Цикада

      Золотая цикада щекочек кожу лапками, смотрит глазками бусинками и стрекочет. Элиза улыбается краешком губ, смотрит на маленькое милое существо в своих ладонях и на душе становится так тепло и легко. Нет горести прошлого дня. Нет обидных прозвищ одноклассников и вечного одиночества,давящего на плечи невидимым грузом, словно камнями к земле припечатало. Нет, непонимания родителей и всех прочих людей и даже, кажется, собственная неуверенность и горе, что впились в душу тисками, отступили в этот момент. Сейчас было на удивление спокойно. Тучи её души пробил ласковый золотой лучик, осветил лицо, словно погладил.       В этот момент прошлая боль не имела смысла. В этот момент имела смысл лишь маленькая цикада в её ладошках. —Ты снова пришёл, дружочек, —шепчет ласково девочка хриплым от молчания голосом.       Цикада шевелит крылышками, вновь щекочет ладонь и все так же поет свои прекрасные песни.       У Элизы на глазах слезы наворачиваются, горячие, обжигающие. Не знает из-за чего. Не знает, но это сейчас и не важно. Она лишь шмыгает носом. Медленно вздыхает и поднимается из-за стола, шагая к своему потаенному сундучку. —Смотри, что я сшила недавно, —а в сусундучке том небольшая кривая кукла с белыми волосами неровными, торчащими в разные стороны и сделанные из обычной пряжи и в фиолетовом кривоватом костюме. —Я пока не знаю, как его назову, но знаю точно, что он станет моим другом. Таким же как ты.       Это глупо, игрушка никогда не ответит, не обнимет тебя. Но игрушка это то, что она сделала своими руками, как маленькое утешение своей одинокой жизни.       Цикада одобрительно поет. По крайней мере Элизе так кажется. Она взлетает с её ладошки и садится на куклу, постукивая по ней своими крошечными лапками. И Элиза тихо смеется от этого вида. Возможно куколка понравилась цикаде.       Она берёт эту куколку с собой в школу. Осторожно укладывает в рюкзак, поправляя волосы. Куколка ощущается успокоением, её личной гаванью тишины и ласки. С тех пор эта маленькая неказистая куколка живёт в её домике-шкафу, ходит с ней в школу и тёмными временами успокаивает разбитую детскую душу, когда это не может сделать цикада.       Кроме того эту куколку её маленький друг облюбовал. Цикада постоянно садилась на плюшевое тельце, терло лапки и взмахивало крылышками. И Элизе казалось, что именно так проявляется восторг.       Но даже эта небольшая компания временами не скрашивает её одиночество. Её все так же дразнят в школе, и дома все так же по странному холодно временами. Даже ласковые улыбки мамы не согревают. А так бы хотелось прильнуть к её рукам, успокоиться и обнажить свою раненую душу. Иногда Элиза представляет себя птицей. Птицей высоко парящей в небе, ровно до тех пор пока ей не стреляют в крыло. И она падает. Падает. Падает вниз. И только ветер горько завывает, и только кроны мерно покачиваются из стороны в стороны прощаясь с ней. И только земля, твёрдая и холодная принимает в свои объятья. Такие мысли Элизе не нравились. И птиц она в общем-то тоже не любит. Противные. Только гадят на дорогах, да трупы клюют как теже вороны. Уж воронов она особенно не любит, странные пугающие птицы.       На век запомнит как ворон клевал мертвую мышь. Как клюв его чёрный и острый с остервенением впивался в её органы. А после вдруг резко поднял голову, смотря прямо на Элизу своими чёрными маленькими глазками. И Элиза тогда ощутила себя такой же мышью. Испуганной и слабой. Тогда Элизе представилось как этот острый клюв врезается в её кожу. Выклевывает глаза. И бесконечно щипает, щипает, щипает, отрывая куски плоти.       