👻 Writober 2025 👻

Он знает эту дорогу наизусть, знает каждый камень в кладке дорожки, ведущей к раскидистой иве, где в тени стоит старая скамейка. Знает, сколько тяжелых шагов нужно сделать, чтобы оказаться перед нужным надгробием. Он знает, что, подойдя, вытрет ладонью пыль с камня, посмотрит на имя, каждая буква которого выжжена в нем самом, как клеймо, и, присев на корточки, протяжно выдохнет, впервые за год опуская броню. Каждый год Чан приходит сюда в одно и то же время, держа в руке букет ирисов, а в сердце неутихающую тоску. И так уже пять лет. Он живет словно призрак, сам не знает, ради чего. Тонет в ежедневном одиночестве, в бездушном голосе из трубки, говорящем, что абонент недоступен. С нетерпением он ждет лишь двух событий — этого дня и дня своей смерти. Какой смысл продолжать, если рядом никого нет? В книжках писали, что терять истинных тяжело. Что их смерть внутри всё выжигает пожаром невыносимого горя, который оставляет после себя пепелище и больше на нём никогда ничего не вырастет. Многие выбирают избавление и следуют за предначертанными на тот свет, но Чан почему-то всё ещё жив, хотя каждый год на протяжении пяти лет обещает себе, что сегодня точно всё. В книжках писали правду. Сдохнуть хочется невыносимо. И всё же каждый раз, когда Чан подходит слишком близко к краю, его словно кто-то отдергивает от пропасти, заставляя продолжать страдать. Он присаживается на корточки перед могильной плитой, на которой выгравировано имя его истинного омеги и их нерожденного ребенка, здоровается с ними, пытается улыбнуться даже, пока стряхивает пыль с ледяного гранитного камня и укладывает букет рядом с ним. Чан посидит так минут пять-десять, потом пересядет на скамейку, что стоит прямо напротив, и останется до темноты, мысленно общаясь со своей семьей. Так повелось, и так он продолжает. Сегодня всё должно было быть точно так же. Всегда было и черт знает сколько еще будет. Альфа проходит к скамейке, не поднимая головы, и замирает, увидев перед собой чьи-то ноги. Медленно он поднимает взгляд на человека, нарушившего его уединение столь наглым образом. Хочется орать, психовать, просто потому что боль слишком сильна и все вокруг кажутся врагами. Но Чан держит себя в руках, понимая, что скамья ему не принадлежит. Юный омега, сидящий перед ним, и без того смотрит на Чана испуганно. Ему лет двадцать от силы, отстраненно замечает альфа, глаза красные, опухшие. Точно плакал, пока сюда не приползла развалина в его лице. — Присяду? — только и может хрипло выдавить он, кивнув на свободную половину, и получает в ответ заторможенный кивок. Парень отодвигается почти на край и замирает. Они сидят молча. Чан в собственной голове общается со своим супругом безмолвно, в надежде, что где бы он ни был, слова альфы его найдут. Он лишь мельком замечает свежую могилу рядом, наверное, именно к ней и пришел омега, и до самой темноты в реальный мир не выныривает. — Подвезти? Чан не хотел останавливать машину, но чертов светофор загорелся красным, и взгляд сам приклеился к знакомому незнакомцу, что стоял на остановке и кутался в тонкую куртку. Осенние ветра к ночи совсем разошлись, похолодало резко. Может быть, скоро пойдет снег. Чан не помнил, когда в последний раз обращал внимание на такие простые вещи. Там, где у нормальных людей сердце, а у альфы сгусток боли, внезапно что-то дрогнуло. Рука сама руль повернула, нога нажала на педаль тормоза. — Я не маньяк, — сказал он, снова заметив тот же испуганный взгляд. Молодец, Чан, именно это и сказал бы любой маньяк. — Можешь сделать фото машины и номеров и отправить кому-нибудь из близких. Автобусы в такое время здесь уже не ходят. И какого черта он уговаривает? Какого черта вообще вступает в контакт с посторонним омегой, который младше него лет на десять, если не больше? Надо было не смотреть, дождаться зеленого и уехать. — Вам правда будет удобно? — наконец тихо, робко спросил омега, подходя чуть ближе. Видимо, фраза про автобус всё же подействовала, как толчок. — Иначе бы не предложил. Парень, немного подумав, делает фото номеров машины и садится на пассажирское, дрожащими пальцами пытаясь застегнуть ремень. Чан осторожно помогает ему, не касаясь, включает подогрев сидений и выруливает на дорогу. — Спасибо, — доносится до него спустя десять минут полной тишины. — Я не знал про автобусы. У меня есть немного денег с собой, я могу… — Не надо, — перебивает Чан, стараясь звучать как можно мягче, хотя кажется, что такие интонации он давно растерял. — Я предложил тебя подвезти не ради денег или благодарности. Мне просто… захотелось помочь, — он заканчивает предложение с удивлением, когда понимает причину своего поступка. Он просто захотел помочь. Как будто отголосок старого Чана, который всегда стремился помогать, поддерживать всех вокруг. Иронично, что в самый тяжелый момент своей жизни он остался один на один с тьмой, в которой тонул, и демонами, разрывающими его на части. Но парень от его слов заметно расслабляется и начинает говорить. Чан не просит его замолчать, но и не просит продолжать, просто позволяет выговориться. Он узнает, что свежая могила на кладбище принадлежит дедушке омеги, который его вырастил, последнему родному человеку. И Чан эту боль прекрасно понимает. Он сам рано остался без родителей, но возлюбленный смог закрыть собой эту пустоту в душе. Ненадолго, правда. Чан сжимает руль крепче и делает выдох. — Как тебя зовут? — вдруг спрашивает он у парня, покинувшего машину, прежде чем он захлопнет дверь. — Хёнджин. Хван Хёнджин, — тихо отвечает он, не решаясь уйти. — Спасибо за компанию, Хван Хёнджин, — улыбка вежливая, даже не кривая, а вполне искренняя. Впервые за пять лет дорога от кладбища забита не его горькими мыслями о собственной кончине, а чужой болтовнёй. Парень, видимо поняв, что имени в ответ не услышит, кивает с грустной улыбкой, закрывает дверь и торопливо бежит к подъезду. Чан провожает его взглядом и мысленно желает не разваливаться, как он, утонув в потере. Через год они снова встретятся. В том же месте, в то же время.