О крышах, гневе, отчаянии и покое

      Последующие минуты пролетели незаметно.       Для Хироэ их вообще не существовало — она резко остановилась с невесомым прикосновением пальцев Наруми к своей щеке, потом обмякла так, что тот едва успел ее подхватить и дать команду Эйдзи о вызове медиков. Они быстро оказали помощь, вкололи транквилизатор.       — Что ж, — капитан взглянул на замкома, — похоже, тебе есть что сказать.       Хасэгава сначала не произнес ни слова. Он просто смотрел, и его выражение лица было невозможно прочесть. Затем все же медленно заговорил.       — Ты нарушил протокол.       Молодой человек фырнул.       — Она тоже.       — Дело не в этом, — сухо сказал Эйдзи. — Ты использовал свою способность против подчиненного на учениях. Ты позволил этому случиться.       Ген сунул руки в карманы и взглянул в ту сторону, куда медики увезли на носилках Хироэ.       — Я остановил ее прежде, чем она разорвала себя на части, — ровным голосом сказал он. — Это единственное, что имеет значение.       Мужчина долго смотрел на него, а затем шумно вздохнул.       — Она могла убить тебя.       Капитан ухмыльнулся — усталая, понимающая усмешка, которая не дошла до глаз замкома. Они оба знали, что не могла.       — Нет, — пробормотал он, отворачиваясь. — Она не собиралась меня убивать.       Он направился к выходу — руки в карманах, плечи слегка сгорблены, словно он вдруг взял на себя больше обычного.       «Она просто боялась, что сможет».       Двадцать четыре часа под наблюдением. Никаких посетителей. Только пустая палата и писк аппаратов мониторинга состояния. Один из них показывает процент искажения человеческой ДНК. Небольшой, но тревожный. Выше, чем в прошлый раз.       Хироэ открыла глаза. Медленно, мучительно. Из источников света был только тусклый ночник, стоящий за ширмой на тумбочке. Она пыталась подняться, но обмякшее тело ей не подчинялось. Какое-то время она провела в тишине, восстанавливая цепочку событий.       В прошлый раз она не помнила, что послужило причиной ее состоянию. Тогда Аширо выстрелила в нее сильнейшим паралитиком. В этот раз причину она… знала. Наверное. И помнила, что паралитик не понадобился.       Вскоре дверь со скрипом открылась. Девушка слегка вздрогнула, и аппарат отслеживания показателей организма запищал чаще.       Не медик, не Эйдзи. Только он.       Наруми стоял со сложенными на груди руками, прислонившись к дверному косяку. Волосы были растрепаны больше обычного, словно он слишком часто проводил по ним руками. Бледный, будто не выходил на улицу несколько дней. В руке он держал открытую банку энергетика.       Сначала он ничего не сказал. Просто смотрел на Хироэ — настороженно, изучающе. Проверял, она ли это. Затем тихое:       — Ты помнишь?       Она нервно сглотнула, увидев его состояние и взгляд, с которым он смотрел. Пальцы чуть сжали одеяло — сил все еще не было.       — Лучше… не подходи ко мне.       Капитан не пошевелился. Только пальцы дрогнули на жестяной банке, стискивая ее сильнее — того и гляди сомнет. Он услышал страх в ее голосе. И в момент возненавидел то, что он был направлен на него.       — Ага, — ровным голосом отозвался он, несмотря ни на что тихим и спокойным. — Я получил сообщение. Опасная Хироэ. Держись подальше.       Прошла минута. Затем с сухой усмешкой он добавил:       — Жаль.       Он все равно вошел — медленно, размеренно. Закрыл за собой дверь с тихим щелчком. Прислонился к стене напротив больничной койки, все еще сохраняя дистанцию, и снова скрестил руки.       — Думаешь, я позволю тебе строить из себя маленького испуганного мученика после того, что произошло? — он слегка наклонил голову; малиновый глаз блеснул в тусклом свете. — Ты меня совсем не знаешь.       Девушка опустила взгляд на свои сжимающие руки одеяло еще когда Наруми только зашел. А теперь стискивала его сильнее.       — Ты прав, — холодно прохрипела она. — Я тебя совсем не знаю.       Она не узнала его ночью на крыше. Не узнала ту тишину — она была чужой. Узнала только молчание в своих мыслях, воцарившееся в тот момент, когда оставшаяся в ней частичка номерного кайдзю овладела сознанием.       