Under the pillows

      Рагата нерешительно стоит около двери Королёра, занеся кулак, чтобы постучаться. Она почти подносит сжатую ладонь к дереву, однако тут же убирает и прижимает к себе, отходя на пару шагов назад от двери. Глаз куклы направлен на дверь — кажется, она уже знает все маленькие царапинки наизусть и может рассказать закрытыми глазами где находится каждая из них, а круг с аватаром Королёра, который успел чуть выцвести, стал чем-то, что Рагата видит, стоит ей закрыть глаз.       Тишина, которая всегда присутствует в этом цифровом мире — если только ты сам не являешься источником шума — лишь сильнее давит на нервы и ломает решимость куклы, как только она её в себе находит. Абсолютная пустота в коридоре — ведь уже вечер — заставляет Рагату чувствовать себя не только одиноко, но и неловко: во-первых, она уже должна быть в своей кровати под одеялом — которое нужно лишь для ощущения, что кукла не является здесь пленницей, ведь Рагате не может быть холодно в этой нереальной версии мира. Во-вторых, из-за того, что кукла здесь не одна, в цифровом мире есть хоть какие-нибудь звуки: цоканье частей тела Зубл, когда она ходит; скрип карандаша, когда Гэнгл рисует; звук бубенчиков на конце колпака Помни, когда она делает резкое движение головой; противный смех Джекса, когда он в очередной раз испортил кому-то день; свист, когда Кейн пролетает мимо; шорох, когда Королёр поправляет одну из подушек своей крепости. Сейчас же, Рагата слышит лишь своё нервное дыхание, шорох своего платья и тряпичного тела, когда она нерешительно двигается, а также свои далеко не позитивные мысли.       Что, если Рагату здесь на самом деле не ждут? Что, если Королёр сказал тогда те слова просто для того, чтобы она не портила его настроение своим грустным видом? Что, если Королёр сказал это лишь из жалости, а не потому, что ему на самом деле не плевать? Что, если Королёру нужно пространство, в которое Рагата врывается просто потому, что она хочет провести с ним время, а не он с ней? Что, если у Королёра были планы на этот вечер, а надоедливая тряпичная кукла, которая пристала к нему, стоило шахматной фигуре проявить хоть каплю сочувствия и понимания, лишь помешает ему? Что, если Королёр уже спит, а Рагата ворвётся к нему и разбудит, тем самым отвернув от себя единственного, кто готов с ней общаться и кому не нужен перерыв от неё? Что, если Королёр на самом деле никогда не желал компании Рагаты, а лишь терпел её присутствие?       Мысли о том, что другим людям в цифровом мире она на самом деле не нравится, то и дело настигали куклу. Они настигали её тогда, когда она сидела в общей зоне на диване и лишь слушала как все разговаривают, потому что стоило ей открыть рот и попытаться стать частью разговора, на неё смотрели так, словно забыли, что она с ними в одном пространстве. Эти мысли настигали её тогда, когда она целенаправленно держалась подальше от всех, надеясь, что к ней подойдут, чтобы поговорить — только чтобы к концу дня понять, что с ней разговаривают лишь тогда, когда она является инициатором.       Эти мысли настигали её тогда, когда её смех называли фальшивым, а вечный позитив — неискренним, когда всё, чего она хотела, так это осчастливить, поддержать, утешить и понравится. Эти мысли настигали её тогда, когда ей напоминали о том, что она — запасной вариант. Эти мысли настигали её тогда, когда она чувствовала себя одинокой и ненужной. Эти мысли настигали её тогда, когда Гэнгл, которая итак держала Рагату на расстоянии вытянутой ленты, перестала с ней общаться вовсе и уходила от разговора всякий раз, стоило кукле попытаться его завести. Эти мысли настигали её тогда, когда Зубл говорила, что хочет побыть одна; а потом Рагата видела, как Гэнгл и Зубл что-то обсуждают в укромном уголке шатра. Эти мысли настигали её тогда, когда Помни и Джекс становились ближе во время того, как они путешествовали по различным приключением. Эти мысли настигали её тогда, когда даже Королёр, который никогда не был против компании Рагаты, зарывался в свою крепость и не выходил оттуда днями.       В определённый момент, абсолютно со всеми и абсолютно всегда, Рагата ощущала себя ненужной. Это могло произойти тогда, когда она сидела одна — когда она сама выбирала побыть одна, утопая в этой тишине цифрового мира, который заставлял её самые мрачные мысли всплыть на поверхность. Это могло произойти тогда, когда кукла была окружена людьми — когда Рагата была не одна снаружи, но одна внутри. Это могло произойти тогда, когда кукле становилось трудно держать маску счастья, за которую её осуждают, и Рагата говорила то, что не имела ввиду. Это могло произойти тогда, когда каждый новый человек, который приходил в цифровой мир, отдалялся от куклы, стоило ему привыкнуть и почувствовать себя комфортно в своей новой реальности. Это могло произойти тогда, когда способ Рагаты справиться критиковали, а её протянутую руку — кусали.       И иногда — не всегда, но иногда — Рагате хотелось, чтобы её любили за то, что она просто есть: весёлую, счастливую, грустную, эгоистичную, наглую, робкую, заботливую, уступчивую, поддерживающую, дерзкую. Однако каждый раз, когда это желание возникало внутри её сердца, кукла его игнорировала — раз её не любят даже с маской вечного счастья и заботы, то почему должны любить её настоящую? Кому нужна "настоящая" Рагата, если никому не нравится "фальшивая" Рагата?       Кому нужна вся Рагата, если никому не нравится её часть — та часть, которая всегда поддерживает и всегда на позитиве? Кому нужна целая Рагата, если ни одна из её частей никогда не устраивает сразу всех? Кому нужна Рагата в целом, если она не может сделать того единственного, в чём заключается её ценность — всех осчастливить? Кому нужна Рагата в целом, когда она — одно сплошное разочарование? Кому нужна Рагата в целом, когда она, на самом деле, пуста внутри и ничего из себя не представляет?       Подобные сомнения всегда усиливались, и даже после разговора с Королёром, который сказал правильные вещи и всячески её утешал, не смог полностью избавить разум Рагаты от того, что её всегда тревожило. Один простой разговор, пусть и очень утешающий, не мог заставить куклу выкинуть и забыть о том, что только усилилось с того момента, как Рагата попала в этот цифровой мир, где без компании легко сойти с ума от постоянной тишины и нереальности этого места. Мудрые мысли и утешение не могли так быстро заставить Рагату перестать вкладываться в отношения настолько, насколько это возможно, потому что она знает, что бо́льшая часть её отношений держится именно на ней.       