Предсмертная агония

Все становится по-другому, Эндрю ощущает это. Разговоры с Нилом — часть его ежедневной рутины, тот сам появляется в поле зрения ангела все чаще и чаще, натыкается на него в кампусе случайно, а порой и смущенно признается, что искал его компании. Он вспоминает разговор с Аароном, когда доказывал ему о том, что чувствовать — это ненормально, и теперь готов приложиться головой о ближайшую стену, только не признаваться никому в том, что его брат был прав. Людской мир выглядит для Эндрю другим, но страха это осознание не вызывает, только непомерное любопытство. Если раньше он взирал на него так, словно на единое целое, огромный живой механизм, состоящий из многочисленных деталей, то теперь ему кажется, что мир состоит из удивительных мелочей, которые создают люди. А его мир состоит из мелочей, касающихся Нила — запрятанных в глубине эмоций, все равно отражающихся на лице, из коротких жестов, скупых, словно за каждый из них он должен заплатить увесистую монету, из мимолетных взглядов, похожих на вспышки молний, предвещающих оглушительный гром. Эндрю учится жить в этом новом мире, ощущая себя неразумным ребенком, осторожным, но любопытным и наблюдательным, впервые за века, наконец, открытым. Vincit qui patitur. Но Эндрю может ждать десятителями, а за Нилом по пятам ходит его старая подруга смерть. И выигрышем такой исход он назвать не может. Он позволяет себе находиться рядом с Нилом столько, сколько тот захочет, молчать в комфортной тишине, наблюдая за тем, как протекает жизнь вокруг, огибая их собственную орбиту; говорить о скучных лекциях и унылых преподах, внутри сгорая от восторга студенческой рутины, ведь ни одному ни второму никогда не было это доступно; придумывать нелепые истории о людях, проходящих мимо, приписывать им драмы пуще тех, что разворачиваются в зачитанных до дыр книг Эндрю; узнавать друг о друге понемногу, по крупицам собирать портреты, не позволяя своему воображению дорисовывать штрихи, менять цвета, писать картину реальную, основанную на сухих фактах, приправленных деталями, медленно, скрупулезно, но истинно верно. Эндрю рассказывает про брата-близнеца, но Нил молчит о своей семье. Нил много говорит о штатах, в которых побывал, о странах и городах, расположенных за океаном, но Эндрю ни разу не упоминает о том, что видел за свое существование множество мест. Эндрю делится впечатлениями о фильмах и книгах, которые впитывал в себя от скуки, но Нил лишь кротко улыбается в ответ, изредка кивая. Нил щебечет о своих приобретенных друзьях, о Дэн и Мэтте, о знакомых, кого оставил позади, однако не выбросил из памяти, но Эндрю не отвечает рассказами о тех, кто когда-либо окружал его. Их разговоры — пляска по стеклу, что может треснуть от любого неверного шага, трещина превратится в пропасть, а пропасть содержит слишком много секретов. У каждого их предостаточно, но Эндрю думает о том, что у него их чуть больше, и это ужасно несправедливо. Он видел часть жизни Нила своими глазами, знает, на что Нил не хочет проливать свет, и позволяет ему хоронить правду во мраке, ступая осторожно, не настаивая, не передавливая. А еще ему хочется получить кусочек правды из чужих уст, будто маленькую награду. Vincit qui patitur. Все же он идет по пути терпения, играя в смертельную игру со временем. И его ожидания приносят крупицы победы. В день, такой чистый и спокойный, что даже серебристая дымка, запертая в его теле, дремлет, они вдвоем забираются на строительные леса, окружающие башню, закрытую под ремонт. Пока дерево жалобно скрипит от каждого осторожного шага, Нил щурится осенним лучам солнца, уже не греющим, но все еще проливающим свет на влажную от прошедших за ночь дождей землю. Скоро оно будет все быстрее и быстрее катиться к горизонту, сокращая день и увеличивая ночь, скоро