Предсмертная агония

Видеть Абрама, нет, Нила чаще – привычка пагубнее курения, но Эндрю не собирается от нее избавляться. У него отлично получается скрываться среди толпы, сливаться с массой студентов, ни капли не выделяясь, скользить по коридорам кампуса от кабинета к другому, не задерживаясь на разговоры, и безошибочно вылавливать его взгляд из сотен других, упрямый, притягательный, тот, что не боится самой смерти. Университет шумный, центральная часть, включающая в себя главный корпус, большую лужайку перед ним и пару административных зданий, как например столовую, напоминает Эндрю вокзал. Здесь царит слишком много невообразимых эмоций, хаос движения практически сбивает с ног, но ангелу уже сотни лет, он умеет адаптироваться к любой трудности. Эндрю всегда тянет к местам повыше, так проще избежать ненужной компании в пределах университета, набитого людьми, так легче наблюдать за теми, кто снует внизу. В кампусе на центральном здании есть никому не нужная башня, ее взялись реставрировать в этом году, но, обтянув строительными лесами, оставили, сославшись на нехватку денег. Если сесть на одну из вышек за белую плотную пленку, ни одна душа с земли не увидит твоего силуэта, но самому откроется кусочек обзора на землю под собой. Если окутать себя серебристой дымкой, глаза смогут преодолеть любое расстояние и заглянуть в те уголки, которые скрывает тень. Эндрю жует фильтр сигареты, и пусть ту уже нельзя будет курить, это помогает собрать мысли воедино, мягко распределить по воображаемым полочкам в голове, проанализировать каждую. Первое, Эндрю невероятный трус. После того, как он пожал руку Нила, позорно сбежал. Прежде, разумеется, нацепив маску полного безразличия к тому, кто подошел к нему первым. — Ты учишься здесь? — спросил тогда Нил, склоняя голову вбок от любопытства. Его глаза, цепкие, блуждали по лицу Эндрю, в зрачках искрился неподдельный интерес. — Нет, зависаю среди студентов от нечего делать. Нил тихо засмеялся и тут же умолк, словно его собственный смех ему не понравился. Губы плотно сомкнулись, взгляд упал к ногам, замирая на гравийной дорожке несколько секунд. Эндрю впитывал каждый жест, каждое изменение на знакомом лице, словно художник, что после мог нарисовать по памяти картину. — Какой факультет? — Филологический, зарубежная литература, — Эндрю ответил сухо. Только зажженная сигарета коснулась его губ, а легкие наполнились плотным дымом. Нил снова посмотрел на него, прежде чем спросить: — Почему литература? — Нравятся мифы, — он произнес язвительно, но именно этот вопрос толкнул его в бездну раздумий. Действительно, почему? Когда он проворачивал свою авантюру, практически не думал над выбором, это было совершенно неважно, он практически наугад ткнул специальность, чтобы заполнить нужные формы, а после занести ее в приемную комиссию вместе с поддельными документами. — О, — протянул Нил, становясь чуть ближе и делая глубокий вдох сигаретного дыма. Его лицо выглядело сложно, словно он производил в голове математические расчеты. Эндрю чувствовал, как паника сжимает горло. Прошло тринадцать лет, как он увидел его в первый раз, и вот сейчас может протянуть руку, коснуться, сказать что угодно, быть услышанным и получить ответ. Это разбивало его стены, крошило фундамент, превращая в мельчайший песок, что первый встречный ветер развеет по свету без остатка. Это ломало его изнутри, вынуждая все рефлексы обостриться и защитить себя от угрозы. Эндрю отстранился от стены, прежде затушив об ободранный кирпич окурок. — Я не знакомлюсь, Нил, — сказал он отрешенно, отворачиваясь от заинтересованного лица. И зашагал прочь, когда в спину пролетело насмешливое: — Вообще-то я тоже. Сейчас Эндрю прячет лицо в широкой ладони, мозоли царапают щеки, но прохладные пальцы ощущаются приятно на разгоряченном лбу. Он такой дурак. Даже будучи абсолютным эмоциональным инвалидом, он понимает — желать что-то так долго, практически получить, но в последний момент отстраниться — это не