Сознательное и бессознательное

Сэм дрожащей рукой вкладывает непривычно тяжёлый револьвер в раскрытую ладонь Дина. Его брат выглядит по меньшей мере разбитым: брови, сложенные домиком, раскрытые в безмолвном вопросе губы, блестящие от непролитых слëз зелёные глаза. Господи, его брат выглядел особенно красивым, когда был в отчаянии. — Давай, Дин, так будет проще нам обоим: ты избавишься от обузы, я же обрету покой, —умоляюще тянет Сэм, применяя свой коронный щенячий взгляд — знает ведь, что Дину тяжело будет устоять перед ним. Но Дин остаётся неподвижен, лишь только жилка на шее слабо дёргается. Внутри начинает зыбко клокотать что-то тяжёлое, обжигающее, это что-то становится труднее сдерживать с каждой секундой бездействия Дина. Казалось бы, вот он, револьвер, бери и стреляй, но нет, его братцу обязательно надо стоять истуканом, красиво хлопать глазками и судорожно облизывать свои греховно-чарующие губы. В паху Сэма тоже начинает что-то происходить, это отвратительно, пошло и аморально, но он не может контролировать своё тело, оно будто отделилось от его разума и стало жить само по себе. «Ненормальный», — злостно думает он про себя, когда обращает свой взор на быстрорастущую эрекцию. Дин, проследив за его опущенным взглядом, шумно давиться воздухом, когда видит выступающий на джинсах бугор. Понимает же, что там явно не пистолет — тот смирнëхонько лежит на его ладони, тяжёлый и осязаемый. — Остынь, Сэмми, сейчас не та атмосфера, — смущённо тянет он, глядя куда угодно, но только не на него. Ах да, его раздражающая привычка избегать опасной темы с помощью отшучивания. В другой день Сэм спустил бы его с крючка, но сегодня явно не тот день. — Дин, я не могу, в последнее время мне кажется, будто каждая моя негативная эмоция усиливается раз в десять — будь то гнев или... Или похоть, черт возьми! — кричит он в отчаянном бессилии, запустив ладони в грязные, немытые около недели волосы, спадающие на плечи сальными сосульками. Дин осторожно наклоняется к нему, ловит его блуждающий взор своими невозможными зелёными глазами, кладёт ему на лицо свои огрубевшие от постоянной охоты руки и нежно гладит его щеки. Узловатые пальцы мягко скользят по влажной от пота коже, дарят такую необходимую сейчас ласку. Сэм опускает вмиг потяжелевшие веки и предаётся моменту — обычно Дин чертовски скуп до всяких нежностей. Незаметно для себя он тихо стонет, звук робко отскакивает от стен мотеля и вливается в уши замершего Дина. — Ты всегда был прилипалой, Сэмми, — рассеяно шепчет он в темноту, возобновляя поглаживания. — Тактильная депривация, — хмыкает Сэм, воскрешая в памяти своё не самое лучшее детство, полное разного рода лишений. Дин коротко смеётся и дразняще бросает «Ботаник». — Отец ведь никогда нас не обнимал, даже простого похлопывания по плечу надо было добиваться через пот и кровь — причём буквально. Над этот раз Дин не смеётся, и Сэм мысленно рисует таблицу, где под его именем стоит единица, а под именем Дина — ноль. Один-ноль, чувак. — Отцу было тяжело, — наконец говорит Дин через силу, убирая руки с его щёк. Лицо неприятно обдаëт холодом, и Сэм досадливо морщится. Ну вот, опять он всë испортил своей гордостью. Один-один. Он тоскливо смотрит на то, как выпрямляется Дин, и в моменте его переполняет невероятной силы ярость. Он голоден, так чертовски голоден до этих трепетных, любовных прикосновений. Если Дин не хочет давать их сам, ну что ж, Сэм вынудит его. Не успевает Дин сделать и шага назад, как его подхватывают мощные руки и безжалостно бросают на кровать с такой силой, что он отскакивает от продавленного матраса. Он шумно выдыхает и промаргивается. — Сэм? — взволнованно шепчет он. По комнате разносится горький смешок, от которого по спине Дина пробегают мурашки. — Ты пожалеешь, что не убил меня, Дин, — сдавленно говорит Сэм, присаживаясь на край кровати. Матрас тяжело проседает под его весом, деревянный каркас еле слышно стонет от оказанного на него давления. — Мы справимся с этим, Сэм. — Дин говорит уверенно, в его тоне слышится набившая оскомину надежда. Сэм устал надеяться — на Дина, на себя, на отца, на равнодушного к его страданиям Господа, мать его, Бога. — Дин! Я опасен, пойми же ты, чертов придурок! — ядовито выплёвывает он, заглядывая Дину в глаза. Тот опирается на локти и сердито глядит на него из-подо лба, несогласие так и читается на его красивом лице. Поняв, что брат до последнего будет игнорировать все его увещевания (даже если