Да. Воронов Элиза в особенности не любила. Страшные птицы. Недаром чёрные, как ночь. Вредные, пугающие. То ли дело маленькие насекомые. Аккуратные нежные бабочки, пушистые шмели или такиеже великолепные цикады. Как эта. Хотя, разумеется, красивее этой цикады Элиза более не встречала. Не встречала столько понимания в насекомом. Потому что когда Элизе было больно, цикада топталась лапками по коже, утешая. Когда она была счастлива—цикада весело взмахивала крылышками и постоянно летала. Когда Элизе было страшно—цикада пела, успокаивая её своим стрекотом. А потому Элиза с уверенностью могла сказать, что эта малышка её друг даже больше чем Бетти. Бетти, которая заглаза так же как остальные говорила о ней гадости. Бетти, которая всегда оставляла её одну. Бетти, к которой Элиза начинала ощущать такую же неприязнь и зависть.       Все было хорошо ровно до одного момента.       Тогда был солнечный ясный день, непредвещающий беды. В её портфеле лежала кукла. Та сама, с белыми лохматыми волосами и в новом фиолетовом костюмчике. Элиза с нежностью вспоминала, как выпросила у мамы старую фиолетовую футболку, как сидела после в своей маленькой комнатке, старательно вышивая новый костюм. Исколола пальцы, но это того стоило. Зато как любо было после смотреть на одетую куколку. И теперь эта красавица лежала в её портфеле и согревала сердце. Даже школьные дни не казались теперь такими одинокими и гнетущими.       Но то было утро теперь же она стояла здесь, во дворе школы с широко раскрытыми глазами и смотрела на то, как хулиганы держат её чудесное творение в руках. Как кривяться их лица в ядовитых ухмылках, как сжимаются их руки на тельце. И если бы кукла была живой, ей бы наверняка было больно. Элиза даже представляла как кричит её маленький друг, как внутренности его сжимаются, как больно ему становится! —Отдайте... —шептали онемевшие непослушные губы.       Но мальчишки смеялись громче. Звук их смеха разносится по небольшой площадке и терзает её нежную душу. Точно гвоздями вколачивая, пригвождал. Элиза на миг ощутила себя распятой. Как в той самой страшной книжке, которую однажды читал ей отец.       Её руки задержали, в горле появился ком. Но сделать шаг она была не в силах. Лишь губы все еще шептали слабое, хриплый :отдайте. —Это что, кукла-вуду? —приговорил один из мальчиком. —То-то дурнушка ходила такая веселая все эти дни. Проклясть нас решила.       И смеялись так громко, раскатисто. Руки чужие сжимали тельце сильнее. И Элизе больнее лишь становилось. Как смеют они отбирать её вещи! Как смеют они издеваться над тем , что она с таким усердием и трепетом создавала! —Отдайте! —голос сорвался, руки побелели от напряжения и она кинулась вперёд чтобы отобрать куклу.       Мальчишки ускользнули и все так же смеялись. Смеялись. Смеялись, натягивая её нервы. Хотелось заткнуть им рты. Вырвать из горла этот смех и изтоптать его, чтобы под ногами не осталось ничего кроме отметкой нот.       А после происходит страшное: послышался треск... И кукла её порвалась на части. Почти в клочья. Элиза с ужасом наблюдала за тем как выпадает из тела вата. Как торчат нитки вокруг. Мир на миг затихает, меркнет, сужаясь до этого маленького белого клочка ткани.       Злость горит в её душе огнём, лижет органы и поднимается выше к мозгу. Распавляя весь страх, что был ранее. Теперь она испытывает лишь ненависть.       Элиза с криком бросается вперёд, цепляется в мальчишетские лица короткими аккуратно подстриженными ногтями, валит одного на землю и бьет,что есть мочи. В уголках глаз давно скопились слезы, солёные и горючие они текли по щекам. Второй мальчишка пытался оттащить её от первого. Что-то яростно кричал, но она не слышала слова. Лишь видела как по щеке течёт кровь, а в глазах читается ужас.       Чем все заканчивается она не помнила. Знала, что у неё болели коленки, они давно были содраны. На руках у неё впрочем тоже осталась кровь. А мятая старая одежда теперь совсем превратилась в тряпье. Она не помнит куда делись обидчики, но помнит как подполазала к своей кукле и осторожно брала в руки. Как баюкала её, но больше не плакала. Просто пусто смотрела перед собой.       