нормально. Но у Эндрю нет опыта адекватного взаимодействия с людьми, он не уверен, как должен двигаться к тому, чего хочет, он не знает, заслуживает ли он этого. Второе. Его фиксация должна была завершиться на студенческой вечеринке, когда его наконец услышали, когда ему ответили. Так происходит всегда, ничто не может удержать внимание Эндрю так долго. Но Нил не просто смог, он выкрутил этот интерес на максимум, заставляя все мысли сконцентрироваться только на нем, собирать по нитям образ в единое полотно, вшить его под веками. Это чувство новое, для Эндрю неизведанное, оно так и манит погрузиться в него глубже, но и пугает своей неизвестностью. Третье. Нил — смертный, однажды ему придется уйти. Если Эндрю привяжется, то не сможет его отпустить. Возможно тогда он станет первым ангелом смерти, что сойдет с ума. И четвертое. Нил не заслуживает того, чтобы с помощью него удовлетворяли собственное любопытство. Он определенно влип. Красное марево на руке заставляет его вспомнить о том, что у него еще есть работа. Весьма неожиданная, ведь солнце еще не притянулось к горизонту, не уступило небосклон своей спутнице луне, но в его существовании бывает и такое. Потрепанная башня, затянутая скелетом из металла, остается за его спиной. Силы тянут его туда, где произошла смерть. Перед ним две души. Их тела лежат на полу точно осколки едва разбитой хрустальной вазы. Бледная кожа впитывает тусклый свет луны за мутными стеклами, стеклянные глаза устремлены к потолку. В них пустота кажется бесконечностью. Картина достойная сумасшедших художников, если не смотреть на рвотные массы, расплескавшиеся на полу. У дальней стены две пустых баночки. Эндрю смотрит на умерших несколько мгновений и тупо моргает. — Зачем? Он видит подобное не в первый раз, но только сейчас задает вопрос, застрявший в подкорке головного мозга. Души пытаются коснуться друг друга, но не могут, их руки проскальзывают мимо, на лица ложится печаль. Эндрю, наверное, должен испытать сочувствие? Но только раздражение мягкими волнами подкатывает к горлу, царапая изнутри. Если бы у него был любимый человек, который отвечал бы на его чувства взаимностью, он бы сделал все на свете, чтобы оба жили. — Мы не могли быть вместе в этой жизни, — шепчет девушка, растерянно рассматривая место, где ее пальцы должны переплестись с пальцами возлюбленного. — Но можем в загробной. Эндрю закатывает глаза от этого сверхтупизма. Его руки, окутанные дымкой, искривляют пространство. Холодок струится по ногам, ветром ускользает в образовавшийся коридор. Души безропотно следуют по его пятам, но сам он молчит, не желая разрушать чужих надежд.

***

Обычно Эндрю читает там, где ему комфортно, — теперь дома, где есть кресло-мешок, где порой появляется Аарон, который отвлекает от строчек своей болтовней. Библиотека стала вторым подобным местом, особенно этот стол, который скрыт от большинства глаз. Сегодня ему вообще не удобно здесь, и это совсем не потому, что где-то в углу забился один Нил, кусая кончик карандаша и отстукивая нервный ритм ногой, что явно нервирует паренька, сидящего неподалеку. Абсолютно не по этой причине. Стоит ему вновь опустить глаза в текст, раздается злобное: — Как же ты заебал ногой качать, нервируешь. Эндрю отлипает от страницы, переводя взгляд на смертника, что решил раскрыть свой рот в сторону Нила. С одной стороны ему не хочется становиться непрошеным героем, с другой же — хочется этому придурку хорошенько ответить. Но Нилу, оказывается, совсем не нужна помощь. Эндрю углубляется в эту мысль и приходит к выводу, что это вообще-то вполне себе ожидаемо. Упрямец так отлично борется за свою жизнь, что выпады незнакомцев, кажется, совсем его не трогают. Нил улыбается так, словно его губы очертили острейшим клинком, в глазах загорается недобрая искра. У Эндрю, ангела смерти, по коже разбегаются мурашки. — Так сходи потрогай траву, успокоишься. В процессе подумаешь хорошенько, может все-таки родители учили в детстве просить