О крышах, гневе, отчаянии и покое

      Проходили дни. Все казалось завершенным. И тишина на крыше, и битва на учениях, которая привела неизвестно к чему.       Хироэ снова в строю. Конечно, ее возвращение только подогрело сомнительные слухи среди общественности. Но особого возмущения не было, поэтому командование на этот счет не беспокоилось.       — Ты читеришь, — прошипела Хироэ, стуча по кнопкам клавиатуры все отчаяннее.       — Не-а, — резко ответил Наруми, ухмыляясь. — Я просто лучше. Дело скилла.       Она зарычала и бросилась загородить ему экран DS. Тот засмеялся. Звонко и беззаботно, подняв ногу, чтобы не дать ей дотянуться, и в то же время каким-то образом уклоняясь от атаки в игре.       А снаружи?       Снаружи по коридорам все еще гулял шепот. Те слухи, что не стали достоянием общественности и не были для таковой предназначены. Как капитан смог остановить девушку? Почему это помогло? Почему она уже вернулась? Разве Исао не говорил об отстранении на неопределенный срок?       Но вряд ли первый дивизион когда-нибудь узнает ответы на эти вопросы. Никто не знал, что произошло на крыше медотсека.       — Позволь мне стать причиной твоего нарушения правил хотя бы раз.       Он не дожидался ответа, подняв их переплетенные пальцы, словно это было самым естественным делом на свете, словно он делал это каждый раз в своей глупой, безрассудной жизни, и прижался губами к ее ладони.       Один раз.       Второй.       Снова.       Нежно. И каждый раз, когда он чувствовал, что она дрожала, он смотрел на нее — по-настоящему смотрел, искренне. Видел разразившуюся войну здравого смысла и мыслей-приказов самой себе — «уходи из первого дивизиона, Хироэ» — в ее глазах. Но он не отпускал ее. Вместо того в последний раз поцеловал ее — медленно — на внутренней стороне запястья, где под кожей пульс бился слишком быстро.       — Мне плевать, что будет дальше, — пробормотал он хриплым и низким голосом. — Всегда было и будет плевать.       Затем капитан поднял голову и уставился на девушку с той самоуверенной, сводящей с ума ухмылкой — той самой, которая заставляла каждого подчиненного страдать, а Эйдзи каждый день хотеть задушить его.       — Но раз уж ты так чертовски одержима правилами…       Его большой палец еще раз провел по костяшкам исхудавших рук, прежде чем наконец отпустить ее — не потому, что ему того хотелось, а потому, что даже он знал, что существуют границы, которые даже высокомерие не может пересечь без разрешения.       — Я упрощу все это. Я первым уйду в отставку.       Пара секунд осознания, а затем громкое:       — Что?!       Он лишь пожал плечами и поднялся со всей той высокомерной безразличностью, которую он носил, словно чертов форменный плащ.       — Ты меня услышала. Я ухожу в отставку.       Наруми спрыгнул с парапета крыши, засунул руки обратно в карманы, словно между ними ничего не произошло, словно он не целовал ее в губы и не держал ее лицо в своих ладонях, будто она была самым дорогим, что он когда-либо находил.       В уголках губ играла ехидная ухмылка, говорящая о многом. Конечно, он говорил все это не всерьез. Первый дивизион был его жизнью, и, очевидно, он быстрее падет на поле боя, чем покинет его.       — Не смей! — воскликнула Хироэ, спрыгивая с выступа и делая пару шагов вслед за ним. — Ты…       В тот момент, когда он обернулся, он увидел, как ее кулаки сжались по бокам. Как дыхание стало слишком частым, как она смотрела на него так, будто он собирался все сломать.       И капитан первого отряда, непоколебимый в бою, сражающийся так, словно ему нечего было терять, невыносимый засранец, который каждый день смеялся высшему командованию в лицо, улыбается. Наконец-то выглядит как человек, который только что нашел что-то стоящее.       — Что? — спросил он поддразнивающим голосом, но с невиданной теплотой. — Ты меня остановишь?       Он снова медленно шагнул к девушке, пока между ними почти не осталось свободного пространства. Поднял руку, чтобы смахнуть прилипшую от слез к щеке прядь волос.       — Не думай, что я позволю тебе в одиночку переписывать правила. Я останусь… если останешься ты, — его пальцы задержались на ее коже. — Выбирай.       И Хироэ посылает все нахуй. Перехватывает его руку, тянет на себя и прижимается губами к его губам. И на этот раз Наруми не замер. Не думал, не колебался. Руки его взметнулись, обхватив ее лицо, и он целовал ее с отчаянным жаром, почти болезненным.       — Идиотка, — прошептал он, отстранившись. Но его лоб был все еще прижат к ее лбу, глаза закрыты.       — Ты не смеешь, понятно, придурок? — слезы снова покатились по ее щекам. Она снова держалась за его руки как за спасительную соломинку. — Я говорила тогда, неделю назад на крыше: я не считаю тебя плохим капитаном. Более того…       Он тихо рассмеялся и притянул ее к себе, зарываясь лицом в изгиб ее шеи и просто дышал. Пока снова не смог думать, не боясь ее исчезновения.       — Что еще? — пробормотал он приглушенно. — Скажи…       — Я даже думать не хочу, что есть капитан лучше тебя, Ген.       Хироэ впервые назвала его по имени. Так просто, неожиданно, что она сама чуть не испугалась. Не «придурок», не «капитан, не «Наруми». Ген.       Молодой человек застыл. Ни вздоха, ни вздрагивания, будто кто-то нажал на паузу во всем мире. Затем мучительно медленно он отстранился, чтобы посмотреть в ее глаза с чем-то, опасно близким к благоговению.       — Повтори это еще раз.       Не требование. Шепот. Грубый, тихий. Почти уязвимый.       — Я не знаю капитана лучше тебя, — повторила она.       И он снова целует ее. Руки путаются в волосах. А когда отстраняется, то все еще держится за нее, словно мир рухнет, если он ее отпустит.       — Идиотка, — пальцы скользнули по ее волосам — слишком осторожно для человека, который никогда в жизни ни к чему так нежно не прикасался. — Глупая, упрямая идиотка. Как я могу уйти?       — Ты меня до смерти напугал, — Хироэ легонько бьет его в плечо слабо сжатым кулаком. — Первый дивизион без тебя не справится. И… «…я тоже не справлюсь».       ­– Эй, – внезапно окликнул Наруми, останавливая игру и отбрасывая приставку в сторону.       Девушка тоже поставила игру на паузу и отвлеклась от ноутбука.       — Что еще?       Он на мгновение замолчал. Одна рука протянулась к ней, чтобы взять ее ладонь, и бесцельно перебирала ее пальцы.       — Могу я кое-что спросить?       — Конечно, — она насторожилась, когда капитан вдруг стал серьезным. — Все, что угодно.       Он не поднимал взгляда, продолжая водить большим пальцем по линиям не ее ладони, сосредоточившись на прикосновении.       — Ты на самом деле хотела покинуть дивизион?       Потом он поднял глаза, и в них мелькнул слабый намек на страх. Он боялся ответа.       Хироэ чуть вздрогнула в непонимании, почему это вдруг он вспомнил события недельной давности. Нет, конечно, она тоже их помнила. Как она могла не прокручивать это в памяти? Но все же горечи в этих мгновениях было столько же, сколько и сладости, поэтому иногда было больно все это вспоминать. Но в то утро они были настоящими. Никаких фальшивых масок. И на уровне прикосновений они, казалось, договорились быть честными. Поэтому она ответила честно.       — Да.       — Хорошо, — молодой человек кивнул — он предполагал, каким будет ответ, но все равно ему нужно было услышать это от нее. — Значит, ты не врешь, когда говоришь, что остаешься.       