работы у Эндрю прибавится, ведь мрак и холода потянут людей к насилию и смертям. Но сейчас же он мягко отталкивает любые мысли, вторгающиеся в умиротворенный таким теплым и уютным Нилом мозг. Чужую шею укутывает теплый шарф, пока голые пальцы перебирают его бахрому. Эндрю замечает, какой сухой стала на тыльных сторонах ладони, и, дождавшись, пока Нил усядется на пыльных досках, бросает ему в лицо пару теплых перчаток. Нил улыбается открыто, но Эндрю прекрасно знает, какие черти могут плясать в этих невинных глазах. Над ними трепещет пластиковая пленка, которой рабочие укрыли свою площадку, тем временем ангел гадает, на каких силах Творца держится хрупкое полотно, которое, кажется, может сорвать единственный порыв беспощадного ветра. Нил поджигает две сигареты, протягивая одну своему спутнику. Эндрю делает долгую желанную затяжку. — Никогда не видел столь иррационального использования сигарет, — он размышляет вслух, безэмоционально и тихо. Тогда же Нил прикрывает глаза и выдает такое, что кажется Эндрю сильнее любой стихии. — Мне нравится курить, но больше нравится сам запах. Он напоминает о матери. Я похоронил ее на пляже Калифорнии, — Нил пытается произнести спокойно, но Эндрю ловит абсолютно все. Эти слова слишком отяжелели от чувств и долго лежали глубоко внутри, должно быть, они проходили сквозь горло болью. В нем нет жалости к Нилу, но есть сожаление, оно светлое, теплое и очищающее. Эндрю пропустил этот момент, его не было рядом, какая-то странная несуразная вина тисками обхватывает его сердце, даже когда он понимает, что если и был бы там, то ничего не смог бы сделать, кроме как встретить душу Мэри по ту сторону. Но эта работа выпала другому ангелу. И раз уж он так загоняется по этому поводу, то собирает остатки разума в кучу и прощает себя. Внутри становится легче. Нил смотрит на него с любопытством, в его глазах словно в беспокойном море плещется вопрос, который Эндрю не может уловить. — Я не знал, — отвечает он быстрее, чем успевает подумать. Нил улыбается уголками губ, так невесомо, так мягко, что хочется прикоснуться подушечками пальцев, почувствовать, украсть в копилку воспоминаний. — Невероятно, как же так? — и теперь в его зрачках действительно пляшут черти. Внутри Эндрю что-то с грохотом падает, ударяется о стенки желудка и мучительно тонет в кислоте. На лице покоится застывшая маска, привычная, отражающая полное отсутствие каких-либо эмоций. Нил расценивает это по-своему и тихо усмехается. — Считай подарком за то, что показал мне свое секретное место. — Спасибо, Нил, — проговаривает Эндрю, стряхивая пепел себе под ноги, и не упускает возможность уколоть. — Обычно подарки обычно дарят от души, а не от чувства долга. — Чувство долга, — тянет Нил насмешливо. — Не припомню, чтобы испытывал подобное. — Ты невыносим. — Я? — он наигранно округляет глаза, склоняя голову вбок. Эндрю хорошо разучил этот жест, за которым явно с губ сорвется колкость. — Это не со мной разговаривать, как решать уравнения. Эндрю смотрит на него пристально, позволяя раздражению просочиться, отразиться на лице легкой хмуростью. Сигарета тлеет на кончике, ветер уносит пепел, развеивая его, пока внимание ангела занимает самый невозможный из всех людей, которого когда-либо носила земля. — Расслабься, — улыбается Нил так хитро, что Эндрю хмурится лишь сильнее. — Я люблю уравнения. И в момент, когда Нил смотрит на него вот так, Эндрю не знает, что хотел бы сделать больше — наконец-таки убить его или же поцеловать. Вот бы целостность этого вакуума нарушил мигающий браслет, вот бы ветер наконец сорвал злосчастную пленку над головами, и на их головы обрушился дождь, но ломает все собственная трусость, ядом выжигая любые другие чувства. И Эндрю подносит сигарету ко рту, делая последнюю особенно горькую затяжку.