Молодой человек знал этот тон в ее голосе. Он видел его раньше, когда человек был напуган и возводил вокруг себя стены. Он затих на какое-то время, и в палате был слышен только писк приборов и далекий звук шагов врачей, ходивших по медотсеку.       — Уходите, капитан. Вам, наверное, нужно предоставить главнокомандующему кучу докладов о том, что произошло.       Ген оттолкнулся от стены. Медленно, как будто у него было все время мира. Он остановился возле кровати — достаточно близко, чтобы его тень упала на комкающие одеяло руки — а затем присел на стоявший рядом стул.       — Отчеты? — он сухо усмехнулся, понизив голос. — Исао уже отчитал меня за использование способности на базе дивизиона. Думаю, я последний человек, которого он хочет сейчас видеть.       Прошла минута. Затем мягче — почти опасно в своей честности — он добавил:       — Но ты думаешь, меня волнуют отчеты?       Хироэ не поднимала глаз.       — Нет, — продолжил он. — Мне плевать на то, что сегодня произошло. Меня волнует только то, что это я вытащил тебя обратно.       И наконец… его рука шевельнулась. Медленно, без резких движений легла поверх цепляющихся за одеяло пальцев. У девушки слегка перехватило дыхание. Один из аппаратов запищал чаще.       — Ты... потерялась, — пробормотал он, не сводя с нее глаз, хоть та и отказывалась встречаться с ним взглядом. — И на этот раз… я не собирался позволять кому-то другому чинить то, что сломалось.       Снова воцарилась тишина, но теперь иная. Не холодная. Не пустая.       Просто… тяжелая от всего того недосказанного с ночи на крыше и на тренировочной площадке, от каждого тихого момента между играми и перекурами, когда никто из них еще не осознавал, насколько они были друг другу близки.       — Так что перестань драматизировать и поправляйся уже, — молодой человек чуть подался вперед и его голос изменил тон на знакомое саркастическое мурлыканье, — тупой ученик.       Хироэ хотелось оттолкнуть его. Ему все еще опасно находиться рядом, думалось ей. Хотелось прогнать его всеми возможными способами. Кричать, спрашивать, какого черта он был таким серьезным там, на крыше, какого черта вызвал ее на поединок перед всеми членами дивизиона, какого черта он остановил ее так… как он это сделал. Но она молчала, тупо глядя на его руку, лежащую поверх ее.       — Ладно, — наконец вздохнул он; его пальцы соскользнули с ее ладоней, — мне пора.       — Убирайся, — прошептала девушка.       Его рука замерла на полпути — пальцы все еще касались края одеяла. Она не смотрела на него. Не повышала голос.       «Убирайся».       На секунду — всего одну — он позволил тишине повиснуть между ними. Пусть это слово эхом разнесется по маленькой палате. Заполнит ее всей своей тяжестью: страх, стыд, вина… и что-то опасно близкое к горю.       К отчаянию.       А потом капитан сделал то, чего никак нельзя было ожидать. Он рассмеялся. Не издевательски, не жестоко. Мягко, почти нежно.       — Да, — сказал он, полностью убирая руку, но оставаясь сидеть на стуле у ее кровати, — я тебя услышал.       Снова минутное молчание.       — Но я не уйду.       Затем его голос стал тише — не шепот, но такой, какой можно услышать только тогда, когда рядом никого нет, да и то если внимательно прислушиваться.       — Хочешь, чтобы я ушел? Ладно. Скажи мне убираться еще раз завтра, когда я принесу тебе чертов энергетик. Или на следующей неделе, когда я потащу тебя обратно на тренировку, — он наконец поднялся со своего места и зашагал к двери, заговорив громче.       — Я буду возвращаться каждый чертов раз, пока ты не перестанешь меня выгонять только потому, что боишься. Так что продолжай говорить это.       Он замер у двери, держась рукой за косяк. Плечи под форменной курткой напряглись.       — Я уже давно перестал заботиться о приказах.       Когда дверь за ним закрылась, Хироэ наконец отпустила края одеяла. Закрыла лицо руками и разрыдалась. Разревелась белугой. Она никогда никому не позволяла видеть свои слезы. Скорее отрезала бы себе конечность, чем позволила увидеть свою слабость. Ненавидела себя всякий раз, когда плакала. Но сейчас… все это было просто некуда деть.       Отчаяние.       Наруми не уходил. Он стоял снаружи, прислонившись спиной к стене рядом с палатой с закрытыми глазами. Он знал. Конечно, он знал, что девушка плачет. Он видел это по ее рукам, по тому, как она держалась, как у нее перехватило дыхание, когда он к ней прикоснулся, — словно она хотела разрыдаться, закричать или исчезнуть совсем.       