он спалит целый штат, судя по всему), Сэму окончательно срывает крышу. Он забирается в постель с ногами, наваливается на опешившего брата всем своим немалым весом, вдавливая его в прохудившийся матрас, и крепко обхватывает его кисти одной рукой, пока другая торопливо расстегивает ремень. Если сами небеса отвернулись от него, то что ему мешает отвернуться от небес? Подталкиваемый безудержной яростью и чем-то более глубоким, потусторонним, Сэм привязывает руки Дина к изголовью кровати, проверяет получившийся узел на прочность и удовлетворённо хмыкает. Дин кричит что-то бессвязное, брыкается, мечется, в то время как Сэм невозмутимо пытается стянуть с него одежду — и ведь получается, пусть и не так быстро, как ему бы хотелось. В любом случае прогресс присутствует, и этого достаточно для сохранения его спокойствия. С каждым оголившимся участком золотистой кожи его эрекция становится всё мучительней, а крики Дина — громче. Сэм начинает переживать, как бы не вызвали полицию, поэтому он отрывает от своей футболки небольшую полоску и пихает её в распахнутый в очередной попытке закричать рот. Дин надрывно мычит, и Сэм ласково гладит его по щеке, прямо как Дин некоторое время назад гладил его самого. На секунду он позабыл обо всём, что хотел сделать, его внимание всецело сосредоточилось на ощущении удивительно мягкой кожи под своей ладонью. Интересно, мажет ли Дин лицо какие-нибудь кремами? Или это чудеса генетики? Ему бы очень хотелось знать. Сэм всегда хотел знать всё о своём брате. Тот даже в шутку называл его любопытным засранцем, когда они были младше. Теперь Дин просто уходит от вопросов, как будто он не стоит внимания. Теперь, когда Дин наконец раздет, он и сам может оголиться. Сэм не церемонится — он просто рвёт на себе рубашку и джинсы вместе с нижним бельём. Он даже не задаётся вопросом, откуда в нём такая силища, вид крепких, сочных бёдер Дина значительно смещает центр его внимания. Сэм раздвигает колени Дина в стороны и с удобством устраивается между ними, опускает потемневший от похоти взгляд на упругую грудь, темно-розовые соски, маленький пупок и... гладко выбритый пах. Гладко выбритый пах. — Не знал, что ты так заботишься о своих интимных местах, братец, — дразняще тянет довольный полученным открытием Сэм. Дин задушенно стонет и с ещё большей силой принимается трясти руками, как будто это поможет, как будто это не бессмысленно. Он напоминает Сэму зверя, угодившего в ловушку, из которой выход только один — отгрызть себе лапу. Сэм, вдоволь налюбовавшись открывшемся ему сладостным видом, приступает к реализации своей давней мечты: кладёт руки на грудь брата и увлечённо принимается ощупывать её. Соски моментально реагируют на ласку и вызывающе встают, и взгляд Сэма невольно падает на один из них; не удержавшись от соблазна, он берёт его в рот. Тело Дина резко дёргается, и Сэм гадает, от наслаждения или неожиданности? Чтобы узнать ответ на свой вопрос, он старательно принимается вылизывать сосок, и приглушённый импровизированным кляпом крик убеждает его — от наслаждения. Пока его рот занят, он шарит руками по всему телу, не оставляя без внимания ни одного участка кожи, гладит бёдра, живот, шею, всё-всё-всë. Тело Дина для него словно священный алтарь, он холит и лелеет его со всей своей страстной верой. Когда челюсть немеет от боли, Сэм прекращает своё увлеченное занятие и смотрит на брата: невероятно, но тот выглядит ещё прекраснее, чем раньше. Будто павший ангел, думается Сэму, когда он пристально всматривается в покрытое румянцем лицо Дина, его влажные ресницы и искусанные губы. В голове странно шумит, будто кто-то настойчиво пытается ему что-то донести, но этот надсадный, раздражающий гомон тут же подавляется чьей-то властной и могучей рукой. Сэм облегченно вздыхает. Член стоит колом и обильно сочится предэякулятом. Сэм решает не использовать смазку, предоставленную мотелем, зачем, когда есть своя собственная, природная? Он размашисто проводит ладонью по своему длинному, толстому члену, и с его губ срывается негромкий стон облегчения. Так хорошо, господи-боже-мой. Дин старательно прячет от него глаза, но благодаря яркому свету луны Сэм ясно может видеть срывающиеся с длинных ресниц брата крупные слëзы. От безысходности или сожаления? — Ты жалеешь, что не убил меня? — выдыхает он вопрос прямо на ухо Дину. Тот отрицательно мотает головой. Сэм сжимает кулаки, больно впивается нестриженными ногтями в кожу и хрипло смеётся. Смех