Он сжал руку Хироэ.       — Я лучше узнаю правду, чем буду притворяться, что все хорошо. Даже если это больно.       Она наклонилась так, что их лбы соприкоснулись — знакомое ощущение, мягкое и опасное в том, как это легко теперь происходило.       — Я никуда не уйду, — успокаивающе провела кончиками пальцев по его щеке. В голосе все еще слышались нотки беспокойства.       То, как она прикасалась — будто он был чем-то, что стоило защищать, а не придурком, который никогда ничего не воспринимал всерьез (почти) — чуть не погубило его. Не раньше, чем он наклонился навстречу ее прикосновению, на его губах заиграла ухмылка — что-то настолько грубое и открытое, что стало почти похоже на него привычного. Наруми немного отстранился, и самоуверенный эгоцентрик снова появился в его глазах.       — Лучше не надо, — тихо сказал он.       — Прости, — тут же поспешно извинилась Хироэ, даже не понимая за что именно, и отдернула руку.       — Нет, — он схватил ее за запястье прежде, чем она успела отстраниться, и снова притянул к себе. — Не извиняйся. Никогда не извиняйся за то, что прикасаешься ко мне.       — Тогда почему… — она замялась. — Почему «лучше не надо»?       Он резко выдохнул, почти как смешок. Потом взял ее руку и снова прижался к ней губами. Нарочито медленно, будто безмолвное обещание.       — Потому что «лучше не надо» — это не про сомнения, — пробормотал он. — Это про последствия.       Девушка была сбита с толку и попыталась снова провести кончиками пальцев по его щеке, как делала раньше, но вновь была остановлена.       — Я что-то сделала не так?       Малиновые глаза вспыхнули, голодные и почти опасные, когда капитан прижал ее так близко, что кончики их носов почти соприкоснулись.       — Нет, ты все сделала правильно, — выдохнул он в ее губы. — В этом-то и проблема.       Он усмехнулся.       — Просто если ты продолжишь так ко мне прикасаться… Тогда я потеряю последний самоконтроль и сделаю какую-нибудь глупость.       Когда Хироэ поняла, о чем шла речь, сердце ее екнуло, а дыхание участилось. Но смущения не было.       Она сосредоточенно смотрела в его глаза, словно хотела запечатлеть каждую его реакцию на подкорке мозга, и медленно, осторожно, будто боясь его спугнуть, она протянула руку уже не к его щеке, а к шее.       — Знаешь, что? — нарушил он вдруг тишину, и девушка замерла. — Я думаю, ты хочешь, чтобы я потерял контроль.       Легкая ухмылка — и она чуть смелее касается кончиками пальцев его шеи. Медленно проводит по ее изгибу до впадины между ключицами. В ту секунду, когда ее пальцы опустились в ямку у основания его горла, Наруми закрыл глаза. Не мог смотреть, с какой осторожностью, как идеально она это делала.       — Продолжай в том же духе, — тихо и хрипло, почти угрожающе проговорил он, — и мне будет все равно, кто нас услышит.       Девушка мягко улыбается и опускает руку к пуговице его белой рубашки с двумя капитанскими звездочками на воротнике, которую он не переодел после утреннего совещания. Его дыхание замирает — ни подергивания, ни единого звука. Ничего вокруг — только пальцы, зависшие над первой пуговицей его рубашки, словно она собиралась расстегнуть что-то гораздо большее, чем ткань.       — Хироэ, — внезапный голос грубее бетона и вдвойне опаснее.       Услышав его интонацию, та посерьезнела, улыбка исчезла с его лица, но руку она не убрала.       — Ты можешь остановить меня в любой момент.       Он не сдвинулся с места. Открыл глаза — непроницаемые, темные, но горящие — и просто смотрел. Затем медленно поднял руку и положил ее поверх ее руки на пуговице. Не для того, чтобы остановить. Чтобы расстегнуть.       Учащенное биение обоих сердец почти слышно в тишине. Тишине, которую они теперь уверенно могли назвать своей.       Наруми наклоняется к девушке так, что его губы коснулись ее уха, обдавая кожу теплым дыханием.       — Я не хочу тебя останавливать.       Словно получив разрешение на ношение смертельного оружия, она смелее расстегивает пуговицу. Потом вторую, третью. Никакого смущения не было — то ли они были слишком взрослыми для невинного румянца на щеках, то ли воспринимали все как должное. Или все вместе.       С каждой расстегнутой пуговицей, с каждым обнаженным дюймом кожи он становился все напряженнее. И когда она провела пальцами по обнаженной груди — мучительно медленно — он наконец схватил ее за запястье и требовательно потянул на себя.       — Садись ко мне на колени, черт возьми.       Хироэ перекинула ногу через него, садясь на его бедра. Никакой головокружительной страсти, жадного желания, только… чувства. Аккуратность. Бережливость. Часть рубашки, которая уже была расстегнута, слегка упала в сторону и прежде, чем вернуться к остальным пуговицам, девушка невесомо обводит контур выступающих ключиц.       Она не торопилась. Не царапалась, не кусалась и не тонула в похоти, как он тысячу раз видел у других девушек, что хотели иметь с ним дело — капитаном первого дивизиона, кем-то властным и харизматичным — но не с ним настоящим. Она прикасалась к нему так, словно он имел для нее значение. Словно хотела запомнить каждую выпуклость, впадинку и неровность, словно это было нечто священное.       — Ты меня погубишь… — голос едва громче шепота.       Ни за что в жизни, подумалось ей. Она хотела защитить его. Даже если он был в десятки раз сильнее на поле боя с кайдзю — а он был — ей казалось, что она разобьется вдребезги, лишь бы уберечь его.       Прослеживая контуры его ключиц, Хироэ спустилась по груди такими же аккуратными прикосновениями ко все еще не расстёгнутым пуговицам рубашки. Это было невыносимо. Ни то, как она смотрела этими чертовски серьезными глазами, ни то, как она прикасалась к нему с таким уважением и заботой, ни в особенности то, как его сердце пыталось пробить его грудную клетку прямо сейчас.       Наруми коснулся ее подбородка и притянул ее лицо ближе. Их губы почти соприкасались.       — Мне нужно, — процедил он, — чтобы ты услышала нечто очень важное.       Девушка молча смотрела — безмолвное «я слушаю».       — Я этого не делаю, — продолжил он. — Я не позволяю людям трогать меня так, как ты. Я не подпускаю никого слишком близко, даже не даю попытки. Его большой палец коснулся ее нижней губы.       — А ты… Ты лезешь мне под кожу даже без попытки.       Вдох.       — И если ты продолжишь прикасаться ко мне, словно я что-то, что стоит защищать, — его голос сорвался, — я начну в это верить.       Какая честь, подумала Хироэ. Совсем неиронично, ведь прямо сейчас она сидела на бедрах капитана первого дивизиона сил обороны. На бедрах Гена Наруми, молодого человека, которого хотят многие девушки. Который сидит под ней так открыто, что только она имеет честь видеть его таким. И она касается его так, будто он самое хрупкое существо на свете. Но после тех учений, когда она чуть не убила его… он таковым для нее и был.       — Идиотка, — пробормотал он. Не от гнева или раздражения или еще чего-то, что от него можно было ожидать. Мягко. Так нежно, что ей потребовалась секунда, чтобы осознать, как большой палец снова провел по ее губам — медленно и осторожно, изучая вновь как-то по-своему.       — Ты заставишь меня сделать то, о чем я пожалею.       