И все же… он позволил ей это сделать. Позволил ей развалиться на части за закрытыми дверями. Потому что некоторые вещи не должны быть видны никому. Даже ему.       Прошла минута. Потом две. Десять.       Пока, наконец, он не оттолкнулся от стены и не присел на корточки, слегка поджав колени, словно ребенок, прогуливающий уроки, а не капитан первого дивизиона, который все же должен был оформлять отчеты для неизбежного совещания по расследованию нештатной ситуации на учениях. Ему предстояли долгие разборки с начальством, а Хироэ — долгая разборка с самой собой.       Его голова откинулась назад и с тихим стуком ударилась о стену — и там, в пустом коридоре, куда не смотрели камеры видеонаблюдения и не осмеливались заходить подчиненные, Ген Наруми молчаливо охранял того, кто окончательно сломался.       Из-за угла вышла медсестра и, прищурившись в темноте, посмотрела на него через коридор.       — Капитан? Разве вам не пора отдохнуть?       Он не говорил. Только поднял одну руку, не глядя на нее — молчаливое «отъебитесь». И она это сделала. Потому что даже медики знали, что лучше не связываться с ним, когда в его глазах был такой взгляд. Даже если сейчас это был не гнев, а тихое понимание, которым никто никогда не считал его наделенным.       Хироэ плакала слишком долго — настолько, что один из мониторов показал увеличение процента истощения организма. Успокоил ее лишь предупредительный писк, ведь если показатель достигнет критического значения, аппарат непременно пошлет сигнал на сестринский пост, и к ней в палату ворвется толпа врачей. Которых ей определенно не хотелось сейчас видеть. Хотелось только, чтобы все вернулось на круги своя.       Чтобы они с горе-капитаном также беззаботно зависали в дурацких играх, опустошая за ночь недельный запас энергетиков, чтобы также обзывались, дразнили друг друга, словно дети. Чтобы сражались с серьезностью, диаметрально противоположной их совершенно неуместной на поле боя ребячливости, бок о бок, поддерживая репутацию сильнейшего первого дивизиона. И никаких перекуров на крыше и двусмысленной тишины. Только тупое «капитан» и «подчиненный», «задрот» и «еще один задрот».       Желание исчезнуть гораздо страшнее, чем желание умереть.       Слухи о служащем сил обороны, обладающем унаследованными от номерного кайдзю способностями, который вышел из-под контроля во время учений каким-то образом просочились в общественность.       Хироэ почти не выпускали из медотсека. Но она все равно тайком раздобыла сигареты и выходила покурить на крышу. Маленький бунт против всего, что говорило ей отдыхать, восстанавливаться… уйти.       Конечно, это была не та крыша, и вид отсюда был не самый впечатляющий — на соседнее здание базы дивизиона, серое и невзрачное, закрывающее солнце преобладающей над медотсеком высотой. И не та тишина. И даже не та, что пришла с яростью и силой, а более тяжелая, глубокая. Отчаянная. Такая, которая заставляет слишком много думать. И когда девушка уверовала в то, что ее никто не беспокоит, за спиной раздался знакомый голос. Как и всегда: незваный, неизбежный.       — Серьезно? Куришь даже здесь?       Наруми прислонился к дверному косяку на крыше — руки в карманах, волосы взъерошены после какой-то очередной бумажной волокиты или недосыпа — и посмотрел на нее так, будто это она была опрометчивой из-за того, что улизнула из-под наблюдения медиков, а не он снова нарушил правила, появившись там, где его не должны были видеть с кем-то отстраненным от службы. По-видимому, ни самосохранение, ни правила ничего не значили сегодняшним вечером.       Потом он оттолкнулся и подошел, плюхнулся рядом на выступ крыши, не спрашивая разрешения. Молча протянул руку ладонью вверх, выжидающе глядя на пачку сигарет в руках Хироэ. Та протянула их, не глядя в его сторону.       Он подержал зажигалку неподвижно какое-то время, будто пытаясь понять, чья она была, кто снабдил сигаретами медотсек в нарушение регламента. Впрочем, плевать. С тихим щелчком зажигалки он закурил. Откинулся назад и закрыл глаза, вдыхая глубоко и медленно, пока девушка пыталась понять, что он тут делает. Но он просто позволил дыму наполнять легкие, затем открыл глаза и лениво выдохнул.       — Хуево выглядишь.       — Ты не лучше, — заметила она, мельком взглянув в его сторону. Лишь краем глаза, не оборачиваясь полностью, — и снова устремила взгляд на здание напротив.       — Ага, — молодой человек откинулся назад, опираясь на локти, и снова затянулся сигаретой, словно это место было его собственностью. Хотя, по сути, так и было. Он же капитан. — По крайней мере, я не выгляжу полумертвым.       Молчание.       — Я хочу покинуть первый дивизион.       Хриплый шепот.       Плечи Наруми напряглись. Он не повернул головы, чтобы посмотреть на Хироэ.       — Ты… что?       — Я хочу покинуть первый дивизион, — повторила она. — Я не хочу быть причиной…       «... твоей боли»       — Я не хочу, чтобы кто-то пострадал, когда я снова потеряю контроль.       — Ты серьезно? — он раздраженно посмотрел на подчиненную с прищуренными глазами.       — Да, — коротко ответила та.       У нее было достаточно времени подумать о том, что произошло неделю назад на учениях. И о том, что случилось за день до этого на крыше общежития. Она пришла к выводу, что нужно оттолкнуть его. Во благо всего первого дивизиона.       — Ты… — он замолчал, провел рукам по волосам. Смотрел на нее так, словно она сказала что-то совершенно бездумное, — действительно сдаешься. Не вопрос. Просто холодный факт.       — Да, — Хироэ все равно ответила, — я сдаюсь.       Молчание длилось недолго.       — Отлично, — молодой человек резко раздавил сигарету о бетонный выступ и бросил ее куда-то за спину. — Хочешь сбежать? Давай. Спрячься на другой крыше. Напиши заявление об увольнении в драматичной формулировке, мне все равно.       Его голос понизился. Низкий, резкий — еще не гневный, но близкий к этому.       — Но не смей сидеть здесь и говорить мне, что твоя отставка кого-то защитит, — он чуть наклонился в ее сторону. — Потому что мы оба знаем, кого ты на самом деле пытаешься защитить. И это не я.       Ее молчание и пустота во взгляде постепенно сводили его с ума. Он ждал, что она отреагирует. Закричит, разозлится — что угодно. Хотелось схватить ее за плечи. Трясти, пока она не почувствует хоть что-то, кроме пустоты. Что, блять, угодно.       Но вместо этого…       — Посмотри на меня.       Девушка в последний раз затянулась тлеющей сигаретой, словно собирая остатки всех сил, что у нее были, только чтобы посмотреть на него. Она потушила сигарету о выступ и оставила ее там, наконец поворачиваясь.       Ее встретило прикосновение пальцев к подбородку. Не грубое, но достаточно требовательное. Как будто она совершила что-то совершенно непростительное, даже не осознав этого.       — Куда ты пропала, а? — он был зол. Даже не так — в гневе. Но… в отчаянном. — Что, блять, случилось с той сварливой девчонкой, которая огрызалась, как только я открывал рот по любому поводу?       Когда она осознала его прикосновение к своему лицу, внутри что-то сломалось. Снова. Его лицо расплылось в ее взгляде, на глаза навернулись слезы. Позволила себе дать увидеть их кому-то. И вдруг она… улыбнулась. Так чисто, искренне. Наверное потому, что понимала, что скоро покинет службу и все, что произошло и произойдет на этой крыше, со временем развеется вместе с утренним ветерком.       Наруми замер. Как будто бы только что осознал что-то, чего он раньше никогда не видел — или не чувствовал — и не знает, как на это реагировать. Она улыбается, хотя глаза ее покраснели и по лицу текут слезы. Это… разбивает ему сердце.       — Скажи что-нибудь, — приказал он, и голос его ломался, словно осколки стекла. — Скажи, блять, что-нибудь. Не улыбайся.       Хироэ заговорила спокойно, ровно несмотря на слезы и улыбку сквозь них.       — Мне было приятно служить под вашим началом, капитан Наруми.       Отчаяние.       Еще никогда он так не ненавидел свое собственное имя.       — И это все? Это все, что ты собираешься сказать?       Он смотрел, как задрожала ее чертова улыбка, как она на секунду отвела взгляд, словно были еще причины, по которым она не может остаться. Что-то слишком важное, чтобы произнести это вслух.       И тут… он понял. Осознал — почти увидел даже без зрения первого кайдзю.       