Но если на Рагату всем всё равно, то почему она продолжает стоят у двери Королёра, пытаясь найти в себе решимость, чтобы войти? Этого Рагата не знает. Может быть это потому, что Королёр, является единственным, кто не критикует куклу за её, пусть и не всегда настоящий, но позитив. Может быть это потому, что Королёр видит в Рагате утешение и надежду — видит в ней то, что она всегда хотела, чтобы было увиденным, с чем она всегда хотела себя ассоциировать. Может быть это потому, что Рагата невольно видит в Королёре родительскую фигуру, которую она всегда хотела видеть рядом с собой…       Нет-нет, это точно не последнее! Их разница в возрасте составляет всего-то восемнадцать лет, что в возрасте Рагаты, конечно, является большой разницей, но не настолько же! К тому же, она и Королёр — два взрослых человека, а у самой куклы есть мать, которая… Ну, она хотя бы есть, потому что у некоторых детей её нет, так что Рагате ещё повезло и она должна быть благодарна за это! Да, конечно, есть матери, которые менее строги к своим дочерям, но… Но это не в коем случае не вина её мамы — просто Рагата оказалась недостаточно сильной… И недостаточной в целом…       А её вообще когда-нибудь было достаточно..? Вдруг все её попытки помочь справиться другим с тем, что они заперты в этом цифровом мире, не оказались успешными, потому что она делала недостаточно? Вдруг причина того, что все рано или поздно отдаляются в том, что Рагате чего-то не хватало? Вдруг причина того, что мама никогда её не любила в том, что кукла была не такой, какой её хотели видеть? Вдруг причина всех её неудач, всего её одиночества, всей её неуверенности именно в том, что куклы никогда не было достаточно? Вдруг причина всегда крылась именно в ней?       С одной стороны это объясняет многое: её отношения со всеми людьми в этом нереальном мире, нелюбовь матери по отношению к ней, непринятие её попыток справится с ситуацией — непринятие её самой. С другой же стороны, это ранит: Рагата всегда выкладывается настолько, насколько это возможно, оставляя всю тяжёлую работу себе, но всегда остаётся позади. Рагата всегда работает над отношениями и всячески пытается удовлетворить того, кого она хочет назвать своим другом или подругой, однако этого почему-то никогда не бывает достаточно, чтобы они захотели остаться.       То, что усилия Рагаты ни к чему её не приводят, разочаровывает. Из-за этого ей иногда даже кажется всё это бессмысленным — зачем стараться, если твои старания всё равно не оценят? Как только куклу посещают такие мысли, она вспоминает себя. Вспоминает, как ей было страшно: как она паниковала от того, что ничего не понимала и пыталась убедить себя, что это всего лишь сон. Как она испугалась, когда впервые увидела рассеянного человека. Как она хотела уйти. Как она плакала и не принимала того, что оказалась в ловушке. Как она была заперта в своём беспокойном и тревожном разуме, который подпитывался этой бесконечной тишиной. Как она устраивала истерики во время или после каждого приключения.       Потом Рагата, конечно, привыкла, однако те самые чувства от первоначального пребывания в цирке остались с ней навсегда. Те чувства были ужасны, поэтому кукла решила, что не позволит никому испытать то, что не повезло испытать ей. И это, пожалуй, стало одной из вещей, в которых ей удалось преуспеть. А вот в чём Рагата не преуспела так это в том, чтобы понравиться и вписаться. Однако её это не волнует: пока все счастливы, она тоже счастлива! Счастлива, верно..?       Что вообще значит "счастье" для самой Рагаты? Счастье других? То, что она стала хорошим человеком? То, что она помогла? То, что она утешила? То, что она позволила очередного игрока почувствовать себя принятым? То, что её любят? То, что её принимают? Нет, в счастье Рагаты нет место "её", есть только "они" — другие люди, которые живут с куклой в одном цифровом пространстве. Если они счастливы — то и она счастлива.       Но это, признаться честно, всё ещё не объясняет почему первой мыслью Рагаты, когда она увидела очередной кошмар, стало пойти за утешением именно к Королёру. Единственное, что кукла может предположить, так это то, что он самый старый, мудрый и… Стрессоустойчивый? Кукла, признаться честно, сомневается, что причина, по которой шахматная фигура продержался так долго в этом цифровом аду только в стрессоустойчивости. Может быть, Рагате в действительности удалось стать, так сказать, "светом" для Королёра и вдохнуть в него надежду? В таком случае, он же не откажет ей в том, чтобы составить ей компанию в этот поздний вечер, верно?       Может быть, стоит всё-таки попробовать постучать? Худшее, что Королёр может сделать — прогнать её… Ладно, это действительно является одним из худших вариантов, ведь Рагате будет стыдно перед шахматной фигурой за то, что она ворвалась посреди ночи и прервала чужой сон. Но, может быть, Королёр не будет сильно зол? Рагата, ведь, никогда не видела его злым — он настолько терпелив, что его не может вывести из себя даже Джекс. Может быть, если терпение Королёра действительно резиновое, то он не будет против, если Рагата постучится? А если будет..?       Кукла мнётся на месте, мучимая сомнениям: на каждый её позитивный довод следует два негативных. Рагата действительно хочет войти, однако она не хочет прерывать или выставлять себя дурой… Может быть, лучше уйти, чем нерешительно стоят у двери? Ведь если есть сомнения, то какой смысл стоять и продолжать их подпитывать? Какой смысл что-либо делать, если ты сомневаешься?       Рагата выдыхает и опускает плечи, тоскливо смотря в пол. Она разворачивается и только собирается уйти, как тут же слышит скрип двери. «О, Рагата»—с радостью в голосе приветствует Королёр. Кукла поворачивается и выпрямляется, смотря на шахматную фигуру—«Что ты здесь делаешь в такой поздний час?» «О, привет, Королёр! А я тут просто решила…»—Рагата тешет затылок и смотрит по сторонам, чувствуя себя неловко. Не может же она сказать, что стояла здесь несколько часов и пыталась найти в себе решимость войти после своего кошмара? Это как минимум неловко, а как максимум — стыдно. В конце концов Рагата не ребёнок, а взрослая женщина; она не должна идти за утешением к другом взрослому — особенно если это что-то такое незначительное, как кошмар, который не является чем-то необычным—«Я просто решила… Решила…»—кукла смотрит по сторонам, пытаясь подобрать правильные слова—«Решила прогуляться перед сном!» «Вот как…»—задумчиво протянул Королёр.       Кукла стыдливо отвела взгляд, поняв, что шахматная фигура не поверил её слишком очевидной отговорке. Рагата вжала голову в плечи и сложила руки перед собой, зарываясь ладонями в юбку. Она чувствовала себя неуютно в этой абсолютной тишине между ними: ей казалось, будто бы Королёр её осудит и скажет, что она зря тратит его время. Ей казалось, что он молчит, потому что раздумывает, как бы прогнать её. Ей казалось, что она снова что-то испортила, даже если шахматная фигура пока не сказал ничего против того, что кукла продолжает здесь стоять. Не то чтобы Королёр может знать настоящую причину того, почему Рагата была рядом с его дверью, но она не хочет, чтобы его впечатления о ней испортилось. «Не хочешь немного побыть у меня перед сном?»—спросил шахматная фигура, протянув ей ладонь. «А..?»—Рагата застыла на месте и наконец посмотрела на Королёра. Кукла была одновременно и удивлена тому, что её не прогнали, и рада тому, что ей предложили остаться. Невольно на её тряпичном лице появилась улыбка, а она сама вытянулась—«Д-да!»—радостное согласие Рагаты отразилось эхом от стен, звуча громко в цифровом мире, где настала ночь. Кукла тут же прикрыла рот ладонью и отвела взгляд, чувствуя себя неловко: её излишний энтузиазм мог отпугнуть Королёра или даже разбудить других. Учитывая, что от Рагаты итак в конечном итоге отдаляются, если она будет кричать посреди ночи, то этот разрыв между ней и остальными никогда не сократиться. А в случае с Королёром этот разрыв появится, и по итогу Рагата испортит даже те отношения, которые только начали развиваться и которые являются достаточно крепкими, чтобы ей не нужно было вкладываться в них полностью. Поэтому, не желая разрушить, кукла попыталась отказаться, даже если ей очень хотелось принять предложение Королёра—«Ой, то есть… Спасибо за предложение, Королёр, но я…»       Прежде чем Рагата успела договорить, шахматная фигура втянул её в комнату и закрыл дверь, оставив куклу посреди помещения.       