Дружеское соглашение

Спустя некоторое время Дэнкуорты и Финчи расположились в общей гостиной Фезерингтонов. За чаем они оживленно обсуждали ошеломительную новость, обрушившуюся на них. Лишь Пенелопа, как обычно, оставалась в стороне. Она сидела на своем любимом месте у окна, погруженная в книгу, и не принимала участия в разговоре. – Когда я стану леди Фезерингтон, первым делом заменю эти ужасные шторы, – мечтательно произнесла Филиппа. – А я перекрашу стены гостиной в розовый цвет, – подхватила Пруденс. – И избавлюсь от этого кошмарного ковра. – И мамину спальню обязательно нужно будет переделать, – парировала Филиппа. – А как же леди Фезерингтон и Пенелопа? – тихо спросил Альбион, боязливо оглядываясь в поисках своей любимой тещи. – Разумеется, Пенелопа будет жить с нами. Она станет прекрасной тетушкой для наших детей. Научит их читать и писать, – ответила Пруденс так, словно это было само собой разумеющимся. – Из нее получится замечательная тетушка, – поддержал идею жены мистер Дэнкуорт. – Я даже разрешу ей завести кошку, чтобы та скрасила ее будни, – усмехнулась Филиппа. Пенелопа пораженная замерла и захлопнула книгу с такой силой, что все в комнате обернулись. Впервые за долгое время Пенелопа почувствовала, как в ней просыпается гнев, доселе дремавший. Девушка поднялась, отбросив книгу на диван, и, к удивлению всех присутствующих, заговорила. – Простите, что прерываю ваш увлекательный разговор о моей будущей жизни, – ее голос дрожал от сдерживаемой ярости, – но я полагаю, что имею право голоса в этом вопросе. Филиппа и Пруденс обменялись удивленными взглядами. Мистер Дэнкуорт откашлялся, а Альбион, казалось, был единственным, кто искренне рад услышать голос Пенелопы. – Пенелопа, да мы просто… – начала Пруденс, но Пенелопа не дала ей договорить. – Просто решили, что я буду жить с вами, воспитывать ваших детей и довольствоваться кошкой? Просто потому, что я, по вашему мнению, не способна на большее? В комнате повисла тишина. Даже Филиппа, обычно не отличавшаяся тактичностью, замолчала, пораженная напором Пенелопы. – Я благодарна за вашу заботу, – продолжила Пенелопа, стараясь говорить ровным голосом, – но я не нуждаюсь в вашей жалости. Я сама буду решать, как мне жить. Она обвела взглядом всех присутствующих, и в ее глазах горел огонь решимости. – И, кстати, – добавила она, прежде чем выйти из комнаты, – я терпеть не могу кошек. В горле стоял ком, и Пенелопа с трудом сглотнула, оказавшись в коридоре, она прислонилась спиной к стене, пытаясь унять дрожь. Обида сдавила ее грудь. Она понимала, что должна что-то предпринять. Но что? Она не знала. Но одно знала точно: она никому и никогда не позволит решать за нее ее судьбу. Нельзя позволить им распоряжаться ее жизнью. Поднявшись в свою комнату, она села за письменный стол, заваленный исписанными бумагами и старыми чернильницами, взяла в руки любимое перо, и начала писать. Писать! Именно письмо было ее оружием, ее щитом, ее единственным союзником. Она писала, сначала неуверенно, словно ощупывая слова, затем все увереннее и быстрее. Часы летели незаметно. За окном сгущались сумерки, комната погружалась в полумрак. Когда свеча почти догорела, и чернила в чернильнице почти закончились, Пенелопа остановилась. Она перечитала написанное, и на ее губах появилась слабая улыбка. Она - леди Уислдаун! И если голос Пенелопы Фезерингтон был тихим и неуверенным, то голос леди Уислдаун, запечатленный чернилами, в этом сезоне, будет звучать громче, чем когда-либо. Когда ночь окутала город непроницаемой тьмой, Пенелопа, закутанная в темное пальто, спешила на встречу с мадам де Лакруа. В полумраке ее мастерской, освещенного лишь мерцанием свечей, мадам де Лакруа, облаченная в шелковое платье цвета ночи, ждала ее с нетерпением. - Мисс Пенелопа, вы пунктуальны, как всегда, - произнесла мадам де Лакруа, приветствуя ее легким поклоном. - Не волнуйтесь, ваше письмо будет отправлено немедленно. Завтра же весь город захлебнется новой порцией сплетен, которых он так жаждал, - заверила она с характерным французским акцентом, лукаво прищурив глаза. - Ваш бизнес процветает, я полагаю? - Разумеется! – мадам де Лакруа развела руками. – Я наняла еще пару помощниц. Сезон только начался, и благодаря вашим статьям все дебютантки мечтают о платье от меня. Это ли не успех? Пенелопа окинула взглядом платья, висевшие на манекенах. - Дайте отгадаю, это платье для Франчески Бриджертон? - поинтересовалась Пенелопа, не отрывая взгляда от манекена, облаченного в платье из нежно-голубого атласа, расшитого серебряными нитями.