Не верь голосам, что шепчут во тьме

Дом был старым, древним, как сама Шотландия. Каменным, приземистым, одноэтажным и основательным. Я вздохнул и вылез из черного внедорожника, щелкая пультом сигнализации и направляясь к дайке — метровой каменной ограде, что опоясывала владения моего покойного деда и мое теперешнее пристанище на ближайшие... Да черт его знает, на сколько. В Херефорд я не планировал возвращаться вообще. Слишком много воспоминаний. И слишком много боли. Прайс подписал рапорт о моем увольнении со службы скрепя сердце. Я знал, что он не хочет терять хорошего бойца. Еще больше он не хотел терять близкого человека. Нам всем сполна хватило и одной долбанной потери. Я так вообще не представлял себе, как теперь дышать, есть, спать, существовать дальше... Без него. Боль сроднилась со мной, как добротная разношенная одежда, плотно притершаяся к телу, которую вроде бы и не замечаешь вовсе, но вот она есть, здесь, с тобой, шелестит тихо, касается кожи легкими невесомыми мазками, ноет, ноет внутри, не давая забыться, не давая вдохнуть полной грудью от того, что сжимает все там железными обручами. Моя персональная изматывающая агония. А еще злость. Такая сильная, яростная, ослепляющая, что иногда мне казалось, будто сердце не выдержит ее черной вязкой отравы, разъедающей его изнутри, и попросту остановится. И я так хотел этого. Один Бог знал, как сильно. Прекратить все. Сделать последний вдох и закрыть навечно глаза. Потому что так было бы легче. Потому что я стыдился своей злости. Потому что я злился на него. На Саймона. На свою чертову любовь всей моей жизни. За то, что он погиб и оставил меня одного в мире, который внезапно стал серым и пустым. Без него. А я не хотел и не имел права на него злиться. Это было неправильно. Я много раз вспоминал тот день, когда все случилось. Я повредил ногу на тренировке, так что Райли собирался на миссию сам. Обычные сборы. Он как всегда разбросал всю одежду из шкафа, пока искал свою маску, я ворчал, как старый дед, потому что убирать это все предстояло мне. Мой холодный кусок льда и по совместительству самый сексуальный парень во вселенной только усмехался тихо в ответ на мое недовольство. А потом внезапно обнял и прижал к себе. Я уткнулся лицом в его шею и успокоился. "Не хочу уезжать..." — пробормотал он тихо у моего плеча. А я посмеялся и сказал, что хоть отдохну нормально в одиночестве, пока он не вернется. Если бы я знал тогда, что мое одиночество вскоре растянется на целую вечность. Я был уверен на все сто, нет на миллион процентов, что он вернется. Это же Саймон. Это мой Призрак. Машина для убийств. Лучший солдат из всех, кого я знаю. Скорее бы все мы на базе сдохли, чем Райли подставился под пули. И я выпроводил его за дверь. А через несколько дней получил телеграмму о том, что он попал в эпицентр взрыва. Холодные строчки официального сообщения. "С глубоким сожалением этим отчетом сообщаем вам о том, что лейтенант Саймон Райли погиб в бою при исполнении служебных обязанностей. Армейский совет выражает вам свои искренние соболезнования." И всё. Моему миру пришел конец. Хоронили его в закрытом гробу. Я не смог даже попрощаться толком и уложить его смерть в мозгу визуально. Ум отказывался верить в то, чего не видели глаза. Все время казалось, что сейчас откроется дверь, и он войдет. Я искал его взглядом везде. В кафешке на углу парка, где мы любили по утрам пить кофе. В спортзале, где я занимался, как бешеный, лишь бы измотать себя настолько, чтобы не осталось сил вспоминать. В баре, где мы зависали с ним по выходным. О да, теперь я был там постоянным клиентом. Я напивался каждый божий день до невменяемости и тошноты, и... Это не помогало. Сердце все равно болело так сильно, пекло в груди, жгло. Как будто вместо него была черная дыра, полная раскаленной лавы, сжигающей меня до тла. И я понял, что не могу так больше. Не могу оставаться там, где каждый чертов предмет, каждый шаг, каждое слово мне напоминает о нем. Понял, что или свихнусь, или в петлю полезу, и я бы был бы не против в принципе, но когда-то давно мы с Саймоном поклялись друг другу, что если кто-то из нас умрет, другой будет жить. И я не мог заставить себя нарушить