Комната Королёра не была необычной по меркам цифрового мира: двуспальная кровать с балдахином в фиолетовых и белых цветах слева от двери. С одной стороны кровати находилась небольшой пустой прикроватный столик, с другой — шкаф с книгами про компьютерные технологии и об энтомологии. Полки посередине стены прямо перед ней, где с одной стороны находились различные коллекции с насекомыми, которые застыли в янтаре или были убраны в коробочку, а с другой — какие-то схемы, несколько кассет и дисков. Посередине комнаты находился стол, на котором стояла ваза с искусственным букетом цветов. Справа в углу стояла тумбочка, на которое находился старый компьютер, который, очевидно, был не рабочим, хотя и выглядел достаточно реалистично.       Больше всего Рагате в глаза бросилась крепость из подушек, до которой не доходил приглушённый синий свет лампочки, одиноко висящей посередине комнаты. Должно быть, это было место, где Королёр бывал чаще всего и где он был до того, как открыл дверь и позвал куклу к себе.       В очередной раз, Рагата огляделась, чтобы запомнить расположение предметов в комнате: из-за того, что единственная, кто, до недавнего времени, пускала её к себе в комнату была Помни, кукле хотелось запомнить абсолютно каждую деталь в личном пространстве Королёра. В пространстве, которое принадлежало не Рагате, но в которое её пустили. Для неё подобный жест был достаточно личным, потому что единственное в этом цифровом мире место, которое каждый из участников мог назвать своим, была комната. Рагата, которая никогда не была достаточно значима для других, чтобы иметь доступ к какой-либо другой комнате, кроме своей, могла лишь мечтать о том, чтобы ей был оказан такой жест. Рагата, которая никогда не была ни у кого на первом месте, могла лишь мечтать о том, чтобы получить такой уровень доверия хоть от кого-то. То, что она сейчас стоит в самом личном пространстве для Королёра во всём цирке, заставляло её чувствовать себя значимой. «Милая комнатка!»—сказала Рагата, с улыбкой поворачиваясь к шахматной фигуре. «Рад, что тебе понравилось»—глаза Королёра наполовину скрылись за нижними веками, когда он улыбнулся. Шахматная фигура прошёл к своей крепости и отодвинул одну из подушек—«Составишь мне компанию, Рагата?» «К-компанию?!»—кукла отошла на несколько шагов назад, удивлённо смотря на собеседника: войти в комнату Королёра — это одно, но войти в крепость Королёра, которую Рагата считает чем-то неприкосновенным — совершенно другое—«А ты… Ты не против?» «Если бы я был против, я бы спросил?»—задал вопрос шахматная фигура, наклонив свою фигурную голову в бок. «Н-нет, я так не думаю…»—кукла посмотрела в пол, сомневаясь. С одной стороны, ей дадут разрешение войти, если она попросит, но с другой она чувствовала себя так, будто бы ворвалась во что-то личное, а Королёр согласился лишь потому, что не хотел расстраивать Рагату. «Вот именно! Так что, ты хочешь составить мне компанию?»—шахматная фигура опустился на колени перед крепостью, смотря на куклу с ожиданием.       Во взгляде Королёра не было осуждения или хоть малейшего намёка на то, что его не устраивает компания Рагаты, словно она действительно была желанной. Он смотрел на неё так, словно ему действительно хотелось, чтобы кукла составила ему компанию. Он смотрел на Рагату с надеждой и ожиданием — ожиданием того, что она присоединиться. Ожиданием того, что она войдёт туда, куда она и не мечтала войти. Ожиданием того, что она станет частью его личного пространства.       Может быть, Королёру тоже было одиноко этой ночью? Или Королёру тоже снились кошмары? Он сегодня днём упоминал, что тоже за что-то себя ненавидел. Может быть, его, как и саму Рагату, одолевают мысли о собственной ничтожности и ненужности? Может быть, Королёр хочет отвлечься и забыться в компании куклы? От этих предположений, кукла почувствовала, как загрустила: Рагате всегда хотелось, чтобы все были счастливы, и если Королёру этой ночью было тоскливо, то она должна попробовать ему помочь. «Ну как я могу отказаться? Конечно же да!»—кукла подошла к крепости и пригнулась, чтобы залезть внутрь. Королёр залез за ней, а после закрыл вход, поставив подушку на место.       Внутри крепости, на удивление, не было пусто: в углу, чуть дальше от Рагаты, лежала стопка книг; чуть дальше стопки книг лежали шахматы, а на противоположной стороне был открытый видеоплеер от Sony. «А почему видеоплеер стоит здесь?»—спросила Рагата, проведя указательным пальцем по устройству. «Мы с моей женой любили смотреть на нём различные документальные фильмы»—с тоской в голосе говорит Королёр, кажется, вспоминая о чём-то хорошем, чего у него теперь нет. «А…»—Рагата кивает головой и скребёт пальцем заплатку на своей юбке, чувствуя себя неловко: очевидно, что она задела какую-то чувствительную тему для шахматной фигуры. И, судя по глазам и тону Королёра, а также глаголу в прошедшем времени, было не трудно догадаться, что, скорее всего, жена шахматной фигуры рассеялась.       Сама Рагата, несмотря на то, что из оставшихся на данный момент людей является одной из "старичков", очень болезненно относится к теме рассеивания. Она помнит, как совсем скоро после своего прибытия, когда кукла ещё не до конца освоилась и привыкла, один из участников рассеялся. Она помнит, как, когда увидела это впервые, была напугана и шокирована тем, во что превратился тот, кто ещё какое-то время назад выглядел абсолютно нормально. Она помнит, как её поразило то, что в этом цифровом мире можно умереть в целом. Она помнит, как каждый последующий человек, который рассеивался, оставлял её опустошённой — каждый, абсолютно каждый член цирка был для Рагаты в какой-то степени дорог и важен. Даже Джекс.       Рагату очень тяготила тема рассеивания. И если она, которая имела только дружеские или приятельские отношения с кем-либо в цифровом мире, так болезненно к этому относилась, то что говорить про Королёра, который потерял не просто подругу, а свою жену — любовь всей жизни? Рагата не представляет и представить не может, насколько болезненную для шахматной фигуры тему она затронула. Она не может представить насколько болезненно потерять кого-то, кого любишь всем сердцем. Она не может предоставить какого это — потерять свою любовь и жить с этим чувством потери и скорби столько, сколько смог прожить Королёр.       Однако, хоть кукла и не может представить какого это в полной мере, Рагата понимает насколько болезненную для Королёра тему она затронула. Поэтому кукла поспешила извиниться. «Прости, Королёр. Мне… Мне очень жаль…»—с сожаление произнесла Рагата, обняв себя за плечи. «Ты ни в чём не виновата, Рагата»—успокаивает Королёр, кладя ладонь кукле на плечо—«Это было давно. И я рад, что это всё же было»—шахматная фигура отводит взгляд, смотря на выключенный видеоплеер с тоской—«Я всегда буду ценить и лелеять каждое созданное мной и моей женой воспоминание».       Между ними возникает тишина. Королёр ничего не говорит, а Рагата не хочет говорить из-за неприятного осадка: с одной стороны, шахматная фигура не злиться на куклу и это приносит ей небольшое облегчения, но с другой стороны, она коснулась чего-то личного и того, о чём не принято говорить — темы рассеивания. Темы, которая является болезненной для всех участников цифрового мира. Темы, которая является личной для тех, кто потерял лучшего друга или любовь. Темы, которая является запретной и существование которой все игнорируют, потому что она касается каждого участника непосредственно. Тема, которая никогда не затрагивается, потому что каждый боится, что станет следующим.       