- Франческа, безусловно затмит всех на предстоящем балу. – А что же вы? – Женевьева прищурилась. – Я знаю, мы скорее деловые партнеры, чем подруги, но позвольте спросить: когда же вы, Пенелопа, избавитесь от этих ужасных платьев, которые вам совершенно не идут? Насколько мне известно, леди Фезерингтон больше не диктует вам, что носить. – Это сложно! – выдохнула Пенелопа и опустилась в кресло рядом. Неожиданно для себя, ее вдруг пронзило острое желание выговориться именно этой женщине. – Мне давно пора обновить гардероб и избавиться от всего желтого, – она нервно перебирала пальцы, подбирая слова. – Но как ни странно, именно в этих нарядах я становлюсь невидимкой. Мама говорит, желтый – цвет радости, в нем тебя все заметят. Парадокс в том, что никто не замечает! А это, как вы знаете, мне только на руку. Усталость дня навалилась на нее, плечи поникли, в памяти всплыли обидные слова, сказанные сегодня. Мадам де Лакруа, заметив ее подавленное состояние, участливо предложила: – Знаете, у меня тут завалялась бутылочка чудесного хереса. Она благодарно кивнула, принимая предложение. Херес, согревающий горло и душу, казался сейчас лучшим лекарством от накопившейся горечи. Мадам де Лакруа наполнила два бокала, и они чокнулись, глядя друг другу в глаза. В глазах мадам де Лакруа она увидела не просто сочувствие, а какое-то понимание, словно та чувствовала ее интуитивно. – Расскажите мне, – мягко произнесла мадам де Лакруа, отпивая глоток. Пенелопа вздохнула, собираясь с духом. – Я не хочу влачить жалкое существование старой девы, не хочу до конца дней прозябать с глупыми сестрами и деспотичной матерью, не хочу, чтобы мою судьбу решал кто-то другой, – выпалила она, словно сбрасывая тяжкий груз с плеч. – Чего бы мне на самом деле хотелось... так это быть мужчиной. Женевьева расхохоталась. – Дорогая, а может, вам просто нужно выйти замуж? И тогда вы избавитесь от своих милых родственников. Пенелопа нахмурилась, отпивая херес. - Выйти замуж? – эхом повторила она с горькой усмешкой.- Вы думаете, это возможно? Годами я стояла в тени, наблюдая, как другие девушки кружатся в танцах, купаются во внимании, а я… Она замолчала, глядя в бокал. Херес казался теперь не таким уж и сладким. – Дело не только в родственниках, Женевьева. Дело...в свободе. Мужчины могут делать все, что захотят. Они могут путешествовать, заниматься абсолютно любыми делами. А женщины же... скованы рамками общества. Она подняла глаза на Женевьеву, и в ее взгляде читалась неприкрытая тоска. – Я хочу большего. Но как я могу этого добиться, будучи всего лишь... Пенелопой Фезерингтон? Женевьева перестала смеяться. Она внимательно смотрела на девушку. – Вы недооцениваете себя, Пенелопа, – тихо сказала она. – Вы умны, проницательны и... вы-леди Уислдаун! Она сделала паузу, словно обдумывая свои слова. – Возможно, вам и не нужно становиться мужчиной, чтобы добиться того, чего вы хотите. Возможно, вам просто нужно научиться использовать свои сильные стороны...