ужасающе неуместен среди этих робких стен, он остро рассекает плотную тишину номера, звуча как раскат грома посреди солнечного дня. Сэм краем глаза замечает мелкую дрожь, пробежавшую по телу Дина. Что же ты, Дин, когда успел стать таким пугливым? Куда подевалась вся твоя бравада? Сэм задумчиво касается указательным пальцем виска. Только что промелькнувшие мысли будто не принадлежали ему. Но тут в голове опять происходит сдвиг и нечто помогает ему избавиться от лишних дум и наконец-то, черт побери, закончить начатое. Сэм без колебаний ловит пятку Дина, которая, судя по всему, должна была угодить ему прямо в лицо и расквасить нос. Как бы не так, Дин, самодовольно думает Сэм и приписывает ещё одно очко в свою пользу. Два-один. Однако Дин не так глуп, пока Сэм отвлёкся на одну ногу, он пытается пнуть второй. Жаль его, конечно, ведь манёвр не срабатывает. Сэм до хруста сжимает лодыжки брата, отчего тому приходится впиться зубами в кусок ткани, чтобы сдержать стон боли. Сэму этого мало, он жадно скользит ладонями вверх и собственнически впивается пальцами в мягкую кожу бёдер — так он старается оставить на них яркие синяки, свои личные метки. Сэм невпопад думает о том, чтобы вырезать на Дине свои инициалы. Так, для красоты. Член всё так же стоит колом и обильно сочится смазкой. Сэм собирает выступившие капельки на средний и указательный палец, коленом раздвигает ноги Дина и устраивается аккурат между них. Чтобы хоть как-то облегчить брату последующее проникновение, он обильно плюёт на плотно сжатый проход. Господи-боже, как же это грязно и пóшло. Пальцы с трудом проникают в сопротивляющееся тело, Сэм даже старается быть как можно более аккуратным, чтобы не причинить Дину боль раньше времени. От первого пальца Дин даже бровью не ведёт, зато на втором его лицо искажается гримасой. — Потерпи, — хрипло говорит Сэм, раздвигая пальцы внутри Дина на манер ножниц. — Это ещё не самое худшее. Проходит ещё несколько длинных, долгих минут, прежде чем скольжение становится легче и свободнее. Сэм вынимает из растянутого прохода уставшие пальцы, сгибает и разгибает их, чтобы размять, затем возвращает их назад, добавляя ещё один. Дин слабо мычит в кляп, и Сэм ласково клюёт его в щеку, дабы отвлечь от неприятных ощущений. Когда Дин становится, по его мнению, достаточно растянут, Сэм убирает пальцы и подносит сочащийся от запредельного желания член к воспаленному проходу. Сэм коротко выдыхает, когда загоняет кончик внутрь. Так горячо, так приятно, так хорошо... Опустив помутневший от похоти взор, он трепетно охватывает распластанное под ним тело, картографирует в памяти каждый увиденный шрам, любуется заходящейся от учащенного дыхания грудной клеткой. Член проталкивается сквозь туго сжатое кольцо мышц мучительно медленно, и Сэм кое-как старается сдержать порыв толкнуться посильнее, пожестче: он не хочет, чтобы Дин запомнил из их первого раза только боль. Сам он испытывает наслаждение каждой клеточкой своего тела, когда стенки приятно сдавливают сверхвозбужденный член; голова блаженно-пустая, никаких лишних мыслей, никаких пустых переживаний. Дин больше не плачет, лишь безвольно лежит и пусто глядит в пожелтевший от времени потолок. Сэм, постепенно ускоряющий толчки, протягивает руку к его лицу и любовно гладит скулу — жалкая попытка утешить. Член он вгоняет по самые яйца, резко и грубо, его бёдра со звонким шлепком ударяются о бёдра Дина, отчего по комнате разносятся совершенно непристойные звуки. Прямо как в чертовом порно. Голову неожиданно простреливает поистине адской болью, на секунду Сэм дезориентирован, но боль проходит почти сразу, будто по щелчку. Не успевает Сэм оправиться, как внутри него происходит сдвиг и он в каком-то неясном возбуждённом порыве возобновляет толчки с ещё большей силой, начиная буквально вдалбливать Дина в кровать. Сэма затапливает злость на себя, такого аморального ублюдка, на Дина, неспособного убить его, на отца, повесившего такое ужасное бремя на плечи своего собственного сына. И он вымещает всю эту злость на ни в чем не повинном брате. — Посмотри, в кого я превратился: убил человека, трахнул собственного брата, — едко выдавил из себя Сэм, толкаясь в тугое отверстие в каком-то зверином темпе. — Дальше что, апокалипсис устрою? Его голова снова начинает болеть, но теперь боль намного сильнее. Сэм отодвигается на другой конец кровати, трет слезящиеся глаза, шипит сквозь зубы, но боль и не думает прекращаться. ПОШЛА ПРОЧЬ, МЭГ!