И Рагата думала что, как надежда и лучик света, она будет обходить эту тему стороной. К сожалению, тема рассеивания нашла её сама, заставив куклу почувствовать себя неуютно из-за того, в какое русло начал течь разговор, и неловко из-за того, что она затронула такую личную для Королёра тему. Хотя, судя по спокойствию шахматной фигуры, он смирился со своей потерей, чего Рагата, сердце которой всё ещё болит от каждого рассеянного человека, не понимает. «Но разве… Разве тебе не больно? Она же… Она же рассеялась…»—спросила кукла, переведя взгляд на стопку книг в углу. «По-началу так и было, но я смирился. В конце концов, всё хорошее когда-нибудь заканчивается»—ответил Королёр спокойным, но тоскливым голосом.       Всё хорошее когда-нибудь заканчивается? Означает ли это, что шахматная фигура тоже рассеется? Означает ли это, что его кончина близка? Рагата хмурится и качает головой, не желая верить, что Королёр, спустя столько лет, проведённых в этой цифровой тюрьме, когда-нибудь умрёт. Она не желает верить, что тот, кто занимает особое место в её сердце и тот, кто относился к ней с особым пониманиям, когда-нибудь умрёт. «И ты… Ты же тоже когда-нибудь закончишься, не так ли..?»—кукла посмотрела на шахматную фигуру, не желая верить, что Королёр когда-нибудь умрёт — что он может умереть раньше неё самой, став очередным товарищем, которого Рагата потеряла. «Пока ты здесь, я не собираюсь заканчиваться»—успокоил шахматная фигура, улыбнувшись глазами. Он излучал спокойствие, а его слова были словно бальзам на душу куклы, которая всегда хотела стать настолько значимой хоть для кого-то, чтобы быть причиной, по которой человек не захочет рассеиваться.       Рагата чуть улыбнулась. Она села равно и оглядела крепость из подушек ещё раз, желая найти что-то, что может дать ей идею на какую тему завести диалог. Не то чтобы куклу не устраивало молчание, наоборот — ей нравится молчать с Королёром за счёт спокойствия, которое он излучает — но она не была точно уверена, не считает ли шахматная фигура это молчание неловким. Поэтому Рагата, во избежание напряжения, пыталась придумать какую-нибудь тему для диалога.       Может быть, спросить Королёра о том, что он смотрел на видеоплеере? Нет, это может вогнать его в тоску из-за воспоминаний о жене. Может быть, спросить Королёра о том, какая у него была жизнь до того, как он попал в цифровой мир? Нет, это наверное тоже будет связано с женой. Может быть, спросить Королёра о книгах? Они же не будут напоминать шахматной фигуре его жену, верно?       Рагата улыбнулась чуть шире и взяла одну из книг в стопке. Это книга была в мягкой красивой обложке грязно-бирюзового цвета с надписью "Общая энтомология" посередине. «Ого! Я и не знала, что ты интересуешься чем-то подобным!»—кукла быстро пролистала страницы, приметив, что в книге есть иллюстрации—«Здесь и иллюстрации есть!»—Рагата закрыла книгу и перевела взгляд на Королёра—«Это у тебя такое хобби? Или это было твоей работой?» «Это была работа моей жены. Она любила насекомых»—отвечает шахматная фигура, улыбаясь. Весь энтузиазм куклы исчезает—«Раньше у неё в комнате стояла литература, посвящённая насекомым. После её рассеивания я, в дань уважения к ней, забрал некоторые книги себе». «Оу…»—Рагата посмотрела на книгу, теребя уголок мягкой обложки пальцем. Ну почему она постоянно выбирает такие болезненные темы? «Не расстраивайся, Рагата»—Королёр взял книгу из рук куклы и отложил её в сторону. Вместо этого он взял книгу из самого низа стопки, которая, как оказалась, была не совсем книгой, когда шахматная фигура взял её в ладони и раскрыл на первой странице. Рагата приглянулась и увидела старые, уже потерявшие яркий цвет, фотографии в одной локации и с двумя шахматными фигурами разного цвета—«Вот, смотри. Видишь эту тёмную шахматную фигуру рядом со мной? Эта и была моя жена. На этих фотографиях мы вместе с ней были на одном из приключений в тропическом лесу. Там было много интересных животных и насекомых, поэтому это приключение очень понравилось моей жене, а соответственно и мне. В тот раз она сделала настолько много фотографий, что пришлось взять отдельные альбом, чтобы уместить их все»—шахматная фигура нежно усмехнулся—«Я и она даже просили Кейна его повторить — он, кстати, никогда не отказывался»—Королёр переворачивает страницу с другим набором фотографий с теми же шахматными фигурами и, на удивление, Кейном—«Здесь мы празднуем свою годовщину». «И без Кейна было не обойтись, да?»—Рагата по-доброму усмехается—«Или это он был организатором?» «Ну, тогда произошла достаточно интересная история: мы с Королёвой — ну, моей женой — хотели спокойно и без лишнего шума всё отметить. Но Кейн решил, что такое важное событие как годовщина стоит отметить на широкую ногу…»—начал Королёр, погружаясь в воспоминания.       Таким образом, они просидели несколько часов: шахматная фигура показывал фотографии и рассказывал предысторию, стоящую за ними, а кукла запоминала, то смеясь, то плача. Истории, которые ей поведал Королёр, были разными: Новый год, годовщина, приключение в лесу, в зоопарке, в гоночной игре, в роли врачей или же свидания, которые шахматная фигура устраивал со своей женой в этой комнате за тем самым столом с искусственными цветами.       Конечное же, рассказ Королёра не обошёлся без горько-сладкого финала: Королёва рассеялась, но при этом была достаточно в сознании, чтобы узнать своего мужа. «Ну почему самые милые и романтичные пары получают такой несчастливый конец?»—Рагата потёрла глаз, чувствуя себя подавленной. Королёр отложил фотоальбом и положил ладонь на её плечо. «Жизнь, к сожалению, бывает жестока. Нужно просто это принять и наслаждаться временем, пока оно есть»—успокаивающе говорит шахматная фигура, поглаживая Рагату по плечу—«Лучше расскажи что-нибудь о себе»—переводит тему шахматная фигура. «Да что там говорить…»—кукла невесело усмехается и смотрит в пол.       Невольно, в голову лезут мысли о матери: о её криках, о её подзатыльниках, о её холодном поведении и о её вечной неудовлетворённости. Рагата, сама того нехотя, вспоминает о том, как мама пыталась вырастить из неё идеальную леди: учила правильно ходить — тихо и аккуратно, словно кукла плыла; учила ровно стоять с тяжёлыми книгами на голове; учила правильно пить, оттопырив мизинец; учила правильным манерам и тишине; учила правильно одеваться, чтобы и женственно, и красиво; учила бальным танцам, чтобы, «не было стыдно вывести в люди».       Сказать, что ни одной из учений матери Рагата так и не смогла довести до совершенства — значит ничего не сказать. У куклы, несмотря на то, что она очень старалась, ничего не получалось: ходила она громко; книги всегда падали вместе с ней; вместо тишины она постоянно хотела играть и резвиться; шикарные платья она пачкала в грязи, а своему партнёру по танцам она всегда наступала на ноги. Кратко говоря, во всём Рагата было как максимум посредственной, а как минимум — полной неудачницей. Поэтому у её мамы всегда были причины отругать и сказать, что кукла недостаточно старалась, и на слова она никогда не была скупа: каждый провал превращался в трагедию и неудачу не только Рагаты как дочери, но и её матери как родителя. Каждый провал становился очередной неудачей в бесконечном списке таких же других. Каждый провал становился поводом указать кукле, что она — позор семьи. Каждый провал был лишь очередным способом сказать, что в этом доме нет ничего, что принадлежит Рагате. Каждый провал был лишь очередным предлогом, чтобы отругать Рагату и дать ей подзатыльник, лишив чего-либо на определённый срок.       