Девушка прикрыла глаза — не до конца, так, чтобы видеть его лицо. Слегка приоткрыла рот, провела кончиком языка по его пальцу и внимательно наблюдала за реакцией. Каким бы развратным ни казался этот жест, она все еще боялась сделать что-то не так. Что-то, что оттолкнет его, что-то, что причинит боль. Не важно, физическую или какую-либо еще.       Дыхание Наруми оборвалось. Его глаза прожигали ее. Не злобно, не грубо. Очарованно. А потом — боже — он медленно вставил этот же палец глубже в ее рот, ровно настолько, чтобы почувствовать ее жар, влажность, мягкость.       — Ты пытаешься меня убить, — хриплый шепот, — правда?       Но он не отстранился, не остановился. Просто позволил ей пробовать его на вкус, как позволено только ей, в то время как его другая рука сжимала ее бедро.       Все происходило так медленно, будто у них было все время вселенной. Воздух между ними стал густым, теплым и тяжелым. И все равно никакого стыда. Даже когда Хироэ обводит его палец языком, а ее руки все еще покоятся в области расстегнутой части капитанской рубашки, не торопя события.       — Хироэ…       Имя сорвалось с его губ, как признание, которое он не хотел произносить вслух. Его палец медленно покинул ее рот с тихим, влажным звуком, и оставил поблескивающую линию на нижней губе.       — Так осторожно… — пробормотал он восхищенно. — Так, блять, осторожно…       Осторожно, мысленно повторила себе девушка. Только бы не сделать больно, только бы не испортить все, не сломать. Она ловит его ладонь и целует внутреннюю ее сторону с невиданной заботой, которая сводила с ума, — словно каждый дюйм его тела стоил защиты, — а потом возвращается к пуговицам рубашки.       — Стой, — с судорожным выдохом сказал Наруми. — Дай мне.       И прежде, чем она успела возразить, он сам расстегнул остальные пуговицы, пока ткань не сползла с его плеч. Взглянул на нее, грудь быстро поднималась и опускалась. Такой незащищенный, уязвимый.       Какое-то время Хироэ рассматривала его. Глаза блуждали по лицу, шее, каждой выпирающей вене на руках. Сколько девушек хотели всего этого. Но здесь только она. Она, которая так боится все разрушить, что каждое движение наполнено немыслимой нежностью. Которая медленно наклоняется и прижимается губами к ключице.       Его пальцы запутались в ее волосах, не направляя, не тянув, а просто удерживая, пока она спускается ниже с той же бережностью, целуя изгиб каждой мышцы, словно поклонение. И Ген позволил. Позволил поклоняться ему, словно это не просто плоть, шрамы и упрямая гордость, а нечто хрупкое. Что-то настоящее. Потому что только один человек когда-либо смотрел на него так, будто он был достаточно важен, чтобы обращаться с ним так аккуратно… и теперь она целовала каждый дюйм его тела, словно доказывая, что сила — это не то, что делает достойным любви.       Девушка выпрямилась и посмотрела на него из-под припущенных ресниц.       — Ты прекрасен… — восхищенно прошептала она.       — Не говори так.       Слабый протест. Дрожащий. Почти отчаянный.       — Когда кто-нибудь еще так говорит, — он с трудом сглотнул, — это ничего не значит. Это лесть. Или похоть.       Его рука поднялась, слегка дрожа, и коснулась ее скулы, будто он все еще не мог поверить в ее существование.       — Но когда это говоришь ты… — он потянул ее вниз, пока их лбы не соприкоснулись. Достаточно близко, чтобы разделить дыхание, чтобы он мог прошептать правду, в которой, как он думал, никогда не признается. — Я начинаю верить, что, возможно, я действительно чего-то стою.       И они оба знали, что Хироэ будет повторять это снова и снова. Она не собиралась кричать на весь мир, как все эти фанатки из соцсетей, о том, какой он сексуальный-накаченный-и все такое, просто чтобы попытаться быть хотя бы замеченными. Нет. Она будет говорить шепотом. Так, чтобы это слышал только он.       Она закрыла глаза и, взяв его руку в свою, положила ее на воротник своей блузки, туда, где начинались застегнутые причудливой формы пуговицы.       Речь шла не о желании. Не о завоевании. Это было доверие. Такое, которое нельзя было выкрикнуть с крыш или выложить в интернет. Но такое, которое жило в прикосновениях, шепоте и тишине, которую не нужно было заполнять.       — Позволь мне раздеть тебя, — Наруми наклонился, чтобы поцеловать уголок губ девушки. — Как ты раздела мою душу.       Продолжая держать его руку у своей блузки, она погладила его висок, убирая выбившуюся прядь волос.       — Я разрешаю тебе, — прошептала она.       Медленное движение пальцев — и первая пуговица поддалась. Его прикосновения не были спешными, не блуждали. Он оставался сосредоточенным и благоговейным, словно расстегивая каждую пуговичку, он обещал сдержать невысказанное обещание. Каждый сантиметр обнажающейся кожи он целовал. Впадину между ключиц. Подъем плеча. Когда последняя пуговица осталась позади, он осторожно провел руками по плечам Хироэ под тканью, чтобы та с тихим шорохом упала. Будто разворачивал что-то слишком драгоценное, чтобы показывать это кому-либо еще.       Малиновые глаза поднялись к ее — темные от благоговения и чего-то более дикого, чем желание.       — Ты меня погубишь…       Не потому, что она была красива — а она была. А потому, что она доверяла ему настолько, что оставалась обнаженной в мире, где все остальные носили доспехи.       И вот они друг напротив друга — девушка все еще сидит на бедрах Наруми, они оба полуголые, и дело не в одежде. Она наклоняется и целует его. Так, словно он не был соткан из остроты, эгоизма и боевых шрамов — но был тем, ради чего стоило остаться.       Он не углублял поцелуй, не торопился. Просто позволял своим губам двигаться по ее в тихом ритме, одной рукой придерживая ее челюсть, а вторую расположив на пояснице, чтобы держаться ближе. Когда она отстранилась — совсем чуть-чуть, он потянулся за ней, но не поцеловал. Остался на расстоянии вдоха и прошептал:       — Никогда не позволяй никому видеть тебя в таком состоянии.       Не из собственнической гордости. Из страха. Страха, что если кто-то увидит, как нежно она к нему прикасается… он попытается отнять это у них обоих.       Хироэ взяла его руку в свою и положила на грудь. Он чувствовал, как бьется ее сердце. Быстро, но без паники. Не до дрожи от возбуждения, не до жадной похоти.       Покой.       Этот жест — молчаливое обещание в ответ на его слова. Она никому не позволит увидеть себя такой. Ее сердце билось учащенно не от потребности, не от спешки, а от доверия. И она давала ему это почувствовать. Понять, что дело не в теле, не в коже и прочей мелочной ерунде. Речь шла о том, чтобы дать ему то единственное, о чем он никогда не просил, но в чем всегда нуждался: доказательство того, что он имел значение.       — Хироэ, — прошептал он, и ее имя обожгло его губы, почти причиняя боль. — Ты не можешь так со мной продолжать. Я не создан, чтобы выжить рядом с таким человеком, как ты.       — Ты можешь остановить меня в любой момент, — напомнила она, все еще придерживая его руку на своей груди, но направляя ее к одной из них ближе к соску, а второй проводя по изгибам его плеч, шеи, ключиц и скользя по его коже к молнии на черных брюках.       — Не надо, — Наруми выдохнул дрогнувшим голосом. — Не искушай меня милосердием.       