***

Эндрю не спит, ангелам смерти это не нужно, но если спал бы, то как? Пытался бы нащупать руку Нила перед тем, как уснуть, или бы прижимался своей грудью к его спине, чувствуя медленно расползающийся жар? Кто просыпался бы первым, тихонько оставаясь в кровати, чтобы не нарушить хрупкий утренний сон? Почему в мыслях Эндрю нет ни единой о том, что он может спать в одиночку? Эндрю склоняет голову в бок, погружаясь в размышления, пока ночь укрывает его дом тяжелым одеялом. Скоро за окнами разольется рассвет. Сегодня под звездами он забирал новые души, сегодня был идеальным винтиком отработанного механизма, запирал свои мысли на замок. И круговорот отточеных действий словно по методичке не принес в итоге ничего, кроме лавины саморефлексии. Может в нем все же что-то сломалось? Что делает в таких случаях его Творец? Эндрю чувствует укол страха, понимая, что с первой встречи с Абрамом в нем просыпается человечность, это кажется настолько абсурдным, что ломает сознание на осколки, которые уже не собрать в одиночку. И ждет, когда вернется Аарон, ведь ему так хочется, чтобы сейчас кто-нибудь оказался рядом. Он лениво ковыряет ложкой шоколадную пасту, вязкую, как и его мысли, когда его брат появляется в доме, падая в кресло без сил. От него пахнет больницей, и несмотря на то, как свежо выглядит оболочка ангела, Эндрю чувствует, что простая человеческая усталость откладывает в нем глубокий отпечаток — не круги под глазами, не тусклую кожу, не сухие губы, а рассеянный взгляд, в недрах которого зияет чернотой пустота. Аарон ведет шеей, глубоко вдыхает сладкий аромат, рассеявшийся по гостиной, и коротко улыбается, наконец обратив внимание на Эндрю. — Выглядишь отвратно. Эндрю смотрит в ответ скептично, зачерпывая ложкой шоколадную пасту, затем отправляя ее в рот. Сахар тает на языке, по телу разливается волна блаженства. — У нас одно лицо на двоих. — О нет, — Аарон нелепо улыбается. — Мое гораздо симпатичнее. «И старее», — ему хочется колко добавить. — Устал учить уроки? Эндрю фыркает и смотрит на Аарона осуждающе. Не его идеей было поступать в университет наравне со смертными. А теперь разобраться с тонной домашки стало вдруг его проблемой и причиной для подколов брата. — Брось это, достаточно было всего лишь Абраму появиться в твоей жизни, чтобы ты наконец проснулся. — Ангелам не нужно спать, им не нужно просыпаться. Аарон закатывает глаза. — Ты можешь лучше, Эндрю. Куда же подевалось твое остроумие? — Погибло, мне пришлось сопроводить его душу в зал суда. Аарон наконец не находит ответа, смотрит в одну точку долго и пристально, Эндрю уже знает, что тот обдумывает, как перевернуть диалог в свою пользу. — Просто сказка, что у Ангелов не бывает кариеса, — он бросает скупой взгляд в сторону полупустой банки с шоколадом. — Чего ты хочешь, Аарон? — Ладно, — Аарон подается корпусом вперед и упирается в колени локтями, лицо его столь сосредоточенно, что Эндрю становится не по себе, ведь сейчас явно начнется какая-то поучительная тирада. — Ты сам себя топишь вот в этом всем, полагаешь, будто тебе не позволено оторваться от своих обязанностей и пожить по-настоящему. — Мы не живем. — Ну как же, — Аарон коротко улыбается и прикладывает руку к груди, смотрит на него долго-долго, пока Эндрю не вздыхает и не повторяет его жест. — Чувствуешь? Ты дышишь, в твоей груди бьется сердце. Ты можешь говорить с людьми, ходить среди них, можешь пробовать их пищу, читать их книги, смотреть их дурацкий спорт, я могу перечислять вечность. Думаешь, Творец создал это все просто так? Эндрю откладывает пасту на журнальный столик, она стала жутко невкусной, после того, как Аарон завел эту шарманку. Эндрю понимает, что до него хотят донести, — он упрям, но не глуп, — просто чувство неполноценности и постоянной пустоты, которую не заполнить мимолетными земными удовольствиями, гораздо сильнее. И это необъяснимо, необъятно, это на уровне человеческих чувств, которые доступны ему лишь поверхностно. Их яркость обусловлена скоротечностью жизни, когда каждый миг кажется важным, переворачивающим эту самую жизнь, когда его существование, вечное и угнетающее, притупляет все, что возможно испытать. Эндрю