Каждый провал оборачивался очередной ссорой, где кукла пыталась отстоять себя или оправдаться, но у мамы всегда были аргументы почему Рагата не права, и почему она опозорила всю семью. И кукла не смела перечить своей матери — мама, ведь, всегда знает лучше. Она всегда знает что есть, что носить, как себя вести, чем заниматься и как правильно прожить эту жизнь. Она, как мать, всегда знала лучше. Она, как мать, всегда контролировала Рагату и указывала ей, что делать, а при малейшем непослушании или неудаче ругала куклу — иногда, даже, могла перейти черту и ударить.       Несмотря на свою любовь к матери, Рагате было неприятно и обидно: она старалась изо всех сил, но её усилий никогда не было достаточно — ничто не могло оставить её маму удовлетворённой. Ни экзамены, которая Рагата сдала лучше всех, ни различные награды за конкурсы, в которых она участвовала, ни престижный университет, который кукла закончила с отличием, ни хорошая и высокооплачиваемая работа — ничто не оставляло её маму удовлетворённой.       И Рагата, которая, хоть и перестала жить с матерью и разорвала с ней связи, тоже не чувствовала себя удовлетворённой. Да, у неё престижная работа. Да, у неё куча медалей, грамот и трофеев. Да, у неё красный диплом. Да, она была любимицей у учителей. Да, она училась в лучшем университете страны. Да, она закончила все учебные заведения с отличием. Но ничего, ничего из этого списка достижений никогда не оставляло Рагату ни удовлетворённой, ни гордой. Единственное, что оставляло в ней каждое новое достижение в долгосрочной перспективе — пустоту. Единственное, что оставляло каждое новое достижение в долгосрочной перспективе — чувство неудовлетворённости и ощущения упущенных возможностей. Единственное, что оставляло каждое новое достижение в долгосрочной перспективе — чувство несправедливости и злости.       Почему тогда, когда Рагата день и ночь учила стихи, запоминала формулы, перечитывала параграфы по десятку раз, ездила на международные олимпиады и сидела над какими-то сторонними творческими проектами всё своё свободное время, другие дети веселились? Почему тогда, когда Рагата сидела на уроках этикета и училась правильно стоять, другие дети валялись в грязи? Почему тогда, когда мама Рагаты ругала её за любую провинность, другие матери вообще не обращали на это внимание? Почему тогда, когда Рагата получала очередную грамоту, другие дети закатывали глаза и цокали, даже не попытавшись за неё порадоваться? Почему тогда, когда Рагата помогала кому-то с домашним заданием, этот кто-то игнорировал её и избегал её компании после того, как она удовлетворяла его просьбу?       В этом мире, где Рагата была полна неудовлетворённости и злости, единственное в чём она находила утешение, были животные в месте, где она жила. Курочки, коровки и овцы были, конечно, хороши и кукла их любила, но больше всего она любила их — статных, крепких, выносливых и грациозных лошадей. Рагата очень любила за ними не только ухаживать, — расчёсывать, кормить, поить и проводить с ними время в целом — но и скакать на них. Она помнит, как впервые неохотно села на лошадь, подумав, что раз это что-то, что предложила ей мама — значит ей это заведомо не понравится. Какое же было удивление маленькой Рагаты, что скакать на лошади будет так приятно, так быстро, так освобождающе. Рагата помнит, как ветер играл с её волосами, как он щекотал ей лицо, как это было прекрасно просто быть — без ожиданий, без страха неудачи, без попытки вписаться.       Когда Рагата скакала на лошади, она чувствовала себя свободной: она чувствовала, что раскрывается, что может снова свободно дышать. Она чувствовала себя свободной — свободной от чужого мнения, чужих учений, чужих стандартов и чужого давления. В те моменты, когда Рагата скакала на лошади, это было не просто ради удовольствия, а ради того, чтобы снова почувствовать эту лёгкость и эту свободу, которая приходит со стуком копыт и свистом ветра в ушах.       В те моменты, когда Рагата скакала на лошади, она словно снова становилась целостной, высвобождая своё желание — желание перестать быть самой-самой, а начать просто быть. Быть неудачницей, быть грустной, быть злой, быть наглой, быть эгоистичной — какой угодно, но просто быть. Без осуждения и без ожиданий, которые всегда давили на неё — просто быть, не заботясь о том, что думают или ожидают от неё другие.       Как только Рагата спускалась с лошади, магия момента, конечно, исчезала, но эти несколько часов, проведённые в одиночестве, где она могла позволить себе просто быть, вселяли в неё много сил и энергии, чтобы и дальше оставаться идеальной. «Как я и рассказывала тогда, моя семья владела земельным участком и там, как я и говорила, было много животных»—начала Рагата, чуть улыбаясь—«Я очень любила животных, но больше всех мне нравились лошади. До сих пор я помню то освобождение, которое я чувствовала, когда скакала на лошади: этот ветер в волосах, этот стук копыт, это чувство свободы, словно у меня вырастают крылья — это что-то, что можно испытать лишь скача на лошади». «Я действительно рад, что в твоей жизни были вещи, которые доставляли тебе такое удовольствие, Рагата»—Королёр улыбнулся глазами. Его тон был полон такой нежности, которую кукла слышала лишь от матерей её одноклассников или матерей случайных детей, которых она встречала по пути в университет—«Расскажешь мне об этом больше? Мне действительно интересно послушать о лошадях». «Ну, если только тебе это действительно интересно…»—Рагата улыбнулась и почесала затылок, нервно поглядывая на шахматную фигуру. Королёр промычал, глядя на куклу заинтересованным взглядом—«Я могу… Рассказать о своих лошадях. Хочешь послушать?» «Да, конечно»—шахматная фигура поудобнее уселся и приготовился слушать. «Ну…»—Рагата нервно поправила итак всегда идеальный белый воротничок на шее. До этого момента никто не интересовался и не хотел поговорить с куклой о лошадях, так что согласие Королёра и его очевидная заинтересованность заставили Рагату чувствовать себя смущённой, но при этом счастливой. Ей было радостно от возможности найти кого-то, с кем можно было бы поговорить о том, что интересно именно ей, а не её собеседнику — хотя кукле, безусловно, нравилось и слушать. Просто… Просто это было так здорово — наконец иметь возможность говорить с тем, кто заинтересован—«Лошади обладают отличной памятью. Моя Звёздочка, например, всегда запоминала все места, в которых я подолгу задерживалась. Обычно это было далеко от дома, но она всегда была любопытна и любила тишину, поэтому ей нравились наши поездки». «Вот как…»—задумчиво сказал Королёр, над чем-то раздумывая—«А почему именно Звёздочка? И были ли у тебя другие лошади?»