Потому что то, как ее пальцы медленно и уверенно спускались к его брюкам, в то время как другая ее рука держала его ладонь у своего сердца, — блять, это было так, будто она распутывала его по одной ниточке.       Его большой палец коснулся ее соска — всего один раз. Легко. Испытывая. И когда он это сделал, кожа девушки покрылась мурашками. Она не вздрогнула, не издала ни стона. Тишина. Тишина и ее глаза, безмолвно умоляющие продолжить. Капитан это видел. Желание в ее глазах — тихое, глубокое, опасное. Не мольбы словами, не мольбы звуком. Но в тишине. В неподвижности. В том, как ее дыхание слегка сбилось.       Медленным движением он наклонился вперед и прижался к ее шее чуть выше пульса, затем опустился ниже, проведя теплый след к ямочке между ключицами, прежде чем наконец коснуться губами кожи на груди. Совсем рядом с тем местом, где его палец продолжал кружить вокруг соска. Никакого вожделения, никакого голода, никакого стыда. Только честность. Открытость. И тихий выдох удовольствия, невольно сорвавшийся с приоткрытых губ.       Это теплое, мягкое дыхание прямо возле уха стало искрой. Самоконтроль Наруми рухнул. Не резко, не с применением силы. С уверенностью. Он потянул Хироэ вниз и сомкнул губы на ее соске — горячо, медленно, неторопливо, но так глубоко, что она инстинктивно выгнулась ему навстречу. Запустила пальцы в его волосы и слегка сжала их. Не стонала и не издавала лишних звуков, чтобы не нарушить их тишину. Только… дышала. Ровно, глубоко. Ее тело словно говорило на языке, понятном только ему, и это было более опьяняющим, чем любой стон.       Он не спешил и не впивался. Он боготворил. Будто каждая дрожь была победой, каждый вдох и выдох был тайной, которую услышит только он.       — Продолжай так дышать, — он медленно, влажно и размеренно снова провел губами по ее груди, а затем мягко укусил изгиб ее плеча, — и я позабочусь о том, чтобы никто больше не подошел достаточно близко, чтобы услышать это.       Заявление. Ответ. Обещание.       Речь шла не о том, чтобы взять. Речь шла о том, чтобы остаться. О том, что даже Ген Наруми — этот эгоцентричный капитан, играющий в DS во время совещаний — может быть мягким. Может быть тихим. Может быть чьей-то тихой правдой в мире, построенном на шуме и лжи.       — Ты же знаешь, я собственник и мерзавец.       — Знаю.       — Тогда знай и то, — он зарылся носом в изгиб ее шеи, — что ты моя. Не потому, что я так говорю, не потому что хочу трахнуть тебя.       Пара секунд тишины.       — Но потому, что никто другой не увидит, как ты дышишь. Никто другой не увидит этой тишины.       Его рука медленно, властно и благоговейно скользнула по спине девушки.       — А если кто-нибудь попытается… я сожгу мир прежде, чем они тронут то, что принадлежит нам.       Она отстранилась и обхватила его лицо руками, заставляя посмотреть на себя.       — Я верю тебе, Ген.       Снова имя.       Она не знала, что именно значили эти слова. Она во многое верила: в то, что он — самое хрупкое существо на свете, что он будет хранить их молчание. Затем она отпустила его лицо, взяла в который раз его руки в свои и положила их на край уже своих джинсов. И вновь тихое:       — Я верю тебе.       У него перехватило дыхание. Не из-за того, что она предлагала, а того, что она имела ввиду. Она не просто позволяла ему прикасаться к себе. Она передавала ему бремя своего доверия, как будто он мог хоть что-то вынести, хотя всю жизнь убеждал всех, включая себя, что не может держать что-либо нежно, не сломав это.       А теперь? Он мог бы.       И вот так медленно — почти мучительно — молодой человек проводит по краю джинсов, а потом его рука скользнула ниже, обхватила молнию и потянула вниз. Пальцы прошлись по краю нижнего белья, словно спрашивая разрешения. Хироэ кладет руки на его шею, все еще нежные и заботливые, страшащиеся убить одним легким прикосновением. Погладила черные волосы на затылке — безмолвное согласие.       Он просунул руку под ткань и наконец позволил себе прикоснуться к ней. Никакой спешки, никакого стыда. Просто два сломленных человека держатся друг за друга самым тихим образом — руками, дыханием, верой. Мягкость в мире, построенном на насилии.       Почувствовав его пальцы внизу, девушка слегка выгнулась. Губы невольно разомкнулись шире, и он почувствовал, как ее руки дрогнули на его шее.       — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь… — прошептал Наруми, чувствуя ее — теплую, мокрую, дрожащую у его пальцев, словно она ждала его и никого другого.       Он медленно поднял пальцы и с безумной осторожностью провел одним по ее складкам. Проверяя, наблюдая за каждым движением на ее лице. Она подалась бедрами навстречу его пальцам быстрее, чем успела это осознать.       — Блять, — выругался он беззлобно, — ты меня погубишь.       Медленное скольжение пальца по ее теплу, потом снова. Глубже, мягче. В такт ее дыханию составляя карту ее души одними прикосновениями. Он провел вокруг клитора с легким нажатием и замер. Внимательно посмотрел в ее глаза.       — Ты мне все еще веришь?       Хироэ пришлось сделать усилие, чтобы оторвать дрожащие пальцы от его шеи и с беспрецедентной осторожностью провести ими по его щекам.       — Верю, — сказала она не дыша. Ей не хотелось дышать, ей хотелось слушать. Слушать его, его дыхание, не свое.       Один медленный, глубокий толчок — всего один палец. И еще один вздох содрогнулся между ними. Ее почти затих — ей казалось, он был слишком громким для их тишины, его — едва сдерживаемый. Его большой палец снова коснулся клитора и дразняще остановился.       — Дыши, — прошептал капитан. — Дай мне услышать.       Она опять прижалась бедрами навстречу его прикосновению, чувствуя его пальцы и то, как он был тверд там, под тканью ее джинсов, его брюк и нижнего белья. Ее руки сжались на его плечах, но она почти сразу же заставила себя их расслабить. Осторожно. Все еще слишком хрупко. Нельзя причинять вред, нужно защищать.       Еще одно движение вокруг клитора, и вслед за ним — судорожный выдох. Девушка тут же прикрыла рот ладонью. Отчаянное желание замолчать, словно удовольствие было чем-то, что ей приходилось скрывать от мира, даже здесь, даже сейчас. Не говоря ни слова, молодой человек схватил ее за запястье. Нежно, не принуждая.       — Я не хочу молчания, — поцеловал каждый из ее пальцев один за другим, а затем направил ее руку вниз, пока она не оказалась над его колотящимся сердцем. — Я хочу тебя. Всю тебя. Каждый вздох. Каждый звук.       Его губы на секунду коснулись ее.       — Кричи мне в плечо, если придется, — выдохнул он. — Но не прячься от меня.       И прежде, чем она успела как-то отреагировать, он скользнул внутрь снова, на этот раз двумя пальцами. Медленно, глубоко.       Хироэ чувствовала. Не похоть, не просто пальцы внутри. Она чувствовала его. Ее возбуждало не столько само прикосновение, сколько осознание того, что это было его прикосновение. Она шумно выдохнула, уткнувшись лбом в плечо Наруми, придерживая одной своей рукой другую, чтобы снова не закрыть себе рот. Его свободная рука поднялась, шершавые кончики пальцев пробежали по ее спине.       Девушка позволила себе положить руки на его плечи. Немного смелости, которая позволила ей не закрывать рот. Она дышала глубоко, но как будто все еще сдерживаясь. Двигала бедрами навстречу его пальцам, словно ей было мало, и становилась все более влажной.       