слово. Ведь это было то единственное, что все еще связывало меня с ним. Дед оставил мне в наследство дом в маленькой деревушке Гленко в Лохабере на землях Аргайлшира. Далековато от цивилизации, поэтому мы с Саймоном ни разу там не бывали вместе. Я даже подумывал его продать, но как-то руки не доходили, а теперь это местечко пригодилось. Я прошел сквозь проем в ограде, шагая к зданию с небольшой спортивной сумкой в руке — не хотел брать с собой слишком много вещей, решил, что лучше куплю потом новое, побросал только несколько пар белья, футболки, джинсы, носки и принадлежности для душа на первое время. Дед умер более десяти лет назад, и я сомневался, что в доме остались какие-нибудь шампуни или мыло. Прошагав мимо крошечного огорода с крыжовником и смородиной, что разрослись и спутались просто в сплошной колючий клубок, низкого сарая с торфяным запахом и старой сушилки для белья на веревках, я остановился на пороге, на плоском валуне, отполированном дождями и сапогами почти до гладкости. Я помнил этот дом с детства. Часто гостил здесь, когда мне было лет двенадцать, и сейчас с ностальгией узнавал толстые стены, покрытые беленой харлинг-штукатуркой, темно-сланцевую крышу, заросшую мхом и лишайником и маленькие створчатые окна. — Ну привет, дом... Я скучал... — я прошептал и положил ладонь на шершавое темное дверное полотно с латунными заклепками и такими же молоточком и ручкой и почувствовал тепло, приятно согревшее кожу. Как будто дом тоже приветствовал меня в ответ. Я вздохнул и вставил ключ в замочную скважину. Тот провернулся туго, со скрипом, но уже через мгновение я переступил порог и оказался внутри. Дом был маленьким, и я хорошо помнил планировку. Передо мной был узкий коридор, по сторонам — кухня с массивной чугунной плитой и главная комната с камином-очагом. Чуть дальше спальня-ниша с резной перегородкой и небольшой санузел. Стены были белеными, потолки низкими с темными балками на них, флаговый каменный пол покрыт трещинками. В потолке над кухней люк на черный чердак, мебель добротная, деревянная, грубая. На комодах и стульях ажурные плетеные салфетки, на столах такие же скатерти, на окнах занавески с выбитыми узорами. Уютно. Жить можно, подумал я и, забросив сумку на кровать в спальне, поперся в душ. Добирался я сюда больше восьми часов и изрядно запылился, пропотел и устал. Хотелось смыть с себя грязь и завалиться спать, что я с успехом и сделал. Проснулся уже ближе к вечеру. Ощутимо стемнело, на севере сумерки всегда приходили быстро. Плюс деревушка была прижата к устью реки Ко, вокруг нее были крутые склоны и туман, который ложился прямо на крыши густыми ватными облаками. Так что в спальне царила кромешная тьма. Я потер лицо. Дневной сон вымотал меня больше, чем могло бы его отсутствие вообще. В животе заурчало от голода. Продуктов я, естественно, по дороге сюда купить не удосужился. А маленький супермаркет был только в соседней деревне Баллахулиш, насколько я помнил. Так что придется довольствоваться фиш-энд-чипс в старой забегаловке в центре. Я надеялся, что она еще работала в это время суток. Я щелкнул выключателем, зажигая лампу под потолком в тканевом абажуре, быстро влез в свежие джинсы и черную футболку, пригладил волосы и натянул на ноги ботинки на грубой подошве. Дверь жалобно скрипнула, когда я закрывал замок, и я подумал, что нужно бы завтра смазать петли. Да и вообще заняться инвентаризацией. Пройтись по дому, посмотреть, что требует починки, съездить за припасами и прикупить какие-нибудь инструменты, если в сарае деда окажется пусто. И керосин. Я сделал себе мысленную зарубку. Помнил из болтовни с дедом, что тут бывали перебои с электричеством, значит нужно будет подготовить альтернативу на всякий случай. Я сбежал по мощеной каменными булыжниками дороге к концу улицы. Туман клубился под ногами, но здесь было уже гораздо светлее, чем в доме — полная луна то и дело выглядывала из-за облаков, да и хоть какие-то блага цивилизации все же добрались и сюда — вдоль тротуара горели современные светодиодные фонари, смотревшиеся в антураже средневековых домишек, как бельмо на глазу. Перед поворотом к церквушке Святой Марии двое стариков в почти одинаковых