—спросил он в итоге, садясь ближе. «Звёздочка была вороной масти, но у неё на лбу было белое пятнышко, поэтому я решила назвать её так»—начинает Рагата с улыбкой, вспоминая о своей любимой кобыле—«По-началу она была недоверчива и любила уединение. Она отталкивала всех и была очень бдительна, потому что мы забрали её из неблагополучного места, однако мне удалось найти к ней подход. Там-то Звёздочка и показала свою другую сторону: любопытную, нежную, озорную и ревнивую»—кукла усмехнулась после последнего слова—«Да, Звёздочка была той ещё ревнивецей: стоило мне взять не её для скачек или на прогулку, как она начинала дуться. В конечном итоге, ей, конечно, пришлось принять, что я не могу уделять внимание только ей — с условием что Звёздочка, конечно, останется моей любимицей». «Хм. Я, конечно, знал, что у лошадей разные характеры, но не думал, что они могут быть ревнивыми и собственническими»—задумчиво сказал Королёр, потирая дерево в том месте, где у него был бы подбородок, не будь он шахматной фигурой—«Расскажешь больше?»       И Рагата рассказала. Она рассказала с улыбкой, с интересом и с горящими глазами. Она рассказала интересные факты, которые вычитала или свидетельницей которых стала сама. Она рассказала о свои лошадях — о их разнообразных характерах и внешности. Она рассказала о том, как познакомилась с каждой лошадью и какой подход к их сердцу она нашла. Она рассказала забавные истории и особенности каждой кобылы и каждого коня.       А Королёр… А Королёр действительно слушал: он не перебивал, с интересом смотрел и посмеивался, если Рагата рассказывала какую-то забавную историю. Шахматная фигура задавал вопросы и интересовался, что заставляло куклу чувствовать тепло в тряпичной груди от того, что он так интересовался тем, что волновало и её. Королёру, даже, понравилась одна из лошадей — кобыла гнедой масти по кличке Вэлвинд, которая получила такое название за счёт своей энергичности, любопытства, озорства и резвости. Рагата, хоть и понимает, что Вэлвинд очаровательна и её невозможно ненавидеть, она так же понимает, что своим характером, должно быть, напомнила Королёру его жену. Благо что к тому моменту кукла уже рассказала всё обо всех своих коней и кобыл, поэтому ей не пришлось выдавливать из себя улыбку. «Ну, это всё»—говорит Рагата, чуть улыбаясь—«Спасибо за то, что послушал, Королёр! Мне очень хотелось рассказать о своих лошадях хоть кому-то! Ещё раз спасибо!» «Это тебе спасибо за такой интересный вечер, Рагата»—шахматная фигура улыбается глазами. Кукла кивает и встаёт на четвереньки, чтобы проползти к выходу—«Ты… Ты куда?»—не понимающе спрашивает Королёр, заставляя Рагату остановится и обернуться. «Как "куда"? Разве наша ночная посиделка не закончена?»—кукла садится на колени, с недоумением смотря на шахматную фигуру. Она что-то не так поняла? Она что-то не так сделала? Она что-то не так сказала? Может быть, Королёр ожидал, что она пожелает ему спокойно ночи? «Это да, но если ты хочешь, то можешь остаться у меня здесь на ночь»—спокойно говорит шахматная фигура, удивляя Рагату. «То есть, остаться на ночёвку?»—задала уточняющий вопрос кукла. «Да, именно»—ответил Королёр, удивив Рагату. Да, она слышала о ночёвках, видела их в подростковых сериалах и хотела когда-нибудь тоже на них побывать, но ей никогда не удавалось быть с кем-то в настолько близких отношениях, чтобы куклу захотели пригласить на ночёвку. «А… Я…»—она замялась, не зная, что сказать. С одной стороны это было приятно, но с другой — она не знала как реагировать. «Я принесу одеяло»—твёрдо сказал Королёр, кажется, решив всё за куклу.       Как только он выполз из крепости, Рагата почувствовала себя неловко: ей казалось, что она только что пересекла какую-то грань. Грань, которую кукла не пересекала ни с кем — ту самую грань, когда собеседник становился не просто знакомым или приятелем, а другом. Поэтому до того, как шахматная фигура предложил ей остаться на ночь, Рагата даже и не предполагала, что когда-либо в жизни сможет добиться того, чтобы её ценили настолько, что захотели, чтобы именно она осталась на ночь. Однако раз Рагате всё-такие удалось стать настолько значимой в глазах Королёра, она должна постараться и не ударить в грязь лицом.       А как не провалится перед кем-то вроде Королёра? Ну, во-первых, Рагата, как гостья, не должна занимать слишком много места в этой крепости из подушек. Во-вторых, она должна вести себя как можно тише и спокойней, потому что если кукла будет громкой, то Королёр вряд ли сможет заснуть, а соответственно у него сложится негативное впечатление о Рагате. В-третьих, она не должна… Да много чего она не должна и много чего из поведения куклы может не понравится Королёру. Лучше быть тише воды ниже травы, чтобы случайно не оскорбить или не разозлить. «Вот держи»—шахматная фигура вернулся с синим одеялом и передал его кукле. Она поблагодарила Королёра и легла на пол, свернувшись калачиком, чтобы занимать как можно меньше места. Рагата завернулась в одеяло и чуть улыбнулась от того, насколько оно было удобным и, вероятно, тёплым—«Хочешь, чтобы я прочёл тебе сказку перед сном?» «Сказку?»—кукла посмотрела на шахматную фигуру, который и не собирался ложится рядом, а наоборот держал в руках какую-то книгу—«А какую сказку ты предлагаешь?» «Ммм…»—задумчиво протянул Королёр. Он опустил взгляд и посмотрел на обложку книги, которую держал в руках—«"Золушка"?» «"Золушка"?»—Рагата нахмурилась, невольно поведя плечом от неприятных воспоминаний—«Я… Я не думаю, что это хорошее чтиво для сна…» «Почему?»—спросил шахматная фигура, кажется, не видя проблемы. «Ну…»—кукла замялась и поморщилась, с неохотой выдавливая из себя ответ—«Там пятку и палец отрубают, чтобы влезть в башмак. Я не думаю, что это подходящая литература для сна». «Рагата, это детская сказка. Там такого нет»—отвечает Королёр, нахмурившись. «Я читала только такую»—Рагата отводит взгляд, смотря на видеоплеер, которым никто из них — за несколько часов пребывания в одной комнате — так и не воспользовался. Интересно, а какого рода документальные фильмы на нём смотрели Королёр и его жена? Как вообще Кейн организовал появление видеоплеера? И почему об этом ни разу не упоминалось? «Есть другая, более сказочная и светлая версия»—шахматная фигура переводит взгляд с куклы на книгу и открывает её на первой странице. Королёр какое-то время молчит, после чего переводит взгляд на Рагату—«Я могу почитать её тебе, чтобы лучше спалось». «Но я же уже не ребёнок!»—кукла отводит взгляд, зарываясь в одеяло почти целиком, оставив видимыми лишь глаз и пуговицу. С одной стороны, Рагате было интересно узнать, что захочет ей почитать Королёр и она в целом не против, если ей почитают. С другой же стороны, кукла уже отняла у шахматной фигуры слишком много времени. Кому же, Рагата уже взрослая женщина: в её возрасте люди читают сказки своим детям, а не слушают, как им читают другие взрослые—«Мне не нужна сказка на ночь!» «Все мы внутри дети, Рагата. Дети, которые верим в сказки, где добро всегда побеждает зло»—спокойно отвечает Королёр. «…»—кукла молчит, не зная, как возразить. Она переводит взгляд с одеяла на видеоплеер; с видеоплеера — на стопку книг; со стопки книг — на одну из многочисленных подушек, из которых состоит эта крепость, и, наконец, переводит взгляд на Королёра. Тот смотрит на неё с ожидаем и Рагате не остаётся ничего, кроме как согласиться—«Ну давай, удиви».