вежливо? Эндрю не может сдержать крохотной улыбки, она словно рябь на стоялой воде расходится по лицу, расслабляя закаменевшие мышцы. Этот парень явно не страдает тем, что думает ночами, как ядовито мог бы ответить своим оппонентам. Нет, эта суперспособность вшита в его язык. Нил ловит его взгляд, и Эндрю тут же опускает свой к раскрытой книге. «Пусть приходит Хоть смерть затем, когда угодно ей, Лишь милую назвать бы мне моей.» Он слышит шаги, чувствует, кому они принадлежат, но не спешит отрываться от текста. Лениво переворачивает страницу. «Не торопись пройти блаженства путь: Кто слишком скор — с медлительным сравнится.» — Эндрю. — Нил. Рядом с ним валится рюкзак, скрипит стул, который тянут по полу. Нил ложится на руки, прежде сложенные на столе. Эндрю старается не смотреть на темную макушку, на длинную челку, небрежно спадающую на лоб, на россыпь ярких веснушек, успыпавших щеки, на полные губы, в уголках которых играет легкая озорная улыбка. — Ромео и Джульетта? — спрашивает он, разглядывая потрепанную обложку. — Романтично. Эндрю смотрит в ответ скептически. — Ты не читал, верно? Нил мычит неопределенно, он вздыхает, уткнувшись в рукав своей растянутой худи. — Мне было не совсем до того, — признается он, ворча в плотную темную ткань. «Ну конечно, — думает Эндрю, — тебе больше по вкусу журналы экси, чем классика, которую смертные проходят еще в школе». — Прогуливал уроки литературы? — спрашивает он отстраненно, стараясь не выдавать своей осведомленности о темной стороне жизни Нила. Глаза напротив впиваются в его лицо, так цепко и так заинтересованно, что Эндрю изо всех сил старается не взглянуть в ответ. Он знает, что утонет, истратит последний запас кислорода, чтобы выдыхать: Нил, Нил, Нил. А после камнем пойдет ко дну, где паутина водорослей скроет его хладный труп даже от взора Творца. — Крал минуты для драгоценного сна. Эндрю ему не верит, Нил бы не смог уснуть в аудитории, полной людей. Он не знает точно, почему так уверен в своих предположениях, поэтому изо всех сил старается подобрать аргументы. Паренек дерганный, это видно невооруженным взглядом: то, как осматривает людей вокруг в поисках угрозы, как задерживается на всех мыслимых выходах из запертого пространства, в уме просчитывая, какой из них может стать наиболее подходящим для бегства. Он не доверяет, не чувствует себя в безопасности. Это хороший аргумент, идеальный, позволяющий Эндрю наконец прервать поток собственных мыслей, которые уже стремительно несутся к сравнению с самим собой. Правда что Эндрю никогда не чувствовал угрозы. Ведь не чувствовал, да? — Почитаешь мне? — спрашивает Нил, хлопая ресницами. — Но не Ромео и Джульетту, хочу услышать что-то из мифов. Эндрю выгибает бровь. Это самое абсурдное, что он слышал за последнее время. Нил и мифы в его понимании — две разных вселенных, что движутся параллельно и никак не могут соприкоснуться. — И что же мне за это будет? — он наконец откладывает книгу, запоминая страницу, на которой остановился. Улыбка Нила становится шире, и Эндрю пропускает необходимый вдох, пульс учащается, твердя ему, что его жалкое сердце, запертое в смертной оболочке, начинает работать на износ. Ему хочется ответить «расскажи о себе», но он закусывает щеку изнутри, надеясь, что мимолетная боль поможет ему сохранить глупый вопрос в глубинах бесполезного, мыслящего так нерационально мозга. Он молчит секунду, парализованный притягательной улыбкой напротив. Нил вероятно понимает, что именно она вызвала заминку и тут же возвращает лицу серьезное выражение, но Эндрю улавливает в глазах зажегшийся стыд. Интересно. — Могу научить паре фраз на испанском, если тебе это будет интересно, — он задумчиво тянет, рассматривая деревянный узор на столе. Эндрю качает головой. — Чем ты планируешь заниматься здесь, Нил? Бегать, скрываться, наверстывать упущенные годы? Эндрю действительно любопытно, что же именно заставило бегунка остановиться. Надолго ли? Что произойдет, когда тот вновь почувствует, что