бессилен в том, чтобы разобраться, какой хаос творится внутри него, распутать клубок из сомнений, разложить все появившиеся чувства по полкам. Он завидует людям, ведь когда они могут стереть свою печаль во внезапной радости, тут же перескочить в страх, выкарабкаться из него в сторону спокойствия, прожить его, вступить в раздражение, нырнуть в восторг, Эндрю варится в апатии веками, и как только испытывает что-то иное, он ждет, что апатия заберет это у него, вырвет с корнем и безжалостно растопчет. Так будет с этим неизвестным, что он испытывает к Абраму, обязательно будет, когда догорит его жизнь. А если и нет, то, что ж, его ждут удивительные годы в грызне самого себя, в тоске, в придумывании миллионов вариантов «а если». — Это наказание, не награда за службу, — Эндрю, наконец, отвечает, не отводя взгляда от растаявшего мороженого. — Я не могу прочувствовать всего этого сполна. — Ты думаешь, что этот мир устроен так, что почувствуй себя счастливым, кто-то отнимет твое счастье. — Счастливым, несчастным — разницы нет. Аарон улыбается вновь. — В таком случае ты более человечен, чем ты думаешь. — Я не понимаю, — признается Эндрю, и это самый живой разговор, что случался меж ними за все годы, которые они прошли рука об руку. — Я тоже. Не понимаю, как должно быть. Но ведь в этом и суть. Думаешь, люди, среди которых ты хочешь быть, понимают, как они устроены? — Я не говорил, что хочу быть среди них. — Ну да, конечно, — Аарон отмахивается. Телевизор бликует на его лице, серая дымка мягко стелется под ногами словно одеяло, что спешит укрыть ступни от холодного пола. — Университет, Абрам. Ты словно ребенок, скрывающий от родителей тусовки с друзьями. Никто не накажет тебя за желание ощутить то, что тебе не дано. Аарон умолкает, и Эндрю разделяет этот миг тишины. Он позволяет ему погрузиться глубже в мысли, туда, где кипит желание огрызнуться и доказать, что все не так. Однако с высказанными словами медленно накрывает спокойствие, будто долгожданный дождь после засухи, он приносит облегчение. — Заходи в сумерки почаще, Эндрю. Ты увидишь, что ты таков не один. — Я увижу твой язык во рту Кевина Дэя, и меня стошнит. — Осудишь меня за желание с кем-то сблизиться? — Если этот кто-то, с кем хотят сблизиться все, то однозначно. — Мне стоит переживать? Эндрю строит столь кислое выражение лица, что Аарон в ответ по-детски надувает губы. Несколько минут они сидят в блаженной тишине, и вот вроде бы его брат закончил со всей этой поучительной чепухой, как вдруг его рот раскрывается вновь: — Кстати, как там с Абрамом? Эндрю кидает в Аарона диванной подушкой, попадая точно в голову, спустя мгновение через комнату летит пустая банка от энергетика. — Запачкаешь мой диван, убью! — но сперва Эндрю заставит его оттереть каждое пятнышко. — Как мило, проведешь меня до зала суда? — С удовольствием посмотрю, как тебя сжирает небытие. — Мой брат — мудак, — Аарон закатывает глаза, но глупая улыбка не сходит с его лица, и собственные уголки губ дрожат в желании ее повторить. — Ты мудак еще больший, чем я. Думаешь, я не раскусил твою игру в горячо-холодно с Кевином? — Мы слушаем, но не осуждаем. И не увиливай от вопросов. Эндрю тускнеет. Он подтягивает колени к груди и кладет на них подбородок. Грусть, чистая и неподдельная, болезненная, бьет по грудной клетке так сильно, словно вот-вот расколет ребра, и их острые края будут вечно ранить его сердце. — Какой смысл? Он умрет раньше, чем состарится. — Ну, — Аарон перенимает его настроение, сжимая в руках подушку. — Я по всем братским канонам должен останавливать тебя от него, однако… — Ты, блять, меня в университет запихнул, чтобы я с ним встретился! Аарон вскидывает голову, глядя на него слегка виновато. — У нас другие братские каноны? — Иногда я думаю, что ты просто мой неудачный клон, а не брат. — Мечтай больше, я тебя немного старше, видишь? — он обводит рукой свое лицо. Видит. Три морщины, и те от вечной хмурости. Эндрю решает гордо промолчать. — Ты не говорил с Ваймаком? — не унимается Аарон. — Говорил, и? — он тоскливо поглядывает на банку с шоколадной пастой. — Ты слеп даже больше, чем думаешь. Аарон очень сильно ошибается.

