помрет, а я заберу его душу. Аарон смеется, смотрит на Эндрю хитро-хитро, но не отвечает. Переводит взгляд на телевизор, цокая, когда очередная помеха волной разрезает изображение на экране. Как будто бы знает все на свете, как будто бы знает мысли своего близнеца так, как знает свои собственные. Это вызывает волну раздражения, но странным образом не заставляет Эндрю чувствовать протест. Тогда что же это? Одобрение? Благословение? Его взгляд смягчается прежде чем вновь опустится к мобильнику. Экран потух, но что-то внутри загорелось. Будто фитиль пороховой бомбы. Точно пожар в засушливый период. Эндрю не нравится, какими могут быть последствия, но ему отчаянно хочется рискнуть. В конце-концов, он так редко желает чего-то так сильно, отчего мысли не могут утихнуть. За все свое существование он в полной мере не смог присвоить ничего. Даже этот дом теперь не принадлежит ему одному. Он их, его и Аарона. Абрам — наваждение, несбыточная мечта, Эндрю кажется, что только от одного прикосновения к нему он сгорит дотла, и из этого огня родится тот ад, о котором лепечут смертные. — Как? — он спрашивает тихо, практически безысходно. — О, — Аарон вновь смотрит на него, в его лице ни следа усмешки, взгляд, наоборот, серьезный и задумчивый. — Притворись смертным? Познакомься с ним? — Почему ты решил, что эта идея хорошая? — Я и не решил так, просто думаю, что ты наконец разгадаешь тайну своего мученика и успокоишься. Тебе это нужно, Эндрю.

***

Labrinth — Still Don’t Know My Name

Эндрю делает невероятную глупость. Ангел смерти, лет которому не сосчитать, теперь студент университета Пальметто. Аарон наверняка смотрит на него откуда-то с крыш и откровенно ржет. Эндрю никогда не планировал притворяться человеком так долго. Маленький крестик на запястье постоянно привлекает внимание, и от напоминания о том, что его в любую секунду могут призвать, сковывает тело. У людей это называется как? Тревожность? Он не видел Абрама годы. Маленький беглец обгонял смерть так хорошо, что выиграл себе драгоценные годы жизни. От этих мыслей в груди Эндрю медленно расцветает тепло, оно прогоняет тревогу и чувствуется так хорошо, словно его укрыли тяжелым одеялом от шеи до самых пят. Ему не хочется, чтобы эти ощущения покидали тело. Он бы не узнал, где его мученик, если бы Аарон не решил снова влезть в эту историю. Бросил Эндрю информацию о том, что Абрам в Америке, поступает в университет, как прилежный мальчик. И, кажется, больше никуда не бежит. Словно Эндрю должен сорваться с места и броситься к нему сломя голову. Тогда он посмотрел на брата скептично, переключился на подтаявшее мороженое, лениво проследил за тем, как мяч для экси разрезал воздух за стеклом телевизора. А потом все же бросился в этот злополучный университет. И голову сломал, потому что такой головоломки, как Абрам нет во всем мире. Все секреты мироздания по сравнению с ним ощущаются, как простейшие оригами. Взял лист бумаги — сложил тут и там — расправил — получил красивого журавлика, что никогда не взмоет в воздух. Стаканчик мнется в его руках, пунш проливается на тыльную сторону ладони. Эндрю не брезгует провести по коже языком, чтобы собрать сладкие капли. Во второй руке сигарета, порывы ветра тратят драгоценный табак, заставляя ее истлевать быстрее. Какое расточительство. Приветственная вечеринка первокурсников во дворике между общежитиями набирает обороты. Кампус стоит на ушах. Пьяные тела мерно покачиваются под ритмы музыки, льющейся из колонок. Он эту песню не знает, но строчка припева отчего-то заседает в голове, выжигается клеймом в памяти, запечатываясь яркими огнями и такими же яркими, неземными глазами, обращенными на него. «Ну все», — думает Эндрю, пытаясь распознать людские эмоции. Это похоже на тот страх, который он видит, когда провожает душу на ту сторону. Веки широко раскрыты, зрачки должны медленно поглотить карию радужку, но чертовы линзы все портят. Ему кажется, его непонятным образом раскрыли. Словно Абрам понял — Эндрю наконец явился по его душу. И ошибается, ведь парень делает несколько шагов на встречу, не бежит прочь. Глупый, ведь от ангелов смерти можно ждать лишь одного — смерти. Строчка припева бьет по голове набатом, чужое лицо становится ближе, и Эндрю кажется, что перед ним открываются врата рая, о котором так любят лепетать смертные. — Привет, — робко говорят ему, протягивают руку, и он тупо смотрит на этот жест, словно ему предлагают раскаленную головешку. Все тело напрягается, сердце делает кульбиты. Мольба устремляется Творцу, чтобы его лицо сохраняло привычное спокойствие, ледяное, как глаза напротив, спрятанные под ложью цветных линз. — Я Нил. Эндрю не дышит. Нил. Нил. Нил. Он повторяет точно молитву, медленно перекатывая чужое имя на языке, такое же фальшивое, как эти слишком темные волосы и глаза, но не позволяя ему позорно сорваться с губ вместе с нетерпеливым выдохом. Вместо этого крепко жмет протянутую руку в ответ, игнорируя покалывание, ползущее от ладони к запястью, волной нахлынывающее на все тело. Также, как когда его браслет светится красным, оповещая о службе. — Эндрю, — безучастно отвечает он, не отводя глаз от лица напротив. Преступно красивого, практически греховного. Он уверен, что под его ногами разверзнется бездна небытия, и он будет падать в нее бесконечно. Пока не переломает все кости о дно. Но Эндрю знает, он соберет себя заново по кусочкам, поднимется по отвесным скалам, сотрет руки до костей, но увидит свет, увидит его вновь. Где-то на крышах точно ржет один Аарон.