и найти способ обойти правила. Женевьева поднесла свой бокал к свету, рассматривая янтарную жидкость. – В конце концов, – добавила она с загадочной улыбкой, – разве не этим мы с вами занимаемся? Ищем способы выжить и преуспеть в этом безумном мире. Она снова посмотрела на Пенелопу, и в ее взгляде читалось приглашение к чему-то большему. – Так что, Пенелопа Фезерингтон, – произнесла она, – что вы собираетесь делать дальше? Продолжите прятаться и мечтать или… рискнете? Пенелопа молчала, обдумывая слова Женевьевы. Рискнуть. Пенелопа Фезерингтон всегда следовала правилам, прячась за книгами и желтыми нарядами. Но леди Уислдаун… она могла все. Годами она водила за нос высшее общество. Ей восхищались, ее боялись, ее колонку ждали с трепетом. Она посмотрела на Женевьеву. – Вы уже рискуете, Пенелопа. Каждый раз, когда пишете свою колонку. Каждый раз, когда высказываете свое мнение, пусть и анонимно. Вы уже нарушаете правила. Просто делаете это из тени. Пенелопа глубоко вздохнула. Слова Женевьевы звучали как вызов, как приглашение к опасной игре, в которой она всегда мечтала участвовать. Но ставки были высоки. Взгляд Женевьевы был полон уверенности и поддержки. Пенелопа почувствовала, как в ней просыпается новая сила. – Вы правы, – сказала Пенелопа, и ее голос звучал тверже, чем прежде. – Если я невидимка, то почему бы и не воспользоваться этим? Ведь в этом и заключается моя сила. На губах Женевьевы расцвела довольная улыбка. – Вот и отлично, – произнесла она. – Мир полон возможностей, дорогая. Нужно лишь уметь их разглядеть. Расскажите мне, чего бы вам хотелось сделать… эдакого, запретного? Пенелопа задумалась. Её взгляд скользил по комнате, словно выискивая ответ в причудливых узорах на тканях, в мерцании пламени свечи. Запретное...Она всегда довольствовалась ролью наблюдателя, описывая чужие интриги и скандалы, оставаясь в тени. Но теперь...теперь ей предлагали не просто наблюдать, а участвовать. В голове Пенелопы уже роились идеи. Идеи, которые прежде казались немыслимыми, но теперь… Уже поздней ночью, сидя за своим письменным столом в привычной обстановке, Пенелопа зажгла свечу, открыла ящик и достала чистый лист бумаги. В свете пламени она принялась составлять дерзкий список желаний – недоступных и предосудительных для леди из высшего общества. Список начинался с невинных шалостей: "Покурить сигару" и "Выпить виски в настоящем баре". Но вскоре желания становились все смелее: "Играть в карты в мужском клубе", "Научиться играть в бильярд", "Прокатиться на лошади галопом, как мужчина". Обмакнув перо в чернила, Пенелопа на мгновение замерла. Затем, твердым почерком, вывела: "Поцеловать кого-нибудь". Румянец залил ее щеки. Тяжело вздохнув, она еще раз пробежала глазами список, понимая, что следующий пункт будет осуществить тяжелее всего: "Танцевать все танцы на балу". Пенелопа обожала танцевать. С самого детства она с нетерпением ждала уроков танцев, и именно танцев жаждала больше всего, когда наступил ее первый сезон. Однако, чем дольше она вращалась в обществе, тем реже ее приглашали. И даже тогда это были, в основном, Бриджертоны. Из жалости, разумеется. Следующим пунктом значилось: "Поехать в путешествие". Она мечтала увидеть мир, вырваться из этого города. Не просто посетить модные курорты, а увидеть настоящую жизнь, почувствовать вкус свободы. Увидеть все то, о чем Колин писал в своих письмах, своими глазами. И, наконец: "Написать полноценный роман". Пусть сейчас у нее есть Уислдаун и заработок от колонки, Пенелопа понимала, что это не вечно. Колонку могут разоблачить, она может всем надоесть, или ей самой может это наскучить. Настоящее желание – стать автором полноценных романов, а не колонки сплетен. Возможно, ей придется покинуть город, купить дом в деревне, нанять пару слуг и писать. Избавиться от гнета матери, держаться подальше от сестер, их мужей, светского общества... и от Колина Бриджертона. Ее взгляд упал на шкатулку с его письмами. В прошлом году он был ей другом, ценил ее общество, но никогда не видел в ней женщину. И не увидит. Его взгляд никогда не задержится на ней с тем желанием, о котором она так отчаянно мечтала. Ей нужно похоронить эту любовь. Пенелопа отложила перо. Список был готов. Безумный и невозможный. Свеча догорала, отбрасывая причудливые тени. В тишине ночи Пенелопа чувствовала, как зарождается новая решимость. Решимость, способная изменить все... Или разрушить.