***

Эндрю хотел бы быть человеком, и эта мысль до странного его не пугает. Он вновь смотрит на кампус с высоты строительных лесов и улыбается, когда замечает мелочи, на которые люди обычно не обращают внимания. Глупые и не ценящие того, что буквально наполняет их существование жизнью. Он хотел бы быть таким же. За его плечами десятки, сотни или даже тысячи лет пустоты, всепоглощающей и, Эндрю теперь понимает, удушливой. Она пожирала вспышки эмоций, растворяя их в вакууме бесконечности, обезличивая его раз за разом. Порой он ловит себя на том, что создает себя заново каждый раз, наполняя мозг воспоминаниями, сердце короткими отблесками чувств, пока долг и тянущаяся точно патока жизнь не стирает все под грузом времени. За спиной раздаются шаги, неспешные и аккуратные, Нил ступает так, будто боится Эндрю спугнуть. Разве он способен сбежать от того, к кому тянется все его существо? Нил садится рядом, прислоняясь спиной к доскам, вытягивает ноги, Эндрю берет в руки книгу, которую его просили почитать недели назад. — Ты придешь на мою первую игру? — спрашивает Нил, поворачивая голову, тогда Эндрю замирает, натыкаясь на голубые глаза. Ему вдруг кажется, что мираж сплелся с реальностью, и в этих глазах возможно утонуть. Эндрю правда пытается оставаться на плаву, но проигрывает бушующим волнам. Нил — хаос, столь притягательный, что ему ничего не остается, как полностью отдать себя в его власть, обессиленно опустить руки, позволяя себе короткую вспышку слабости — долгий взгляд в восторженные голубые глаза, широко распахнутые, словно Нил тонет вместе с Эндрю, сдаваясь напору обоюдной честности, что снимает их прежние маски. Честность, думает Эндрю, непозволительная роскошь для того, кто хранит тайны смерти слишком долгое время. И тогда вопрос всплывает в голове сам-собой. — Честность — дорогая валюта, что ты хочешь ей купить? Нил моргает несколько раз, размыкает губы, и Эндрю прилагает немыслимые усилия, чтобы не опустить на них взгляд. — Подарок, — он отвечает, используя то самое слово, произнесенное несколько дней назад, но тут же отводит глаза в сторону и через мгновение виновато возвращает их к Эндрю, сохраняющему бесстрастное выражение лица. — Ладно, ты видишь меня насквозь. Это было плохой идеей. — Продолжай. Нилу, будучи лжецом, наверняка все это дается с трудом, но Эндрю забавляется. Он терпеливо ждет, когда маленький беглец наконец преодолеет хотя бы половину пути обратно. Карта за картой, он раскрывает ему козыри, о существовании, которых Эндрю уже давно знал, но получать их вот так, с доверием, ценнее разгадок, которые он получал на протяжении всей жизни Нила. — Честность, да, — он тянет, прочесывая пряди ладонью. — Назовем это платой, раз уж ты так придирчив к семантике. Он хмурит брови, пробегая в голове по воспоминаниях обо всех их разговорах. Равные, Эндрю подводит итог, каждый факт, предложенный Нилом, был принят ответным фактом. — За что? — спрашивает, не упуская, как Нил склоняет голову вбок, отчего несколько прядей падают на загорелый лоб, на губах таится усмешка, глаза теплеют. Хаос, чистый и непостижимый, сконцентрировавшийся в одной живой душе, запутывается в кудрявых волосах, отпечатывается легкими морщинками меж бровей и в уголках глаз, залегает огоньками в темных зрачках, растягивает губы в столь мягкой улыбке, что в животе Эндрю начинает тянуть. Разве можно чувствовать столько всего, смотря на человека? — Реши сам. Эндрю поднимает глаза к небу, видит Творец, его терпение самое крепкое и прочное… трещит по швам, выпуская наружу глупое желание. — Нил, — он поворачивает голову, и лицо Нила слишком близко к его собственному. — В последнее время я часто думаю о том, чтобы поцеловать тебя. — Почему же не целуешь? Этот козырь ему крыть нечем. Эндрю всматривается в его лицо