смерть снова дышит ему в затылок? — Я…, — произносит Нил, но останавливается, сжимая губы. Эндрю ожидает услышать что-то, что поможет ему установить новый кусочек пазла в картину с названием «Абрам», но ему сегодня крайне не везет. — Вступил в команду по экси, всегда хотел попробовать. Посмотрим, что из этого получится. — Что потом? — Эндрю сознательно давит, прощупывая чужие границы. Но Нил не отвечает, по одному лишь взгляду понятно, что собеседник уплыл мыслями далеко. Возможно на другой континент. Он смягчается. — Хорошо, я почитаю тебе позже. О чем бы ты хотел послушать? Нил оживает, облизывает нижнюю губу, заставляя Эндрю прикусить щеку еще раз, и еще раз до металлического привкуса во рту, чтобы не думать о том, как чужой влажный язык проходится по губам, скрывается за кромкой зубов. — О Хароне, кажется, это из греческого, да? Что-то там про реку и лодку, про загробный мир. Творец помилуй, прости ему все грехи. Эндрю едва удерживается от того, чтобы закатить глаза. Нет никакой ебаной реки. Нет никакой лодки. Он вздыхает, откидывая ненужные эмоции, чтобы спросить как можно равнодушнее: — Нил, почему именно этот миф? Что он должен почувствовать сейчас? Страх или же напряжение от того, что Нил бьет в точку? Что должен сделать, когда на него взирают с таким интересом, словно препарируют под ярким светом лабораторных ламп? — И что же мне будет за то, что я отвечу правду? — засранец прячет улыбку, но уголки губ все равно дрожат. Эндрю не знает, чего хочет сильнее — закрыть этот глупый рот ладонью или сбежать под стать Нилу, а после никогда не попадаться ему на глаза. — Моя услуга, — он ставит на карту все, зная что сильно рискует, но удержаться не может. Вся та рациональность, с которой он существовал сотни лет, разбивается точно шторм о несгибаемые скалы. Будучи смертоносной стихией он проигрывает незыблемому. — Тогда приберегу ее на потом, – соглашается Нил, коротко кивая. — Видишь ли, я как-то был при смерти. Ага, и не один раз. Эндрю слушает, не перебивая. Маска на его лице походит на безжизненное кукольное лицо. — Тогда мне стало интересно, что со мной бы случилось. Похоже это на вечный сон, или что-то ждало бы по ту сторону? «Я ждал, пять раз ждал». Эндрю откидывается на спинку стула, устало проводя ладонью по растрепавшимся волосам. — Ты не похож на того, кому было бы интересно. — Значит я умею интриговать, да? «Умеешь, еще как умеешь». Эндрю готов собственноручно составить список, заверить всеми мыслимыми печатями и озвучить его с самой высокой точки мира, чтобы услышал каждый. Он смотрит на Нила пронзительно, но тот стойко выдерживает его взгляд, изредка моргая. Интерес, копившийся в Эндрю, достигает точки кипения, жаром лижет внутренности, устанавливая — теперь он не сможет повернуть назад. Эндрю ничего не отвечает. Нил обращает внимание на настенные часы. Он хмурится, прежде чем вновь взглянуть на Эндрю, разомкнуть губы, словно сомневаясь в словах, что срываются с них после. — Я обещал Мэтту и Дэн, что пообедаю с ними. Не хочешь присоединиться? — Не очень, — отвечает Эндрю, но в итоге тащится за ним, попутно вспоминая, куда делась его собственная трусость, во всей красе проявившая себя накануне. Он посматривает на свой браслет, тот ощущается цепью, тянущей к земле. К ночи звенья запоют, красный камень загорится в темноте, точно маяк, притягивающий его существо к новой душе. Тогда же он вспомнит, кто он на самом деле, и начнет себя угнетать за глупые-глупые действия, умоляя себя наконец остановиться. Эндрю заходит слишком далеко, позволяя собственным желаниям опутать его шею ошейником, поводок от которого он вручил в руки Нила. И последствия пугают его до колких мурашек, снующих по коже словно надоедливые насекомые в болотистых краях. Он должен остановиться, вернуться к прежнему образу существования, выполнять исправно работу, не уходя с головой в мир смертных. Но Нил, эта загадка, запертая в упрямой голове, не дает ему вынырнуть, тянет в небытие. Мэтт