коричневых твидовых костюмах в мелкую клетку общались о чем-то, бурно жестикулируя. — У Маккензи-то неприятности опять, — вещал один скрипучим противным голосом. Я всмотрелся в морщинистое лицо, обрамленное седыми клочковатыми волосами, и узнал Калума Мюррея, моего соседа. — Обратно овцы подохли. Утром Фергюс в хлев зашел, а они все лежат рядочком, как на выставке. Старик рубанул ладонью в воздухе, по видимому обозначая расположение несчастных овец в их последнем обиталище. Его собеседник заохал и закивал головой. — Ой, не к добру, Калум, не к добру... Я подошел ближе, и оба прервали разговор, уставившись на меня выцветшими блеклыми глазами. — Добрый вечер, — вежливо поздоровался я. — Добрый, добрый... — Мюррей закряхтел, подслеповато щурясь. — Джонни, ты? Приехал таки... Погостить, аль насовсем? — Не знаю, мистер Мюррей, как получится. Отдохну пока, дом подремонтирую, а то обветшал он немного. — я ответил уклончиво, не желая вдаваться в подробности моего пребывания здесь. — Ну и то правильно, — старик рассудительно кивнул. — Давно в доме МакТавиша мужских рук не было... Слишком давно... Билла Хэмилтона помнишь? — он махнул рукой на своего приятеля, и я из вежливости растянул губы в улыбке. — Они с твоим дедом частенько раньше на охоту ходили. — Ага... — я поежился под пристальным взглядом упомянутого Билла. — Здравствуйте. Старики замолчали на мгновение, а я переступил с ноги на ногу и, засунув руки в карманы джинс, сказал: — Ну я пойду, наверное... Продукты забыл купить, а есть хочется. Решил в Гленко Инн сбегать, перекусить по быстрому. — Так закрыто уже. Они до шести работают, — колкий голос Хэмилтона резанул мне спину, когда я уже развернулся на сто восемьдесят градусов и зашагал дальше к площади. Я остановился и разочарованно застонал, проводя ладонью по волосам. Так и знал, что сегодня голодным придется ночевать. — Ты лучше в Клакайг Инн ступай. Старый Уоллес до полуночи дверь открытой держит. Не забыл дорогу-то, а? Неожиданно ехидно съязвил дедок, а я заулыбался, потому что перспектива ворочаться до утра с пустым желудком в кровати похоже благополучно рассеивалась. — Не забыл. Спасибо, мистер Хэмилтон. — поблагодарил я и свернул на боковую улицу. Клакайг Инн был старинным трактиром в долине, в паре километров от деревни, и мне нужно было спустится к реке и обойти ферму несчастного Маккензи, страдающего от неведомой пошести, что подкашивала его овец. — Эх, молодежь... — вздохнул за моей спиной Мюррей. — До полуночи-то не ходи. Опасно тут у нас... Пагубно. Я фыркнул и покачал головой. Старички были в своем репертуаре. Везде искали какие-то страшные знаки и ужасные проклятия. Это было даже мило. Хоть и немного смешно. Я быстро пересек деревню. Холмы за ней, днем пестревшие яркой зеленью, сейчас были почти черными и мрачными. Вездесущий туман путался в ногах, небо поблескивало первыми звездами. Внизу, в долине, виднелась покрытая старой коричневой черепицей крыша местного трактира. Я сбежал по каменной широкой основательной дороге, огороженной низким заборчиком из угловатых булыжников, и остановился перед дверью. Паб, как и все остальные здания в деревушке, дышал стариной. Толстые грубые стены из камней, деревянные балки, охотничьи трофеи — рога и головы, развешанные меж окон. Я вошел внутрь и подошел к барной стойке. Старый Финли Уоллес в черных брюках, белой рубашке с закатанными рукавами и суконном фартуке, протирал полотенцем стеклянные граненые стаканы. За ним рядами выстроились пузатые бутылки с алкоголем всех оттенков зеленого и коричневого. В основном был скотч, конечно. Я поздоровался. Он взглянул на меня исподлобья, в карих глазах мелькнуло узнавание. — Младший МакТавиш... Как же, как же... На деда похож, хоть и вымахал вдвое больше. Какими судьбами в наших краях? — Да вот приехал наследством заняться, дом подремонтировать, — выдал я уже привычную легенду. — А продукты купить забыл. Покормите, дядя Финли? — Ну садись там, в углу. — Уоллес смягчился и махнул рукой на дальний столик между окном и огромным просто, до потолка, камином с вырезанной из гранита головой оленя на полке и парочкой бронзовых подсвечников по обе стороны от нее. — Сейчас внучке скажу, чтоб