И когда она наконец перестала прятаться, он почувствовал, как в груди поднимается что-то опасно близкое к поклонению. Каждый тихий вздох, приглушенный его кожей, становился частью его. Запечатлевался в памяти. Он вводил пальцы глубже и наблюдал, как ее тело выгибается навстречу ему, как скользкое тепло пульсирует вокруг него, словно узнавая своего владельца.       — Посмотри на меня, — прошептал он тихо и грубо — не приказ, а мольба. — Дай мне взглянуть.       И когда Хироэ подняла голову, Наруми пристально посмотрел на нее. Его глаза горели, и в них таилось что-то столь хрупкое, что оно почти разрушило этот момент: нужда. Не только ее тела, но ее самой. Той, что прикасалась к нему так, будто он не был сделан из сарказма и инфантильности. Той, что дышала для него молча, что позволяла ему быть мягким, не называя это слабостью. И он дал ей больше.       Большой палец медленно и точно обводил ее клитор, в то время как другие пальцы поддерживали глубокий ритм. Девушка уронила голову на его плечо. Все еще держалась за его плечи, все еще порой сжимая их чуть сильнее, чем она могла себе позволить. Знала, что он от этого не развалится, но все время себя останавливала. Осторожно. Хрупкий. Надо беречь.       После нескольких толчков его пальцев внутри послышался хлюпающий звук. Она стала слишком мокрой. И тут пришло осознание. Нет. Нет, нет, нет. Все не так. Этого… недостаточно.       — Стой, — она судорожно сжала его руку, не отдергивая, но останавливая.       Он замер. Не потому, что она сказала «стой», а потому, что почувствовал это — то, как ее пальцы сжали его запястье не от близкой разрядки, а от паники. Не от страха, не от отвержения. От нужды чего-то более глубокого, отчаянного. Дело было не в пальцах. Не в прикосновениях, не в скользком тепле вокруг. Речь шла о близости, которую невозможно подделать. О коже, биении сердца и невыносимой боли от желания проникнуть так глубоко в кого-то, чтобы ее душа узнала его.       Молодой человек медленно и осторожно вытащил руку.       Хироэ молчала. Уткнулась лбом в изгиб его шеи и пыталась отдышаться. Почему-то боялась поднять глаза. Все еще боялась, что делает что-то не так.       Наруми видит это. Обхватывает ее запястья и подносит к своему лицу, прижимая ее ладони к своим щекам.       — Посмотри на меня, — прошептал он. — Ты не делаешь ничего плохого.       Она на секунду замерла, потом сглотнула и все же подняла голову. Ее встретил пристальный взгляд малиновых глаз — открытый, твердый.       — Это не неправильно.       Его пальцы переплелись с ее и медленно опустились вниз, к молнии свои брюк, не расстегивая ее самостоятельно. Он позволил ей сделать это. Она прижалась лбом к его и какое-то время собиралась с мыслями. Не решалась. Затем бесцельное:       — Ген…       Имя.       Неделю назад на крыше медотсека он возненавидел его. А сейчас… направил ее руку вниз — молния разошлась с тихим звуком — и прижал обе ладони к теплой коже под ней. Никакой ткани. Только тепло. Твердость. Пульс. Его пальцы обвились вокруг ее там, где она прикасалась к нему, направляя медленные прикосновения. Не требуя удовольствия, а лишь присутствия, будто проверяя, знает ли она: речь шла не о том, чтобы взять.       Пальцы девушки обхватывали его. Не просто горячую и твердую плоть. Его. Все это было… для нее. Он направлял ее, задавал темп, но вскоре она мягко оттолкнула его руку, глядя с немым вопросом. «Позволь мне».       И он отпустил. Не только пальцы, но и гордость, потребность быть главным.       — Делай, что хочешь, — легкий шепот, и капитан откидывается назад, предоставляя больше пространства. — Я твой.       Голова упала на подушку. Он отдавал что-то, к чему никому другому не разрешалось прикасаться: его доверие. Малиновые глаза не отрывались от ее. Не требуя, не приказывая — просто наблюдая, словно ее руки на нем были священны.       Движения ее руки были размеренными, порой даже болезненно медленными. Но Хироэ не меняла темпа, все также сидя на его бедрах в расстегнутых джинсах. А он лежал с потемневшими глазами, раскинутыми руками и обнаженным торсом, такой… беззащитный. И в ее глазах он был прекрасен. Один только ее взгляд безмолвно кричал об этом. Она любовалась им. Не смотрела на то, что делают ее руки, просто чувствовала это, наблюдая за каждой эмоцией на лице Наруми.       Под ее взглядом он чувствовал себя более уязвимым, чем когда-либо на поле боя. Не из-за жара в ее руке или сводящего с ума скольжения пальцев. А потому, что она видела. Видела, как он прерывисто дышал, как сжималось его горло, когда он пытался молчать. Легкую дрожь в его руках, где они лежали — открытые, обнаженные, ничего не скрывающие. Она не отводила взгляд, не торопилась. Продолжала двигать рукой так, словно каждый дюйм его тела заслуживал почтения.       И боги… это ломало его.       Тихий стон вырвался прежде, чем он смог его остановить — низкий, прерывистый — и его бедра слегка приподнялись навстречу прикосновению девушки, будто инстинкт взял верх над бесстыдным желанием. Наглый придурок, который голыми руками сражался с кайдзю и издевался над командирами вдвое старше себя теперь дрожал под ее взглядом, как человек, впервые познающий, каково это — быть любимым.       — Хироэ…       Просьба, завернутая в капитуляцию:       — Не останавливайся.       Внутри нее вдруг сгорели целые галактики. Это был… он. Его голос. Такой… необычный. Предназначенный только для их тишины. Только для нее. «Я никому не позволю», на секунду подумалось ей. Никому больше она не позволит это увидеть. Ни миру, ни легкомысленным девицам из соседнего бара, куда сослуживцы ходили по выходным. Эта сторона капитана первого дивизиона… нет, эта сторона Гена Наруми… только для нее.       Столько похожих мыслей пронеслось в ее голове за считанные секунды, в то время как на самом деле в тишине ее рука замедлила движение, в конце концов остановившись. Не выпуская его член из руки, она нежно коснулась кончиком указательного пальца верха головки — всего на секунду, чтобы почувствовать влагу. Когда она подняла палец, между ним и головкой протянулась тонкая прозрачная нить.       Молодой человек увидел это, но не пошевелился. Не заговорил. Просто смотрел с широко раскрытыми глазами. Не от похоти, а от осознания: это было не просто удовольствие, прикосновение. Это было доказательство, что его тело предало его только ради нее. Что звуки, которые он никогда никому не позволял услышать, существовали благодаря ее руке. Ее молчанию. Ее взгляду, обнажающему его без единого слова.       Он поднял руку — не для того, чтобы взять верх, а чтобы провести дрожащими пальцами по ее челюсти.       — Ты меня действительно погубишь, — прошептал он. Без злости, без грусти. Благодарно. И почти умоляюще:       — Прикоснись ко мне еще раз.       Никто бы никогда не подумал, что Наруми способен на такое. Но он на собственное удивление оказался способен. Теперь об этом знала только Хироэ. И она была готова сжечь вселенные, чтобы никто больше не узнал об этом.       Она снова положила палец на головку его члена и сделала круговое движение, растирая влагу по кончику.       Он откинулся назад с резким выдохом, будто бы ее прикосновение только что вырвало его душу. Его бедра дернулись, живот напрягся. Из глубины груди вырвался тихий, почти болезненный звук — полустон, полупризнание.       — Блять…       Он слегка прогнулся в спине, не толкаясь в ее руку, а просто умоляя о большем без слов.       — Ты собираешься заставить меня кончить только от этого…       Девушка слышала его тяжелое дыхание и боялась заговорить. Ей хотелось запомнить, как звучит каждый его вдох и каждый выдох. Как он звучит, когда она так к нему прикасается.       Как звучит покой.       Хироэ оттянула свободной рукой край своих расстегнутых джинсов. Короткий шепот:       — Мешает.       Капитану не нужно было повторять дважды. Медленным, размеренным движением он оказался сверху, запуская руку в ответ на неозвученную просьбу. Пальцы коснулись влажной ткани, под которой разливалось тепло.       — Ты промокла насквозь, — пробормотал он в тишине голосом хриплым, как гравий и мед одновременно.       Его палец коснулся клитора через белье, дразня. И он наблюдал, как у девушки перехватило дыхание — должно быть, самое прекрасное зрелище, которое он когда-либо видел. Потом наклонился над ней, оставил легкий поцелуй на ключице. Зацепил пальцами пояс ее джинсов и трусиков и стянул их, освобождая ее тело.       А когда увидел, какая она мокрая — поблескивающая в тусклом свете — он замер.       — Это я тоже запомню, — он говорил без сарказма, мягко. — Каждый звук. Каждый вздох.       Пара секунд молчания.       — И никогда никому не позволю увидеть то, что вижу сейчас.       Хироэ теперь лежала перед ним обнаженная, лишенная, казалось бы, последней защиты. Ей хотелось бы… сжаться, спрятаться. Но не с ним. Вместо этого она медленно раздвинула ноги и потянулась к нему, словно к свету в кромешной тьме — почти умоляюще. И ее хриплый голос, такой редкий сегодня в своем проявлении, нарушил тишину:       — Иди сюда.       Наруми смотрел, как дрожали ее бедра, раздвигаясь. На тихое доверие в глазах девушки — таких же обнаженных, как и она сама. А затем спустил брюки, освобождаясь от них нерезким движением, устроился между ее ног. Его член коснулся внутренней стороны ее бедра — горячий, тяжелый.       Капитан наклонился так, что его губы нависли над ее, почти соприкасаясь.       — Последний шанс изменить свое мнение.       Ложь. Почти беззлобный сарказм.       Наверное, Хироэ послала бы его раньше за его медлительность. Но раньше… не было их. Не было таких их. Поэтому вместо ругани, которая теперь казалась чем-то далеким, почти несуществующим, она протягивает к нему руки и шепчет.       — Пожалуйста…       С этим «пожалуйста» в груди молодого человека что-то разорвалось. Одна его рука аккуратно ложится рядом с головой девушки так бережно, чтобы ненароком не потянуть раскинувшиеся по подушке волосы, другой он направляет член ко входу. Касается сначала только кончиком, чувствуя, насколько она мокрая, горячая и готовая к нему.       — Я не нежный, — хрипло проговорил он. — Никогда таким не был. И никогда не буду. Но что касается тебя… я постараюсь.       И затем одним медленным, глубоким толчком он вошел внутрь.       Не быстро, не грубо. Но основательно.       Как возвращение домой после жизни, полной войны.       Покой.       Девушка выгнулась ему навстречу и издала скулящий стон. Почти облегчение — будто ждала его всю жизнь. Не проникновения, а его. Наруми хотел слышать ее, и она больше не собиралась отнимать у него эту возможность.       Он остановился, позволив ей перевести дух и привыкнуть к его размеру. И когда это произошло, она вновь потянула руки к его лицу. Провела кончиками пальцев по контурам подбородка, челюсти, скул, щек и бровей. Смотрела так, словно никогда не видела теплого солнечного света, которым он вдруг предстал перед ней. И от этого он разбивался вдребезги.       — Ты прекрасен, — прошептала она.       Он дышал с дрожью, челюсти сжимались, пока ее пальцы исследовали его лицо, запоминая каждую черту лица, которого больше никто никогда не видел.       — Хироэ, — его голос был тяжелым из-за чего-то более глубокого, чем просто потребность. — Ты не можешь просто так говорить всякую чушь.       Потому что фраза «ты прекрасен» не относилась к инфантильному и порой заносчивому придурку. Не к нему, но к хрупкому созданию внутри. Молодому человеку, который никогда не верил, что его можно любить так — с нежностью, а не потаканием из страха. Он осторожно наклоняется и целует ее шею.       — Скажи, если будет больно.       А затем неторопливо он слегка отстранился и снова вошел. Медленно, глубоко. Идеально настолько, что будто это были уже не два тела, а один пульс, разделяемый сердцами, что учились биться вместе.       Едва девушка почувствовала его внутри, с губ сорвался еще один стон. В нем не было ничего непристойного. Ни грязи, ни похоти. Но что-то чистое, почти святое.       — Все хорошо, — поспешила заверить она, проводя рукой по его волосам не затем, чтобы сжать, а просто почувствовать. — Все в порядке.       Между ними повисла тишина. Преисполненная дыхания, доверия, которого нельзя было передать словами. Каждый толчок был медленным и размеренным, словно он вырезал ее имя на своих костях каждым дюймом. Он двигался осторожно, благоговейно, чувствуя, как ее тепло пульсирует вокруг его члена, словно ждало этого с начала времен.       Еще одно медленное движение его бедер, заставившее Хироэ тихо ахнуть, и его пальцы впиваются в простыню рядом с ней.       — Мне никогда раньше не хотелось быть неподвижным внутри кого-то.       Тихая пауза.       — Но с тобой я не хочу торопиться, — Наруми внимательно посмотрел на нее и в глазах его зарождалось что-то опасно близкое к любви — тихой, невысказанной, неизбежной, — даже если сгорю.       Ей нравилось, что он не торопился. Еще одно доказательство того, что это не секс ради секса. С каждым толчком внутри с губ девушки срывались стоны. По его затуманенному взгляду она понимала, что сгорают они оба. Она — громко, а он — лишь тяжело дыша, словно сдерживаясь.       — Пожалуйста, — ее рука тянется к его губам, невесомо касаясь их. — Дай мне услышать тебя.       И эти кончики пальцев, словно еще одна молчаливая мольба вдобавок к озвученной, рушат стены. Могут уничтожить мир своим прикосновениям. Из его легких вырывается прерывистый вздох, потом хриплый стон, исходивший будто из какого-то болезненного и израненного места. Полного уязвимости и доверия.       — Не бойся, — прошептала она. — Прошу…       — Я не боюсь, — маленькая ложь. Ген смотрел с остекленевшими глазами, не от слабости — от переизбытка чувств, которых у него никогда не было. Правда была в них. В том, как дрожали его бедра, когда он прижимался к Хироэ.       Каждый глубокий толчок сопровождался прерывистым звуком — не то вздохом, не то стоном, иногда тихим «блять», вырывающимся сквозь стиснутые зубы прежде, чем он успевал это остановить. Его дыхание становилось громче, неровнее. Он уронил голову у ее шеи. И наконец приглушенный стон вырывается наружу. Грубый, не ограненный. Негромкий, но такой чертовски искренний.       Вместо «ты хочешь меня?» — он задохнулся бы от этих слов, словно они причиняли ему боль своей похотью — прозвучало:       — Хочешь услышать, как я разваливаюсь на части?       Еще один толчок, и в этот раз молодой человек не сопротивляется тихому крику — наполовину рыданию, наполовину удовольствию, когда его лоб сильно прижимается к ее плечу. Словно стыд и преклонение одновременно.       