В конце-концов домой она тоже возвращалась в таком же виде. Отчего мама громко аханула. Но и на это Элиза не обратила внимания, как, впрочем, и мама не сказала ей ни слова. Лишь покачала головой. Её мама не пошла вслед за ней, просто стояла на светлой кухне, поджав губы. Элиза же просто шла в свою комнату, тихо проскальзывая в коридор, почти становясь тенью. Там она положила куклу на стол, долгие минуты смотрела на неё, прежде чем медленно потянуться к своему маленькому швейному набору. А после шьет до самого вечера, еще больше исколов дрожащие руки.       Цикада появляется к ночи. Проскальзывает в открытую форточку. В мрачной комнатке слышался лишь шорох её крыльев и потрескивание лампочки. Элиза обратила внимание на цикаду сразу. Улыбанулась краешком раненой губы. —Сегодня был ужасный день, —произнесла она, протянув руку вперёд. Цикада тут же заползала на неё, постучаьв лапками и взмахнула крылышками.       А у Элизы в глотке вновь поднялись горечь и обида. Но она все равно улубнулась , пусть мышцы лица её давно сковало от боли. —Они порвали мою куколку. Вновь изведвались надо мной. —горькие слова кажется обжигают изнутри. —неужели все люди такие злые?       Цикада молчит. Кажется, она приуныла. Потому крылышки медленно опустились, и та замерла у неё на ладони, на какое-то время.       Элиза покачала головой. Устало вздохнула. И посмотрела на перешитую куклу на столе. Кажеться, в школу с ней она больше не пойдет...       Они сидят так долго. Элиза за столом, цикада на её руке. Но она на этот раз она ничего не рассказывает, как бывало раньше. Просто молчит и думает.       Думает о том, что мир жесток. А люди еще более жестоки.       На следующий день её родителей вызывают в школу, где Элизу отчитывают за драку. Мама громко ахает, жмясь к отцу. Отец же смотрит холодно, отчего кровь застывает в жилах.

      ***

      Элиза любит своего отца. Она любит когда он её обнимает. Осторожно, и бережно. Любит смотреть на его улыбки, такие ласковые и любящие.       Ей нравится смотреть на то, как расцветает мама. Она становится более живой и счастливой. В такие дни её мама особенно ласковая к ней. И Элиза нажиться в её любви, точно цветок на солнце.       Но так бывает не всегда. А теперь все реже. И реже. Пока ласка не исчезает за похолодевшими глазами и за закрытой дверью. Пока родители не начинают ссориться больше. Пока отец не приходит домой более уставший и раздражённый. И Элиза все чаще видит это страшное лицо, полное холода. Все чаще ощущает озноб на коже и все чаще хочет расплакаться от сквозняка, теперь непокидающий их дом.       Ночами она сжимается в комочек на постели и смотрит на дверь комнаты. Слушает тяжёлые шаги отца, звонок посуды. Цикада на руке взмахивает крылышками, светится в темноте ярче. Словно это светлячек, а не цикада. И Элиза улыбается краешком губ, смотря на этот свет. —Только ты меня понимаешь, —шепчет она, а самой больно становится.       Теперь мама не смотрит на неё вовсе. Отец же если смотрии то с презрением и холодом, а потому сама Элиза в глаза ему глядеть боится. Боится наткнуться на этот самый взгляд.       А потом отец и вовсе уходит, забирая все остатки тепла и Солнца за собой. Счастье скрывется в тот же миг, когда входная дверь громко хлопает. Кажется, уходит вслед за отцом.       Их дом погружается в тишину вязкую и ледяную. И Элиза ненавидит каждый отзвук этой тишины, сводящий её с ума.       Элиза правда старается жить дальше.       Старается улыбаться на насмешки одноклассников. Старается улыбаться, когда приходит домой и видит отсутствующее лицо матери.       Старается улыбаться, закрывая свое сердце на замок.       