оказывается двухметровым качком. Эндрю держится на расстоянии, почему-то не желая, чтобы над ним нависали. Он сжимает Нила в крепких объятиях, вызывая иррациональный страх, что чужие кости могут просто-напросто треснуть. Мэтт говорит быстро, но не сбивчиво, Нил слушает с интересом, кивает каждому слову. Эндрю же гадает, как кто-то мог завладеть доверием его мученика так быстро. Несоответствие разливается кислым на языке. К ним присоединяется Дэн. У нее строгое лицо, но в глазах таится мягкость, ласка, когда она смотрит на Нила. Тот не против, чтобы женские руки взъерошили непослушные темные волосы, а после вложили в ладони спелое яблоко. Эндрю тоже нравятся яблоки, правда те, что в карамели. — Знакомьтесь, это Эндрю, — говорит Нил, делая шаг в сторону и открывая обзор своим друзьям. Они смотрят с удивлением несколько секунд, прежде чем оба расплываются в улыбке. — Наш Нил заводит друзей, – умиляется Мэтт. Дэн щиплет его за локоть. Сам Нил же покрывается легким румянцем и прячет свой взгляд, отворачиваясь в сторону открытых дверей, ведущих во внутренний дворик кампуса. Оттуда осенний ветер приносит запах опавшей листвы. Эндрю даже в смертном теле не нужно есть, но он с молчаливой благодарностью принимает сэндвич из рук Дэн. Он вкусный, мясной, пряный соус оттеняет начинку. Эндрю кусает еще и еще, медленно пережевывая, ведь именно и спасает его от скорого вступления в диалог. Творец, о чем он должен беседовать? О занятиях, о прочих глупостях, которые так любят смертные? Эндрю не интересуется поп-культурой, не имеет знакомых, о которых можно посплетничать, у него нет семьи, кроме Аарона, чтобы рассказать о себе хоть немного. Как нет и хобби. Только монотонная унылая работа, которая составляет девяносто семь процентов его существования. Один процент — райские сумерки. Другой — брат-близнец, такой же ангел смерти, как и он. Последний — упрямая душа, сидящая по правое плечо. Эндрю чувствует дискомфорт, он не понимает, что должен делать и как себя вести. Нил отвечает на вопросы Дэн, адресованные Эндрю по поводу его специальности в университете, от этого крохотного действия в груди зарождается благодарность, укутывает его мягким теплым одеялом, защищая от того холода, что приносит смута мыслей. Наверное, ему бы понравилось вот так проводить время, будь он человеком. Найти тех, кого приятно послушать, в конце концов, обрубить хомут вечного одиночества, постоянно стягивающего шею до синяков. Чувствовать, как плечо Нила, прислоненное к его собственному, дарит ему тепло. Ловить ответный взгляд, в котором искрят смешинки. Это было бы слишком хорошо и слишком нереально. Эндрю смотрит в сторону опадающих деревьев. С каждым листком, что ветер отрывает от ветвей, уносятся его маленькие мечты. Из чужих разговоров он вычленяет, что и Мэтт и Дэн играют в экси, заключает для себя, что с Нилом они познакомились именно на поле. На вопрос, хотел ли бы Эндрю присоединиться к команде, тот тактично качает головой, умалчивая, что в мир смертных он вступил только по причине, нервно дергающей ногой рядом. Лекции он посещает со скрипом, чувствуя себя за партой глупо и странно, внеклассные занятия кажутся ему высшей точкой абсурда. Его цель — не диплом, не знания, не обретение здесь друзей или возлюбленных. Он вроде как и знает, чего хочет, — насытиться Нилом до того момента, как привычное равнодушие вновь воцарится в его груди. Это привычный процесс, отработанный до мелочей. Эндрю находит интерес, упивается им всласть, пока не почувствует, что вкус перестал быть достаточно насыщенным. Ничего не может удержать его внимание долго. Вина колет в груди. — Как вы познакомились? — наконец спрашивает Дэн, разрезая установившуюся тишину. Нил ерзает, косится на Эндрю, словно спрашивая разрешение ответить. Но он наконец откладывает сэндвич и решает рассказать сам. — На вечеринке первокурсников, — врет, сохраняя лицо бесстрастным. — Потом Нил нашел меня в библиотеке. — Это было сложно вообще-то, — Нил ворчит, прикрывая