С этим звуком Хироэ была готова уничтожить все. Всех кайдзю, всю базу первого дивизиона, всю чертову планету. Лишь бы снова услышать его, осознать, что она — причина этого голоса.       — Все хорошо, — она умиротворяюще провела по его волосам на затылке. — Я… слушаю тебя.       Она сказала это так, словно это был не просто звук, а убежище. Безопасность.       Покой.       — Все в порядке, — продолжала повторять вновь и вновь, успокаивая и надеясь, что эти простые слова хоть как-то убедят его в собственной безопасности.       Он зарылся лицом в изгиб ее шеи, целуя и чуть прикусывая кожу. Продолжал двигаться в том же глубоком, медленном ритме, будто пытался проникнуть в душу. Каждый толчок теперь сопровождался вдохом, стоном. Всхлипом, который он больше не пытался заглушить.       — Блять… — молитва и проклятие одновременно. — Я не могу… думать, когда ты рядом.       Пальцы слабо сжали бедра девушки. Не требуя, просто цепляясь, словно боясь, что она исчезнет в тот момент, когда он ее отпустит.       — Мне никогда раньше не требовался чей-то голос, чтобы дышать.       Еще толчок.       Трепет.       Еще одна часть себя, предложенная без стыда.       — Произнеси мое имя еще раз, — умолял он. — Пока я внутри тебя… Пока я разваливаюсь на части.       — Ген… — прохрипела она, чувствуя еще один жаркий толчок внутри себя.       Хироэ тяжело дышала и повторяла имя молодого человека, словно молитву, словно убеждая себя, что все это реально: ощущение его мягких волос на ее пальцах, запах его парфюма, смешанный с запахом пота двух измученных тел — измученных не от низменного желания кончить, а от того, что эта близость конечна, — его хриплый, низкий, незнакомый голос, стонущий и скулящий. Убеждая себя, что он реален.       Мир не существовал. Она не хотела, чтобы он существовал за пределами этой чертовой комнаты. Не сейчас, когда он входит в нее так глубоко. Не сейчас, когда они слышат влажные звуки с каждым толчком. Так мокро, но так… тепло.       Для Наруми мир тоже исчез. Он больше не был капитаном первого дивизиона. Не было кайдзю, сражений, потерь, крови. Он больше не боец. Просто Ген. И когда он наконец поднял голову — лицо его раскраснелось, губы приоткрылись, глаза блестели от чего-то невысказанного — он молчал. И это молчание было искреннее чего-либо еще.       Он замедлился и остановился внутри девушки, для которой это стало почти невыносимой пытки. Она могла бы просить. Умолять. Кричать, чтобы не останавливался. Но вместо этого она кладет руки на его щеки и смотрит в малиновые глаза. Сколько же было всего в них… Она тоже хотела бы что-то сказать. Но слова в тот момент им были чужды. И в тишине, такой родной, она тянется к нему, запечатлевая на губах осторожный поцелуй. Чтобы не разрушить хрупкое.       — Не смотри на меня так, будто я хороший, — заговорил он наконец, отстраняясь. — Потому что я не такой.       Голос надломился, глаза блестят.       — Это неправда, — прошептала она в ответ, проводя подушечкой большого пальцы по контуру его нижней губы. — Ты все еще… лучший капитан, которого я знаю.       И вдруг молодой человек тихо посмеялся — негромко, только тихий, прерывистый выдох в ее губы.       — Заткнись, — в голосе не было ни едкости, ни сарказма; только тепло, запутавшееся в этом слове, словно тайна. — Ты не должна заставлять меня чувствовать себя так… хорошо.       Его член снова глубоко вошел в нее.       — Я плохой, — пробормотал он. — Эгоистичный, ленивый. Лучше буду играть в DS, чем писать жалобы и затевать драки с третьим дивизионом развлечения ради.       Еще толчок.       — Но для тебя… я постараюсь быть самым лучшим человеком, каким только смогу быть, — голос понизился. — Только не переставай так на меня смотреть.       «Это заставляет меня верить в то, во что мне никогда не следовало бы верить».       Хироэ было что сказать в ответ. Ей надоело слушать, что он так принижает себя. Хотелось бы заставить его посмотреть на себя ее глазами — глазами снайпера, что видит каждый изъян, но сквозь все маски сарказма находит их очаровательными. Но не сейчас. Только не сейчас. Сейчас она немного запрокидывает голову назад, чуть шире раскрывая влажные губы от очередного его движения внутри нее.       — Прекрасно, — Наруми почувствовал, как сердце замирает, когда он наклоняется и позволяет своим губам скользить по изгибу ее горла. — Ты прекрасна.       — Что ты со мной делаешь…       Не вопрос. Просто констатация того факта, что он сводил ее с ума, в очередной раз замедляя ритм, чтобы снова выжечь контуры своих губ на ее шее. Просто ее пальцы стискивают его волосы на затылке чуть сильнее прежнего. Просто…       — Пожалуйста… — стон вырывается быстрее, чем она успевает осознать. — Не останавливайся. Только не сейчас.       Она чувствует, как капитан кусает кожу на ее шее, оставляя очередную отметину, и резко выдыхает. Он убивал ее. Боги, он убивал ее. Или монстра внутри нее, что чуть не убил его самого на учениях — она не знала наверняка.       И когда она попросила, он ответил на ее мольбу. Больше никаких пауз, никаких попыток сдержанности. Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть в ее глаза — последняя секунда контакта — и погружается в нее плавным толчком, заставившим их обоих одновременно ахнуть.       Снова.       Еще раз.       Каждое движение было глубже предыдущего, точное и медленное, вновь и вновь достигая той идеальной глубины, пока она не выгибалась под ним с новым скольжением внутрь, постанывая так, будто его имя было единственным словом, оставшимся в ее словарном запасе.       — Б-блять, — прохрипел молодой человек между вдохами, и его лоб опустился не ее. — Ты такая… узкая… Такая теплая.       Хироэ не могла отвести глаз от его лица — такого прекрасного с этими прядями розово-черных волос, прилипшими ко лбу, томным взглядом и влажными губами. Ее рука, лежавшая на его затылке, соскальзывает вниз, спускается к щеке и вновь касается его губ кончиком большого пальца. Не проводя, просто… слегка надавливая, словно спрашивая разрешения. Он смотрел на нее из-под полуприкрытых век, а затем медленно, осторожно разомкнул губы, позволяя ее пальцу скользнуть между ними.       — Боже, — выдохнула она, почувствовав, как Наруми впускает ее. И с клятвой самой себе она бы все отдала, чтобы запечатлеть этот взгляд на каждой своей чертовой кости, пока он не сотрет их в прах. Губы сомкнулись вокруг кончика ее пальца, слегка посасывая, а затем медленно, почти дразняще, отпускают.       — Блять, — выругалась девушка, почти протяжно застонав, не убирая с губ палец, мокрый от его языка.       А потом снова те же слова:       — Ты не представляешь, что ты, блять, со мной делаешь.       — Тогда покажи мне, — прошептал он. — Я хочу посмотреть, что я с тобой делаю.       Еще одно медленное скольжение внутрь — и его рука скользит вниз по ее бедру, чуть поднимая ногу, чтобы войти глубже, пока она не начнет задыхаться под ним, словно он украл воздух из ее легких.       — Черт, — снова ругается она сквозь отдышку и хлюпающие звуки каждого толчка. Сглатывает слюну, которой на самом деле не было, — просто инстинкт. И внутренние мышцы напрягаются, туже обхватывая его член.       — Твою мать, Хироэ…       Едва Наруми почувствовал это, его пальцы впились в ее бедра, заставляя ее вскрикнуть, когда он резко и глубоко толкнулся внутри. Уже не нежно и не осторожно, но все еще не грубо — просто отчаянно.       