рагу тебе принесла. Забыл уж наверное в своих мегаполисах, какой вкус у настоящего шотландского рагу из кролика, а? Финли захохотал раскатисто и шагнул к двери в кухню. Я тоже заулыбался для приличия и плюхнулся за деревянный крепкий стол, опершись спиной о каменную стену. Спустя несколько минут из кухни выпорхнула симпатичная пухленькая девушка лет двадцати двух с рыжими волосами, заплетенными в косу, в бордовом клетчатом платье и белом переднике. Она поставила передо мной глиняную миску, полную ароматного, исходящего паром рагу с поджаренными кусками мяса, овощами, фасолью, присыпанного зеленью. Я втянул в себя запах, и у меня слюнки потекли. Рыженькая хихикнула и опустила на стол приборы с круглого подноса, большой кусок румяного пышного хлеба и запотевшую высокую кружку с холодным элем. — Приятного аппетита, мистер МакТавиш, — девчонка заулыбалась, бросая на меня взгляды из-под ресниц, а я закашлялся. Видимо, дед сказал ей, как зовут позднего посетителя, и, видимо, я рыженькой понравился, раз она стреляла в меня глазками. — Меня Мэйси зовут. — Очень приятно, эээ... Мэйси, — я потер ладонью шею и улыбнулся в ответ. — И спасибо. Выглядит вкусно. — Кушайте на здоровье, — проворковала рыженькая и унеслась на кухню. А я покачал головой, сделал добротный глоток горького пряного вкуснейшего эля и накинулся на еду. Девушки меня никогда особо не привлекали, даже в юности. А после Саймона так и вообще я сомневался, что смогу влюбиться еще раз, даже в парня. Слишком сильные были чувства. Так любят только раз в жизни. И моя любовь уже случилась со мной, на вторую такую я не рассчитывал. Но не рассказывать же об этом каждому встречному? Так что я не стал обламывать легкий флирт рыженькой красотки, а решил его просто проигнорировать. Рагу, к слову, было просто божественным. Я одним махом проглотил пол тарелки, макая куски хлеба в подливу, и не заметил даже. Только когда первый голод утих, немного притормозил и стал жевать медленно и вдумчиво, смакуя целую палитру вкусов. Если бы в пабе были посетители, точно бы подумали, что я голодал месяц как минимум. Но кроме меня в помещении был только хмурый Уоллес, продолжающий протирать стаканы за стойкой, да гремела чем-то на кухне Мэйси, так что позориться не пришлось. Я продолжал есть, рассматривая в свете тусклых ламп, стоящих на столиках, развешанные по стенам старые фотографии в черных рамках: пастухи с собаками, мужчины в килтах, женские лица с выцветшими глазами. Камин сбоку трещал поленьями, в трубе изредка завывал ветер, и я пожалел, что не взял с собой куртку накинуть сверху, когда буду возвращаться домой, не подумал о том, что ночью похолодает. Входная дверь скрипнула противно, я поднял голову от миски. В паб вошел древний дедок, старше наверное Мюррея и Хэмилтона вместе взятых. На нем был шерстяной серый костюм, твидовая кепка и старые ботинки с круглыми носками. Худенький, сгорбленный и весь какой-то трясущийся, с седой бородой и бакенбардами, он прошкандыбал к стойке, опираясь на трость и подволакивая правую ногу. — Вечер добрый, Малькольм, — владелец бара кивнул почтительно, заметив старика. — Не спится? — Ай... — тот скривился и махнул морщинистой рукой в пигметных пятнах, оглядывая неожиданно цепким и ясным взглядом паб. — Старые кости ноют. Грозу чуют, шторм с моря дойдет не сегодня — завтра. Налей-ка стаканчик твоего фирменного с ягелем. Суставы прогреть. Уоллес развернулся, ухватил с полки пузатую черную бутыль и налил в стакан янтарной, отливающей красным жидкости до половины. Старик уцепил стекло крючковатыми пальцами и неожиданно прошаркал по каменному полу к моему столу и уселся напротив. Я удивился, аж ложку забыл до рта донести, так и остановился на пол пути. — А знакомое у тебя лицо, паренек, — дедок закряхтел, устраиваясь поудобнее на деревянной лавке. — Внук МакТавиша, да? Помню, помню... Старик жил тут в одиночку... Говорил с тенями. Малькольм лукаво улыбнулся, а я растерялся и брякнул невпопад: — Здравствуйте, — опустив наконец ложку обратно в тарелку. — Знаешь ли ты, — продолжил старик ни с того, ни с сего. — Что здесь кровь так и не смылась? Слышал про резню в Гленко? Я напрягся слегка. Сглотнул растерянно, уставившись