несколько мгновений, то ли ожидая, что Нил передумает, то ли ища сомнение в самом себе, и, проигрывая в обоих случаях, прижимается к губам Нила в робком поцелуе. Когда ему пылко отвечают, расслабляет плечи, наконец зарывая ладонь в растрепанные кудри, мягкие у основания и чуть сухие к концам, спаленным едкой краской. Он ловит нижнюю губу своими, мягко проводя языком, и когда делает вдох, Нил углубляет поцелуй, неумело, сталкивается зубами, и пальцы Эндрю крепче сжимают пряди. Чувства распускаются внутри точно первые весенние цветы, до безумства нежные, впитавшие свет и тепло ласкового солнца. Эндрю позволяет себе прикрыть глаза, концентрируясь на ощущениях, его будто качает на волнах, голова идет кругом, когда язык Нила сплетается с его, и прохладная ладонь ложится на грудь, напротив бешено бьющегося человеческого сердца. Целуется Нил также неопытно, как и раскрывает о себе правду, но Эндрю впитывает каждое мгновение, отвечая со всей присущей ему страстью. Мир не пошатнулся, а вот что-то в нем самом — да. Он мечтал об этом с тех пор, когда впервые оказался с Нилом на этой башне, и столько же времени признавался самому себе в собственных желаниях. Нил — человек, которого в конце-концов настигнет смерть, но Эндрю готов умолять ее подождать. Он отрывается от манящих влажных губ, делая короткий вдох, и смотрит на румяное лицо Нила, расслабленное, пока не натыкается на изрядно поплывший взгляд. — Еще, — Нил произносит одними губами. Эндрю не сдерживает тихого смешка, и тогда целует его вновь, полностью забирая контроль, пока Нил не уловил, насколько явно растекся по его лицу жар от собственного смущения, скомпрометировав вечно неприступного и отчужденного от мирского ангела смерти. Медленные движения языка становятся более напористыми, и пустота в животе будто бы заполняется тягучей лавой. Нил мычит что-то в поцелуй, тогда Эндрю, напоследок прикусывая нижнюю губу, подается назад. — Вау, — выдыхает Нил. Улыбка искрит на собственных губах, глаза напротив распахиваются в восхищении. Эндрю касается кончика носа Нила, проводя вверх по скоплению веснушек, и вжимает палец ровно в середину его лба. — Спасибо за оценку, — притворно ворчливым тоном отвечает он. — Нет, серьезно. Я целовался всего раз, но мне тогда, если честно, не особо-то хотелось. Эндрю молча поднимает брови. Ему несомненно приятно, что первый опыт Нила в чувствах с ним, и это ощущение до обидного граничит с тоской. Что же он делает? Эндрю уводит взгляд на кампус, рассматривая пейзаж, потерявший все краски. Нил воспринимает это по-своему. — С тобой мне захотелось. У него было мимолетное влечение к смертным и раньше, но, пресытившись, Эндрю всегда возвращался к привычному чувству пустоты. Что, если Нил своим хаосом все же сумел ее заполнить? Ему хочется улыбнуться, когда последний кусок головоломки встает на свое место. — Ты просил меня почитать тебе, — он глухо произносит вместо этого, раскрывая принесенную с собой книгу. Нил хлопает глазами, и выражение его лица становится слишком сложным, чтобы Эндрю мог его расшифровать. Он принимается за текст. — Воды подземных рек стережёт перевозчик ужасный. Мрачный и грязный Харон. Клочковатой седой бородою все лицо обросло — лишь глаза горят неподвижно, плащ на плечах завязан узлом и висит безобразно. Нил мычит что-то себе под нос, пока Эндрю старательно его игнорирует. Хотел мифы о Хароне? Получай, расписаться не забудь. Чушь редкостная. — Гонит он лодку шестом и правит сам парусами. Мёртвых на утлом челне через тёмный поток перевозит. Пиздец, если бы еще Эндрю приходилось грести лодку, направляя души в зал суда, он бы свихнулся и попросил Творца отправить его в небытие. Он переворачивает страницу, чувствуя, как кончики пальцев покалывает от холода. — И под платьем скрытую ветку вынула жрица и