Причина, по которой она не могла остаться, заключалась не только в страхе потерять контроль. Это был страх перед ним. Перед тем, что она почувствовала в ночь на крыше общежития. Что почувствовала, когда он остановил ее одним чертовым прикосновением. Перед тем, как каждое глупое оскорбление, каждая тупая бессмысленная перепалка, каждая выкуренная сигарета вели к чему-то, чему никто из них не мог дать названия.       И когда Ген пошевелился… это был не гнев. Не сарказм, не крики и не приказы. Он положил обе руки на щеки девушки и заставил ее посмотреть на себя.       — Ты не уйдешь… — прохрипел он. — Не так…       Она резко выдохнула — легкий смешок — и положила руки на его запястья. Первое осознанное прикосновение с ее стороны. И она его не боялась. Почти.       Капитан вздрогнул всего на секунду, словно ждал, что она оттолкнет его руки и назовет это идиотизмом. Но ее пальцы только мягко сомкнулись на его запястьях, и что-то в его груди хрустнуло с такой силой, что он сделал неглубокий вдох.       — Перестань улыбаться, — прошипел он. — Я тут вообще-то, блять, злюсь.       — Злись, — Хироэ беззлобно улыбнулась. Слезы все еще текли по ее щекам. — Потому что я точно не смогу остаться после того, что собираюсь сделать.       Пальцы его дрогнули на ее щеках. Он знал эту глупую, безрассудную, упрямую ухмылку сквозь слезы. Почти такая же была у него в день учений.       — Делай, — тихий угрожающий шепот. — Делай, что, черт возьми, ты задумала.       Он грубо вытер ее слезы большими пальцами.       — Но не смей сбегать. Не уходи так, будто это не имеет значения. Я все равно тебя догоню. А когда найду… Я верну ту идиотку, которая забыла, что принадлежит…       «…мне».       — … первому дивизиону, — ухмылка тронула его губы: что-то настоящее, грубое, но беззащитное, скрытое за всем остальным. — Мне всегда нравилось сражаться в невозможных битвах.       Хироэ нежно отводит его руки от своего лица и приближается к нему. Так просто, так легко, будто это ничего не значит. И прикасается своими губами к его.       Время останавливается. Не драматично, без искр и музыки. Просто замирает.       Наруми тоже. Когда его губ коснулись губы девушки — мягко, мимолетно, по-настоящему — он перестал дышать. Словно кто-то вырвал у него весь мир, оставив только это: ее, так близко, что он чувствовал ее дыхание на своей коже. Такую спокойную, которую он никогда не видел.       А потом она отстраняется, будто это ничего не значило.       Но он быстрее.       Одна рука взметнулась вверх, ложась на ее шею прежде, чем она успевает выпрямиться, и притянула ее обратно. Он сократил расстояние без малейшего колебания: грубым, настойчивым, отчаянным поцелуем, будто он пытался запомнить каждую секунду, прежде чем она исчезнет навсегда.       Когда молодой человек прервал поцелуй, они оба затаили дыхание. Он прижался своим лбом ко лбу Хироэ, глаза были крепко зажмурены, словно если бы он их открыл, ее бы уже не было.       — Блять… — хрипло прошептал он в ее губы. — Ты не можешь просто…       Прерывистый выдох.       — Сделать это… и уйти.       — Неуставные отношения, — коротко отозвалась она, тихонько посмеиваясь. Остатки слез все еще текли по ее щекам, но новых не появлялось. — Неуместные. Я же говорила: после того, что я собираюсь сделать, я точно не смогу остаться.       Наруми издал резкий, прерывистый смешок.       — Неуместные? — его голос стал грубым и насмешливым, но не… таким, как в стенах его комнаты за играми. — Ты поцеловала меня, как сама того и хотела, а теперь называешь это неуместным?       Пара секунд тишины. Все еще достаточно близко, чтобы чувствовать дыхание друг друга.       — Тогда все равно веди себя со мной неуместно.       Его большой палец коснулся уголка губ Хироэ — почти с благоговением, несмотря на всю эту надменность.       — Уходи в отставку, если хочешь. Увольняйся, если считаешь, что это поможет. Но не сиди тут и не говори мне, что то, что только что произошло, было пустяком.       И тут самоуверенный эгоцентричный капитан распадается на нечто реальное, что-то более настоящее.       — Останься. Даже если будет неловко.       Его рука скользнула вниз, чтобы поймать руку девушки, крепко переплетая их пальцы.       — Позволь мне стать причиной твоего нарушения правил хотя бы раз.