глаза. — О, а ты что же, искал? — По всему корпусу филологического, — он отвечает. — Но ты неуловимый. «Зачем?» — ему хочется спросить, но Эндрю прикусывает язык, решая отложить разговор до момента, когда они останутся наедине. И это мысленное уверенное, точно предначертанное самим Творцом, «когда, а не если» вновь взрывает его мозг. Мэтт удивленно вскидывает брови, он смотрит на Нила некоторое время, прежде чем коротко улыбнуться. — Что ж, в любом случае, мы рады с тобой познакомиться. Давайте теперь держаться вместе. Дэн улыбается в молчаливом согласии, а Эндрю чувствует, как физическая боль пронзает его ровно бьющееся сердце. Он вязнет слишком глубоко, путаясь в том, что ему недоступно. Но кивает, тут же замечая, как в глазах Нила вспыхивает радостный огонек.

***

Дом в Колумбии пахнет какао. Эндрю варит себе вторую порцию, щедро укрывая напиток шапкой маршмеллоу. Он кутается в плед, укрывая босые ступни, дует в чашку, прежде чем коснуться губами. С тихим хлопком в комнате материализуется Аарон, падает в излюбленное кресло мешок и вытягивает ноги. — Ну как? — нетерпеливо спрашивает он, принимая смертный облик. Дымка растворяется в воздухе, и в комнате становится темнее. — Полный пиздец, — заключает Эндрю, отпивая щедрый глоток и сразу же обжигаясь. Он морщится, сам не зная на что — на излишне горячий какао, на свои глупые действия, что привели его в бесконечный лабиринт самокопания? Все же, именно последнего он избегал сотни лет, тупо следуя указке Творца, что он должен делать и как именно. — Твой Абрам так быстро тебе наскучил? — Аарон лукаво улыбается сперва, но, вероятно, разглядев сложное выражение лица Эндрю, становится серьезным. — О, полный пиздец. Они молчат некоторое время, позволяя тишине свить уютный кокон вокруг них. — Поделишься мыслями? — спрашивает Аарон. И о чем же Эндрю должен с ним поделиться? Не о том ли, что интерес к Нилу не угас, усилился втрое, да так, что сводит зубы от нетерпения, когда же он сойдет на нет? А может быть о том, что ему вдруг захотелось прожить жизнь, а не просуществовать вечность? Об этом нельзя думать, не то что говорить вслух. Его лицо мрачнеет, пальцы покалывает от подступающих чувств — смесь тревоги и печали, похожих на разливающуюся из вулкана лаву, прожигающую насквозь, губительную. — Ты помнишь свою первую душу? Аарон легко улыбается, подтягивая колени к груди. Он кладет на них подбородок, пока Эндрю наконец позволяет потоку вопросов прорваться из глубин своей сущности. Они зрели так долго, точно гнойные нарывы, и наконец раскрылись, принеся с собой тянущую боль. Он никогда не позволял себе глубоко думать о том, когда началось его существование, был ли он пустотой, серой дымкой, незыблемо следующей за ангелами смерти? Почему у него есть брат? Почему его брат выглядит старше, хотя они появились в одно время? Или не в одно? Эндрю, блять, ни черта не помнит. Только конвейер душ и Аарона, который был рядом с ним всегда. — Нет, — коротко отвечают ему, вновь погружаясь в тишину. Эндрю кусает щеки, сжимает чашку, разглядывает мягкий ворсистый ковер, словно именно на нем написаны все ответы мироздания. Он поднимает голову, встречаясь глазами с Аароном. — Почему нас двое? Почему ты выглядишь не так, как я? — он наконец позволяет вопросам слететь с побелевших губ. Аарон качает головой. — Я надеялся, что именно у тебя получится найти ответ на этот вопрос. — Почему? — Ты умеешь задавать вопросы, Эндрю, в отличие от всех, с кем я общался. Но по какой-то причине ты этого не делаешь. Браслет мягко пульсирует, напоминая о задачах ангела смерти. Эндрю смотрит на него отрешенно, мгновением позже позволяет серебру окутать тело, сделать его выносливее, сильнее, разжечь желтым огоньком карие глаза. — Снова ночь, — твердит Аарон. — Снова насильственная смерть или суицид. Он улыбается, когда Эндрю собирается покинуть дом. В его же собственных глазах замирает страх и смутно осязаемое понимание — в словах Аарона смысла слишком много.