И лишь временами она думает о том, что бы сказала её цикада, которой она так и не дала имя, ибо каждое обдуманное имя казалось ей не тем. Не правильным. (Поэтому её цикада щеголяет по миру с громким именем Господин никто. ) Она думает, что если бы её цикада, которая прилетела к ней давным-давно, могла говорить? Что бы она сказала ей?       Однажды ночью, когда небо озарилось множеством маленьких звзезд-веснушек, она видит маленькую падающую звезду. И сердце её наполняется восторгом и трепетом. А в голове уже складываются заветные слова.       Она не думает о своём счастье. Не желает успеха и вечной любви. Лишь о верном, понимающем друге. А потому, она думает : "Пусть моя цикада станет человеком""       Стоит ли говорить, что её желание возымело обратный эффект и на следующий день цикада так и не пришла к ней? Как и не пришла спустя месяц, два... Пока не прошли года.       Её единственный друг покинул её, как и все прочие люди.       Но года забирают печаль и память.       В конечном итоге Элиза двигается дальше, к своей заветной мечте. Так никем не понятая и не любима. Но теперь все это не важно. Не тогда, когда сердце больше не сжимается от обид..       В конце концов жизнь учит, если не прощать, то преобразовывать свою боль и печаль в стремления.       В конце концов ненависть и обида —самое лучшее топливо.

***

      Она оглядывается по сторонам. Смотрит на дубовые крепкие полки, уставленные пухлыеми книгами. На доспехи в углу , аккуратную вазу с цветами. Элиза вздыхает тёплый приятный аромат. И удивленно замечает, что это место странно пропитанно неким волшебством. Чем-то странным и потаенным. Возможно была хорошая идея забрести на эту тихую безлюдную улочку в поисках вдохновения и покоя. Привести наконец мысли в порядок. Обдумать все, что случилось за последние месяца. Тот головокруженый успех, почти что фурор, что произвела её коллекция одежды.       Элиза до сих пор ощущала этот трепет. Ощущала как руки её подрагивают, как душа ликует и поет, поддавшись сладкой неге славы и долгожданного признания к которому она стремилась долгое время. До сих пор ощущает как озноб бежит по коже от воспоминаний о софитах, от взглядов других людей так и липнущих к ней, точно она была центром земли. И жадность Элизы пела от восторга. Жадность облизывалась, растягивала губы в тонкой ликующей ухмылке и пожирала все это восхищение, как самый лакомый кусочек. И Элиза потакала своей жадности больше. Разрешала ей испить эту чашу до конца. Потому что она этого заслуживает.       И теперь она стояла здесь, дышала свободно и полно. Рассматривала изысканную витьеватую мебель, да названия книг.       А после улавливает лёгкое движение рядом. Нечто белое, светлое как лунный свет. —Вам что нибудь подсказать, леди? —и глаза такие хитрые, золотые.       От вида глаз этих внутри Элизы шевелится память. Напрягается, трещит по швам. Только для того чтобы об нажить самые старое и счастливое воспоминание—цикада. Этот мужчина странно напоминал ей насекомое.       Она смотрит дальше на тонкое лицо, на такую же хитрую ухмылку и странный театральный костюм. Впрочем, этот костюм слишком шёл этому мужчине. Он был подстать этой странный книжной лавке. Подстать тому мирку, что он здесь создал. —Как вас зовут? —Элиза не знает зачем спрашивает. Не знает, почему её тянет к этому незнакомцу. Но вопрос слетает быстрее, чем она могла бы обдумать.       Глаза незнакомца темнеют, становятся совсем как золото. Незнакомец наклоняется ближе, обхватывает её руку своей ладонью и легко целует в кончики пальцев. Этот поцелуй обжигает кожу. —Попробуйте угадать , леди.       Этот некто был странно знаком ей. И что-то в сознание её всплывает, резким порывом. —Десмонд, —шепчет она не сводя с мужчины глаз, да успевает заметить как его лицо вновь светлеет. Как в глазах пляшут смешинки. —Да будет так, моя Элиза.