на морщинистое, словно печеное яблоко, лицо и совсем не понимая, к чему он это ляпнул. А дедок, кажется, и не нуждался в моем ответе, слова лились из него непрерывным потоком. — Семнадцатый век. Зима. Макдональды приютили гостей… Кэмпбеллов. Кров и хлеб делили, у очага сидели. А на рассвете гости обернулись волками. Тридцать восемь человек легли на снегу, старики, женщины, дети. Остальные бежали в горы. Вьюга в ту ночь была злее сатаны, и многие замерзли в расщелинах. Мой дедов дед говорил, на ветру до сих пор слышны их крики. — Ааа... — я попытался вклиниться в плавную речь, но Малькольм только шикнул на меня, недовольно сверкнув глазами. — Но не все души ушли, понимаешь? Часть осталась здесь, в скалах и вьюге. Люди зовут их Слуаг. Стая мертвых, что слетает с западных холмов. Они ищут слабого, тоскующего. В дверь постучат, и если впустишь, они войдут. Говорят голосом того, кого любишь больше всего. Я почувствовал, как внезапно в теплом помещении, согретом жарким огнем камина, мне стало холодно. Морозные мурашки вспыхнули под кожей, и я сжал в пальцах ложку так сильно, что костяшки побелели. Внутри неожиданно резануло такой глухой тоской по Саймону, что впору было завыть похлеще, чем призраки, о которых толковал выживший из ума старик. Малкольм заметил мое напряжение и прищурился, а затем наклонился чуть ближе ко мне, так что я почувствовал запах дыма с едва уловимой ноткой торфяной затхлости от его одежды, и сказал, понизив голос: — Мой дед клялся: однажды ночью, когда он был совсем еще мальчишкой, слышал стук в окно. Голос матери, что умерла. "Пусти меня" — она до рассвета у окна просила. Он не открыл. А соседский парень открыл. Наутро его нашли в хлеву. Глаза открыты, рот в крике распахнут… А души никакой больше в теле. Старик осушил свой стакан, который вертел в руке, одним глотком и резко опустил его на столешницу с громким стуком. Я вздрогнул. — Так что, сынок, коли услышишь стук в своем доме, молись. Но дверь не открывай. Даже если это голос того, кого ты ждал. Особенно если его уже нет среди живых. — закончил Малькольм свой рассказ, встал, кряхтя с лавки, и побрел к выходу. А я провел ладонью по волосам и от души выматерился себе под нос. Просто поесть ведь хотел спокойно. Поесть, отвлечься, забыться хоть ненадолго, а не выслушивать странные бредни сумасшедшего старика. Нахер мне не въебались эти мистические истории, заставившие меня снова почувствовать себя так, будто мне на живую сердце вырывают из груди. Слуаг, как же. Да если бы они существовали, я бы сам им свою душу вынул и на блюдечке предложил, лишь бы хоть раз еще увидеть его... Я вздохнул и встряхнулся, как промокший пес. Аппетит напрочь пропал, испорченный полоумным дедком, и я решил вернуться домой. Расплатился с Уоллесом за еду, кивнул Мэйси, что выскочила из кухни, будто провожать меня собралась, и вышел в звездную прохладу ночи. На улице я постоял немного, запрокинув голову к небу, с закрытыми глазами, просто вдыхая свежий воздух, пахнущий травами, а затем отправился домой. И старый Малькольм наверняка бы расстроился, но никаких Слуаг я не встретил. Да и никого в принципе. Время близилось часам к одиннадцати наверное, все спали по домам, улицы были пусты, я без приключений дошел до дома, разделся до трусов, лег в кровать и думал, что проваляюсь, пялясь в потолок, до утра — днем ведь хорошенько выспался. Но, неожиданно для самого себя, уснул. Снились кошмары. Спасибо старику Малькольму с его легендами и всколыхнувшимся болезненным воспоминаниям. Я бежал куда-то сквозь туман, вокруг метались черные размытые тени, завывали, рычали, стонали утробно. Норовили схватить меня длинными когтями. Разорвать, разодрать в клочья, выпотрошить. Я задыхался от быстрого бега и животного, первобытного какого-то ужаса. Сердце колотилось в груди, холодный озноб заставлял дрожать. Я заорал, когда острые когти призрачного чудовища впились мне в бок, и... проснулся. Сел на кровати, тяжело дыша. Потер ладонями лицо, пытаясь сбросить с себя липкие остатки кошмара. А потом чуть не закричал уже в реальности. Потому что неожиданно в гулкой звенящей тишине своего ночного дома вдруг услышал, как кто-то стучит мне в окно.