***

Сбор души проходит до обыденного скучно, Эндрю не думает ни о чем, механически исполняя отведенную Творцом роль. Только яркие оттенки красного, от алого до темного, грязные бурые цвета, монотонный серый рисуют аляповатую картинку в верхних пластах памяти, что обычно быстро стираются, освобождая место для новой информации. Он бы поработал больше, чтобы слова Аарона наконец растворились в усталости, но эта ночь оказывается более спокойной, чем он ожидал, и реальность кроет, кидая Эндрю в водоворот хаотично движущихся в голове мыслей. Он медленно сходит с ума, и какофония звуков в Райских сумерках тому способствует. Слишком быстрый ритм песни вкупе с громкими разговорами словно пропускает мозг через мясорубку, яркий неоновый свет, вспыхивающий то там, то тут, бьет по глазам. Эндрю разглядывает ангелов смерти, обустроившихся за роскошными диванами, за липкой барной стойкой, куда уже успели расплескать алкоголь, тех, что движутся в ломаном ритме на танцполе. Их тела сейчас смертные, податливые градусу, восприимчивые к еде, к чужому теплу. Но Эндрю сквозь мираж видит истину — как только у любого из них загорится браслет, дымка прогонит хмель из крови, перенесет туда, где Творцом назначен сбор души. Развлекаться в клубе — их привилегия, но никто не должен забывать об обязанностях. Эндрю не замечал раньше, что именно обязанность разрывает его жизнь, заставляет вынырнуть из того, что приятно, словно окуная в холодный утренний туман, от которого сковывает мышцы. Интересно, один ли он считает так? В неоновых всполохах виднеется макушка Аарона, тот пьет залпом разноцветный шот и улыбается высокому темноволосому ангелу, который склоняется над ним и со всей серьезностью слушает то, что вливают ему в уши. Этого занозу он знает хорошо, Кевин появился гораздо позже близнецов и был так напуган собственным существованием, что не мог взять себя в руки и собрать свою первую душу. Эндрю обнаружил его после жатвы, когда сам провел свою же неподалеку. Кевин тогда показался ему странной деталью, норовящей вечно выскочить из механизма, и долго помогал ему, пока тот сам не втянулся в свое существование. Теперь же с ним вечно торчит Аарон. Эндрю понимает, что происходит, но абсолютно не хочет углубляться в нелепую связь между двумя ангелами. Роланд вновь за барной стойкой, он собран и сосредоточен, но, обращаясь к Эндрю, дарит ему искреннюю улыбку. Ответной не получает, не в этот раз. В груди ангела не вспыхивает нужная искра, желание не окутывает пеленой, заставляя стрельнуть глазами в сторону подсобок, чтобы снять напряжение привычным образом. — Ты и обычно выглядишь мрачно, — звучит голос слева. — Но сегодня, как-то… Эндрю выхватывает небрежный жест рукой, охватывающий его с головы до ног. Его вытаскивает из омута мыслей Дэвид, усаживаясь на соседний барный стул. — Мне как обычно, — обращается он к Роланду и забирает стакан виски безо льда. Эндрю кивком просит сделать ему тоже самое. — Рассказывай, сынок. И он бы мог сказать многое, Ваймак бы выслушал терпеливо, не осудил бы даже за то темное и греховное, что клубится за ребрами, не давая покоя. Но молча смотрит на свой стакан с напитком, рассеянно поглаживая пальцем край. Он знает Дэвида столько же, сколько Аарона и самого себя, будто бы этот ангел существовал всегда, с дня сотворения мира. В