***

«Ого… Это действительно отличается от того, что читала мне мама»—Рагата удивлённо смотрит на закрытую книгу на коленях Королёра.       То, что ей прочитал шахматная фигура, было по истине прекрасно: девушка, которая из прислуги для своей собственной семьи, становится в принцессой и уходит с прекрасным принцем, которого она встретила на балу. Рагата находит эту версию сказки не просто очаровательнее той, которую знала она, но и, в каком-то смысле, более жизненной: кукла всю жизнь тоже жила в семье, где она чувствовала себя ненужной, одинокой и не любимой, а дом был для неё клеткой, словно она — красивая птица, которую выставляют на всеобщее обозрение ради того, чтобы она радовала чужой глаз. На ней висело куча ожиданий, которым Рагата должна была соответствовать, и ответственности, которую ей нужно было на себя брать — она ведь наследница, она ведь пример. Она ведь положительно влияет на репутацию матери своими успехами, которые всегда воспринимались её родительницей как должное, потому что все её достижения — не достижения, а уровень, который она всегда должна была держать.       В итоге ей, прямо как Золушке, удалось уйти, только вот, в отличии от девушке из сказки, Рагата не получила такого же финала. Не было ни прекрасного принца с дворцом, ни исполнившихся мечт, — у неё их не было в целом — ни работы, которая ей бы действительно нравилась, а не была бы просто чем-то, что кукла делала ради денег и из-за отсутствия нескольких высших образований. «Твоя мать действительно читала тебе ту версию сказки, о которой ты говорила в начале?»—спрашивает Королёр с сочувствием. Он кладёт сказку обратно в стопку, аккуратно выравнивая положение книг. «Да»—Рагата соглашается и тут же нервно усмехается, чувствуя себя неловко—«Она… Она читала мне всякие ужасы перед сном, когда моё поведение…»—кукла сжала одеяло в ладонях—«Становилось неудовлетворительным». «Ммм…»—шахматная фигура кивает, выглядя заинтересованным, а не раздражённым или неловким от того, что Рагата подняла такую неприятную для обсуждения тему—«И что же имелось в виду под «неудовлетворительным»?»       Шахматная фигура, до этого поправляющий положение книг, переводит взгляд на куклу, с интересом смотря на неё. Рагата ещё раз открывает рот, желая как-то оправдаться или перевести тему, но взгляд Королёра, который направлен точно на неё, напрягает. Этот взгляд хоть и не полон осуждения, но такой пристальный, словно шахматная фигура пытается изучить свою собеседницу насквозь.       В миг атмосфера, которая до этого момента была уютной и лёгкой для Рагаты, стала тяжёлой и неловкой тишиной между ними. Взгляд, полный невысказанных вопросов и интереса, лишь больше нервировал Рагату: за сегодня Королёр итак узнал о ней больше, чем кукла кому-либо когда-либо рассказывала. Тем не менее, шахматная фигура, почему-то, хочет узнать ещё больше.       Он хочет узнать о том, в чём Рагата не признавалась даже сама себе, несмотря на то, что она была в тысячи километрах от дома и мамы. Он хочет узнать о том, что Рагата прятала внутри себя, стараясь не думать и не чувствовать — забыть, словно этого никогда не происходило или происходило, но с кем-то другим. Он хочет узнать о том, что всегда задевало Рагату, но о чём у неё никогда не хватало смелости сказать — что она всегда считала нормой и тем, что не имело большого значения. Он хочет узнать о том, что всегда волновало и пугало Рагату, но о чём ей было не разрешено говорить. Он хочет узнать о том, о чём Рагата привыкла молчать даже когда выросла. «Я…»—кукла переводит взгляд с Королёра на свои руки и обратно. Каждый раз, когда взгляд Рагаты обращался к шахматной фигуре, тот смотрел успокаивающе… Нет, не просто успокаивающе — с одобрением. Он смотрел прямо на куклу нежным и одобряющим взглядом, словно ему действительно хотелось услышать, словно Королёр мог хоть как-то помочь залечить старые раны. Он смотрел прямо на Рагату, словно ей было разрешено сказать. Но кукла не хотела трогать то, что отзывалось в её сердце болью. «Я тогда была маленьким ребёнком — лет 6-7»—однако Рагата всё равно начала свой небольшой рассказ—«Я была очень активной и не могла усидеть на одном месте. Такое поведение всегда раздражало мою мать, которая любила тишину. Когда я была особенно громкой или резкой, она читала мне всякие ужасы перед сном, после которых я долго не могла уснуть».       Рагата всё равно открыла рот и всё равно рассказала. Она всё равно рассказала, потому что её всегда затыкали. Она всё равно рассказала, потому что её мнением никогда не интересовались, потому что она всё время соглашалась и никогда не смела перечить. Она всё равно рассказала, потому что её ситуация в семье никого никогда не интересовала настолько, чтобы спросить. Она всё равно рассказала, потому что она устала молчать. Она всё равно рассказала, потому что в душе ей всегда хотелось рассказать — ей всегда хотелось поделиться хотя бы крупицей своей душевной боли, крупицей своего разочарования. Рагата всё равно, несмотря на сомнения и неловкость, открыла рот и рассказала, потому что она ждала этой возможности, ждала этого разрешения заговорить. «То, что делала твоя мать было неправильным, Рагата»—с сожалением произнёс Королёр, погладив Рагату по волосам. Она вздрогнула, не привыкшая к таким нежным и фамильярным жестам. Шахматная фигура убрал ладонь, возможно, посчитав, что кукле не понравилось, но Рагата наоборот почувствовала, что хочет ещё — почувствовала желание большего—«Все дети очень активны и подвижны. Запирать их или пытаться исправить таким образом — неправильно. Нужно давать детям право выражаться и играть так, как они хотят». «…»—Рагата ещё раз осмотрела крепость изнутри: стопка книг, выключенный видеоплеер, шахматы и Королёр.       Королёр, который смотрел на неё так, как кукла всегда хотела, чтобы её мать на неё посмотрела. Королёр, который смотрел на неё так, как родители смотрели на своих любимых детей. Королёр, который смотрел на неё так, как она, с помощью олимпиад, конкурсов и лучшей успеваемости в классе пыталась заставить свою мать посмотреть на неё. Королёр смотрел на неё так, как она всегда хотела, чтобы на неё посмотрели другие взрослые.       Королёр смотрел на неё так, как Рагата всегда хотела, чтобы на неё посмотрели: с любовью, нежностью и одобрением, хотя их не связывало ни кровное родство, ни любовная история, ни крепкая дружба. Королёр смотрел на неё так, как Рагата не думала что на неё в целом когда-нибудь кто-нибудь посмотрит. «Ты бы меня не осудил, если бы я была громкой?»—вырвался изо рта куклы вопрос, который она не хотела произносить вслух. «Я бы не осудил тебя, какой бы ты не была, Рагата»—спокойно ответил Королёр.       И это… Это что-то сломало в Рагате. Это принятие во взгляде было чем-то, что никто никогда не давал кукле ранее. Это принятие, которое Рагате никогда не удавалось получить от матери, сколько бы усилий она не прилагала. Это принятие, которое Рагате никогда не удавалось получить в коллективе, сколько бы раз она не давала списывать домашнее задание или не перерабатывала бы. Это принятие, которое Рагате никогда не удавалось получить, потому что она была слишком "фальшивой" — даже если она просто хотела поддержать и осчастливить. Это принятие, которое Рагате никогда не удавалось получить даже от себя, потому что она считала себя недостаточной и не заслуживающей этого принятия.       Однако Королёр, который, казалось, всегда был не в себе, сейчас выглядел не только в здравом уме, но и смотрел на Рагату с принятием. С принятием, которое она желала получить, но для которого она считала себя недостойной, пока она не стала той самой идеальной Рагатой: радостной, весёлой, поддерживающей, позитивной и любящей всех. Той самой идеальной эфемерной Рагатой, которая никогда не грустит и никогда не злится, способная найти подход даже к Джексу. Той самой идеальной эфемерной Рагатой, которая всегда мыслит позитивно что бы не случилось. Той самой идеальной эфемерной Рагатой, которая любит себя и знает, чего она хочет.       