гнев укротила в сердце Харона, больше ни слова ему не сказав; и старец, любуясь блеском листвы роковой, давно не виданным даром, к берегу лодку подвел вперед кормой потемневшей. Души умерших прогнав, что на длинных лавках сидели, освободил он настил. Хорошо, что ему не души платят, а кто бы там ни был сверху, бросать бедняг неприкаянными было бы крайне унизительно, да и проблем потом в разы больше. Нил заглядывает через плечо, закрывая кудрями обзор на страницу, и тихо хмыкает. — Нет, не то, давай дальше. — Ищешь что-то конкретное? — любопытствует Эндрю, и Нил вскидывает голову, чудом не попадая по его подбородку. — Может другой миф? — он рассеянно смотрит на обложку Энеиды, касаясь стертых букв. — Харон очень неприятный тип. — Нил, — Эндрю откладывает книгу. — Что именно о смерти ты хочешь узнать? Нил сдувается. — Я спрошу тебя в другой раз. Совсем скоро, наверное. — Почему не сейчас? Я вроде не тот, кто будет убегать от вопросов. — Конечно, ты просто закрываешься от них наглухо. Так мы никуда не продвинемся. Творец помилуй, они сейчас спорят? Эндрю готов дать ему ответы на любые вопросы, выложить все о своем существовании, потому что более невозможно играть в эту лживую игру, пользуясь открытостью Нила. Ему нужно только спросить, и пускай перед ним разверзнется небытие за откровенный разговор со смертным, возможно именно там они с Нилом однажды найдутся. Телефон Нила издает звук, обреченный взгляд утыкается в экран. — Это Мэтт, я обещал ему и Дэн вечер кино. — Конечно, — Эндрю зажигает сигарету, чувствуя, как пустота начинает вновь разрастаться в груди подобно черной дыре, пожирающей галактику.

***

Эндрю сидит на трибунах, всматриваясь в поле, но не замечает номера Нила среди игроков. Когда звучит сирена, начинается игра, и ползущая по телу тревога сковывает его льдом, не позволяя полноценно вдохнуть. Нил безумен до экси, он не может пропустить то, чего желал так долго. Эндрю не глуп, и зная многое из истории Нила, понимает — смерть уже обхватила его костлявыми руками за плечи. Браслет на руке начинает светиться, тогда мир смазывается, и шум трибун сливается в белый шум. — Чувак, у тебя очень прикольный браслет, типо неоновый или лампочка там? — слышит он будто через вату, отпихивая любопытного студента, с восторгом рассматривающего его руку. Эндрю сдерживает дымку так, как может, забираясь по ступенькам к выходу со стадиона. Когда остается один в опустевшем коридоре, хватается за грудь, чувствуя, как сильно колотится человеческое сердце, и дымка бесконтрольно вырывается, поглощая пространство, беснует от чувств Эндрю, в итоге приглушая их до надоедливого фона. Он делает вдох, позволяя серебру окутать тело, закрывает глаза, и когда открывает их вновь, яркие лучи фонариков, разрезающих темноту, ослепляют его. Нил живой. Он дышит тяжело, смотря на труп своего отца, лежащего в луже собственной крови. Затем поднимает взгляд прямо на Эндрю и бесстыдно улыбается. — Что за хрень? — скрипучий голос вынуждает его оторваться от безумных глаз Нила, повернуть голову, наткнувшись на душу мужчины, и ощутить такую ярость, какую Эндрю никогда прежде не испытывал. — Ты даже небытия не достоин. Вихрь закручивается за спиной мужчины, открывая коридор, и Эндрю толкает его в грудь двумя руками, с ним же проваливаясь в дымку. Та сжимает окровавленное тело, острыми шипами впивается в бесплотный дух, но приносит ему немыслимые мучения, ведь, добравшись до зала суда, Натан кричит в посмертной агонии. Судья выносит ему приговор быстро, игнорируя стоны муки и кратко просмотрев ленту его жизни. И когда дух проваливается в небытие, Эндрю гордо разворачивается, намереваясь поскорее вернуться к его Нилу, вновь сбежавшему от смерти. — Подожди, — он слышит голос за спиной. — Эндрю, с тобой хочет побеседовать Творец.