нем много мудрости и столько же терпения, чтобы не выплескивать советы тогда, когда о них не просят. Он понимает всегда, поддерживает, даже когда кажется, что должен отвернуться и осудить, посмотреть с презрением. Ваймак не просто называет Эндрю сыном, порой, он относится к нему действительно по-отечески. И это подкупает ангела выложить то, что кислотой разъедает сердце, не давая ему функционировать. Его заминку хорошо понимают, поэтому Ваймак встает и ведет его в вип-комнату, где любое слово будет похоронено в темных стенах. — Я заинтересован, — говорит Эндрю осторожно, словно признаваясь в тяжком преступлении. Стыд целует щеки румянцем, ощущается легким покалыванием в кончиках пальцев, прикрывает налитые свинцом веки, погружая уставшие глаза ангела в полную темноту, ведь не смотря в чужие зрачки, говорить легче. — В смертном. Ваймак молчит, тогда Эндрю открывает глаза, склоняя голову вбок, точно подсказывая — он вообще-то ждет хоть какой-то реакции. — Это не ново, что ангел смерти влюбляется в человека, — отвечает ему Ваймак абсолютно серьезно, и Эндрю фыркает недоуменно. — Я не влюблен. Это просто интерес, — с привычным раздражением ему становится легче говорить. — Он умирал пять раз. И пять раз остался жив. Кого не заинтересует такое? — Аарон часто сталкивается с таким, когда собирает души в больнице. Там сотни тех, кто находится на грани буквально каждый день. Почему-то он не заинтересован в каждом из них. Да и у тебя, как мне помнится, были похожие случаи. Эндрю хмурится, не понимая, при чем тут вообще Аарон и его души. Они вообще-то сейчас говорят о нем и о Ниле, это другое, совсем другое. И те случаи другие. Все по-другому. Это злит его точно мальчишку, ему хочется крикнуть, что Дэвид не понимает, но под спокойным ровным взглядом, практически уставшим, он гаснет, вспоминая, что ему не меньше сотни лет. — Чего ты хочешь, Эндрю? — Не знаю, — он отвечает честно, позволяет признанию смешаться с выдохом, повиснуть в воздухе дамокловым мечом. — Не знаю, чего хочу больше, наконец отправить его душу на суд или чтобы он никогда до него не дошел. Взгляд Ваймака мягкий, Эндрю под ним неуютно. — В таком случае тебе необходимо в этом разобраться. Мироздание сложное, сынок, ответы никогда не лежат на поверхности, и их приходится раскапывать собственными руками. Порой до стертых ногтей и сломанных пальцев. Копая свои ответы, Эндрю, кажется, изломал самого себя. Он одним глотком допивает виски, обжигая язык и горло. Чувства сплетаются в нем терновым венком, ранят до крови. Ему хочется увидеть Нила вновь, коснуться, услышать его голос, он желает, чтобы его интерес достиг наивысшей точки и угас, но в тоже время чтобы всегда горел в нем мерным пламенем. Ибо только с ним он чувствует настолько живым. Эндрю мнется, прежде чем задать следующий вопрос. Несмотря на то, что когда-то он озвучивал его Аарону, сказать Дэвиду кажется совершенно иным, интригующим и пугающим, ведь у того вполне может быть драгоценный ответ. — Что бывает с теми ангелами, что влюбляются в смертных? Ваймак улыбается, мягко, по-отечески. В его глазах нет осуждения или презрения, нет даже удивления, только теплота, способная растопить ледники и обрушить их волной на континенты, омыв весь мир от грязи. — Расскажу, когда разберешься, обещаю, тебе очень понравятся эти истории.