К сожалению Рагата, как бы она не пыталась, никогда не могла достичь этого идеала, а соответственно и достичь принятия. К сожалению Рагата, несмотря на то, что она уже давно не ребёнок и жила отдельно от мамы, всё ещё не может избавиться от этого чувства недостаточности и неполноценности, которое всегда следует за ней, словно призрак. К сожалению Рагата, несмотря на то, что с матерью она не общалась уже очень много лет, не может избавиться от этого желания всем угодить и быть полезной — не быть разочарованием. К сожалению Рагата, несмотря на то, что она уже забыла как выглядит лицо её матери, не может забыть ту боль и те крики, которые приходили с горьким привкусом поражения из-за девяносто баллов вместо ста.       К сожалению Рагата, несмотря на то, что она живёт по принципу «прошлое должно оставаться в прошлом», не может оставить в прошлом то сильное чувство, которое рождалось каждый раз, когда она оказывалась недостаточной — то сильное чувство ненависти. Рагата, как бы сильно она не старалась, не может избавиться от ненависти, которая подкатывает к ней как только она терпит неудачу. Рагата, как бы она не пыталась себя убедить, что невозможно нравиться всем, не может не испытывать ненависть от того, что она всегда является вторым вариантом. Рагата, как бы она не пыталась сказать себе, что грустить — нормально, не может не испытывать ненависть, когда у неё не получается приободрить. Рагата, как бы она не пыталась избавиться от негативных чувств, не может не чувствовать ненависть, когда каждые её отношения, в конечном итоге, разваливаются.       Рагата, как бы она не пыталась, всё равно продолжала жить с этим чувством ненависти. И не просто ненависти, а ненависти к себе. Ненависти к себе из-за состояние других людей, которое никогда не было ей подвластно, но которые она пыталась контролировать. Ненависти к себе из-за развалившихся отношений. Ненависть к себе из-за неудач и нелюбви со стороны окружающих. Ненависти к себе за всё-всё-всё, потому что её учили только ненависти, только критике, только недостижимому идеалу.       Её учили контролю и ответственности, потому что чувства других были заботой именно Рагаты, потому что отношения других людей к ней было заботой одной лишь Рагаты. Её учили послушанию и уступчивости, чтобы её, словно тряпичную куклу — которой она сейчас и является — можно было ударить, нагрубить, растянуть, кинуть, обвинить и прогнуть под себя. Её учили подстраиваться и услуживать, ведь когда ты удобная, то другим людям намного приятнее с тобой контактировать, потому что они могут крутить тобой, как захотят.       И из-за этих учений, из-за этих криков, из-за этой ненависти, Рагата так и не смогла научиться принятию. Она, несмотря на свой возраст, так и не смогла научиться любить себя и слышать. Она, несмотря на то, что с каждым годом становится старше, так и не научилась получать от жизни удовольствие, потому что Рагата, как бы она не старалась, не могла достичь принятие. Сколько она бы не пыталась, Рагата не знала как прийти к принятию себя, а люди вокруг, которые видели её как инструмент или запасной вариант, не могли помочь кукле в этом щепетильном вопросе.       Поэтому к тридцати годам, вместо самодостаточности и уверенности, Рагата имела только ненависть и неудачные попытки найти друзей среди коллег. И ей казалось, что так будет всегда, потому что после тридцати жизнь не начинается, а продолжается так же, как и продолжалась тридцать лет назад. Рагате казалось, что она никогда не найдёт это принятие, потому что ей уже тридцать и она всё ещё не может увидеть его ни в своих глазах, ни в глазах своих коллег, ни, тем более, в глазах матери. Кукле казалось, что ей стоит забыть о принятии, потому что когда тебе тридцать, то уже поздно менять свою жизни и приходиться довольствоваться тем, что ты успела заработать до этого круглого числа.       Однако, из-за определённого стечения обстоятельств, Рагата попала в цифровой цирк, где она, в образе тряпичной куклы, жила и участвовала в различных приключениях с другими людьми, которые тоже нашли и надели на себя ту гарнитуру. Этот мир, который полностью отличался от того, который знала она, не понравился кукле тем, что отсюда не было выхода, но в итоге Рагата смирилась и решила попытаться подружиться хоть с кем-то из своего нового дома. Несмотря на то что Рагату, до её прибытия в цифровой мир, никто не знал, кукла опять была далека от того, кем ей хотелось быть: то она была слишком фальшивой, то слишком навязчивой, то слишком счастливой, то слишком инфантильной, то слишком старалась и много чего ещё.       Рагата, как бы она не пыталась, никогда не чувствовала к себе что-то, кроме разочарования или ненависти, поэтому она никогда не могла прийти к принятию — ни с помощью других, ни с помощью себя. Однако сейчас, когда кукла была уверена, что любовь к себе будет для неё чем-то недостижимым, Королёр смотрит с тем принятием, которое Рагата всегда пыталась найти в глазах мамы, и говорит те вещи, которые кукла всегда хотела услышать.       Да, возможно ни Рагата, ни Королёр не связаны друг с другом кровью, штампом в паспорте или браслетами дружбы, однако они связаны чем-то более личным — они связаны ненавистью. Один ненавидел себя за то, что создал, а другая продолжает ненавидеть себя за то, кем она является. И шахматная фигура смог найти в себе принятие, когда кукла появилась в цифровом мире, несмотря на боль и разочарование. Кукла же… Кукла же так и не нашла принятие среди тишины, расстояния и фальши.       Однако тот разговор и последующая за этим ночёвка были тем, где Рагата смогла найти принятие. Она нашла его здесь, в самом неожиданном месте в этом цифровом мире — она нашла его среди темноты, воспоминаний и сказке о Золушке. И теперь, когда Рагата нашла это принятие, она не может сдержать слёзы от переполняющих её эмоций. А Королёр, словно понимая куклу без слов, придвинулся ближе и положил свою ладонь ей на плечо, медленно и нежно гладя её.       Эта нежность стала последней каплей. Рагата всхлипнула, после чего резко села и обняла Королёра, уткнувшись носом ему в плечо. Сейчас, под этой крепостью из подушек, когда единственным свидетелем слабости куклы были темнота и принятие, она чувствовала себя так, словно скачет на лошади. Она чувствовала себя свободно и легко, будто Рагата вновь просто была — без осуждения, без ожиданий и без ненависти. Кукла, впервые с того момента как ей исполнилось тридцать, не чувствовала себя виноватой из-за желания плакать.       Рагата, впервые с того момента как попала в цифровой мир, дала волю своим слезам, своему разочарованию, своей ненависти, которую её учили скрывать. Кукла, впервые в своей жизни, почувствовала не ненависть, а освобождение от того, что дала своим слезам свободно течь. Рагата, впервые в жизни, так свободно выплёскивала всю свою печаль, ведь она знала, что её не осудят — что ей это позволено. Прямо сейчас кукле это позволено, поэтому она собирается наслаждаться каждой своей слезой, каждой своей печалью, каждым своим всхлипом, потому что ей, в конце концов, позволено.       И ладони Королёра, которые находились на голове и спине Рагаты, лишь заставляли её плакать сильнее.