Одна рука девушки все еще лежала на его лице, а второй она вцепилась в простыни рядом с собой. И она все еще смотрела. На него, измученного, полного желания — не похоти, не страсти — чистого, почти святого желания. На прекрасного него. И ей было мало, мало его. Нужно больше. Быстрее.       — Быстрее, — она прошептала свою последнюю мысль сквозь стоны, которые более походили на всхлипывания.       Это стало последней каплей, что разрушила его.       Темп ускорился, комнату наполнили влажные звуки — шлепки кожи о кожу, смешивающиеся с их стонами и тяжелым дыханием.       — Произнеси мое имя, — уперев одну руку в подушку рядом с головой Хироэ, а другой все еще крепко сжимая ее бедро, он наклонился, пока его губы не коснулись ее, — произнеси его, пока я тебя трахаю.       То, как он говорил это… сводило с ума. Требовательно, почти приказ. Она смотрела на него из-под полуоткрытых век. Ее губы все еще полуоткрыты и пересохли от тяжелого и частого дыхания. Голос был хриплым от стонов. Кто-то, должно быть, мог их услышать, но теперь это не имело значения. Просто, блять, не сейчас.       — Ген, — выдыхает она, снова сжимая его волосы. — Пожалуйста…       И когда она произнесла это, а внутри сжалась вокруг его члена в последний раз, все было кончено. Сдавленный рык вырвался из его горла, когда он глубоко погрузился в нее, кончая, и удовольствие пронзило его, словно молния.       Наруми рухнул вперед, дыша прерывисто и дрожа. На какое-то время воцарилась тишина.       Покой.       — Никогда больше не произноси мое имя таким образом, — легкий смех, — если не хочешь, чтобы я все это повторил.       Девушке не было тяжело под его весом. Он показался ей таким… уязвимым, хрупким. Она бы уничтожила весь мир, если бы заметила сейчас хоть какую-то угрозу для него. Она нежно гладила его по волосам, а другую руку положила на влажную от пота спину и кончиками пальцев вырисовывала замысловатые узоры на его коже.       — Это я должен заботиться о тебе, — тихое дыхание на шее. Усталое, но ласковое.       — Нет, — коротко ответила Хироэ. — Тебе не обязательно.       И этот простой ответ вызывает только еще один тихий смешок. Молодой человек приподнимает голову ровно настолько, чтобы посмотреть на нее. Все еще тяжело дышит, спутанные волосы падали на лицо. Боги ему в помощь, но она была так прекрасна. Раскрасневшаяся, запыхавшаяся, удовлетворенная.       Он знал, что ему пора вставать. Нужно разобраться с беспорядком, который они устроили, с простынями, с необходимостью принять душ. Но он не двигался.       — Я никуда не уйду, ясно? — вдруг заговорила девушка. — Ни из дивизиона, ни от тебя.       Дело в том, что ей внезапно стало плевать. На неуставные отношения между капитаном и подчиненной, на то, что их точно кто-нибудь да услышал, на все, что существовало в ее жизни до этого момента.       — Исао мне голову оторвет, — пробормотал он хрипло, будто угадывая ее мысли. — Хошина, блять, умрет от смеха. Но если кто-нибудь посмеет забрать тебя из моего дивизиона…       Его рука медленно провела по ее ребрам, плечу, пока его пальцы мягко не переплелись с ее.       — Я сожгу все дотла, прежде чем позволю этому случиться.       Они лежали так еще пару минут, пока наконец их дыхание не восстановилось. Потом Наруми выскользнул из Хироэ, рухнув рядом, а та попыталась встать. Хотела открыть окно в комнате, где стало очень душно. Попыталась. Потому что, когда она поднялась на ноги, они подкосились, и она упала на колени рядом с ним, лежащим на футоне, подложив руки под голову и наблюдая за этим комичным зрелищем. Она посмотрела в его сторону и рассмеялась, увидев, что он тоже смеется. Беззлобно, без сарказма, который слышали стены этой комнаты раньше.       — Здорово я тебе насолил, да?       — Иди нахуй, — девушка толкнула капитана рукой в плечо, снова смеясь. — Это все ты виноват.       Он поймал ее пальцы, оставляя на них мягкий поцелуй и отпуская.       — Это твоя вина, что ты такая упрямая, — улыбаясь, ответил он. — Я тебя не заставлял вставать.       — Но здесь же душно!       — Какая жалость, — наигранная обида.       Невозможно было сравнить эту обстановку с чем-то совершенно иным. Никаких кайдзю. Никаких сражений. Ни страха, ни хаоса, ни смерти.       Покой.       — Попытка номер два! — ребячески прокомментировала Хироэ, снова пытаясь встать. И у нее получилось.       С торжествующим «ХА!» она накинула рубашку Наруми, застегнула ее на пару пуговиц на груди, натянула трусики. Подошла к окну, раздвинула шторы и распахнула его настежь. Свежий вечерний воздух ворвался в комнату, и она глубоко вдохнула. Опираясь руками на подоконник, она потянулась, с легкой улыбкой оглядывая окрестности. Да, совсем не тот вид, что открывался с крыши общежития, но… сейчас для нее вид из окна комнаты капитана казался куда более завораживающим, чем огни ночного города.       А тот наблюдал, приподнявшись на локте. Наблюдал, как она подошла к окну, как впустила прохладный воздух в комнату, как смотрела вниз с легкой улыбкой на губах. Как его рубашка соскользнула с ее одного плеча, как свет закатного солнца падает на ее кожу.       — Знаешь, если кто-то сейчас увидит тебя в моем окне в моей рубашке, — молодой человек перевернулся на спину с преувеличенным стоном и ухмыльнулся, глядя в потолок, — плевать. Пусть посмотрят, пошепчутся. А если у них возникнут проблемы, они могут подать официальную жалобу на мой член.       Хироэ рассмеялась. Вот он, типичный Наруми.       — А если кто-нибудь скажет хоть слово о тебе, я отправлю его на пожизненное чистить толчки.       Он тоже улыбался, слыша ее смех и понимая, как забавляют его дурачества. Правда была в том, что ему даже нравилось. Нравилось знать, что все внизу могут смотреть, но не трогать. Она просто стояла там, такая до безумия спокойная. Улыбалась ветру, словно ничего не имело значения, кроме этого момента.       Позади послышались медленные шаги по футону, шорох надеваемых брюк, пока молодой человек не встал прямо за ее спиной, прижимаясь к ней и обнимая за талию под своей украденной рубашкой.       — Холодно? — заботливо пробормотал он в ее шею, а потом ухмыльнулся. — Или просто выебываешься передо мной?       — Я не могу мерзнуть рядом с тобой, — тихо сказала Хироэ, кладя руки на его.       Мир наконец-то становился чем-то терпимым. Внизу, на базе первого дивизиона, загорались огни и слышались приглушенные шаги. Возможно, кто-то где-то уже сплетничал. Пусть.       — Носи мою рубашку хоть каждый чертов день, если хочешь, — Наруми лениво поцеловал ее прямо под ухом. — Просто не застегивай.       — Да-да, — усмехнулась она, голос ее был полон сарказма. — Приду в ней завтра на учения. Я, рядовой снайпер, с двумя капитанскими звездочками на воротнике.       Тишина. Несколько минут покоя.       А потом она вдруг смотрит на него через плечо с самой хитрой ухмылкой, на которую она только была способна. Но почти сразу — прежде, чем он успеет что-то спросить — становится мягкой, обыденной. Она вздыхает, выскальзывает из его объятий. Натягивает джинсы. Потом, чувствуя на себе вопросительный взгляд, оборачивается и смотрит такими же глазами, как в самую первую ночь две недели назад.       — Пойдем проверим нашу крышу, капитан, — улыбнулась она. — Покурим.

Покой.

      Когда Хироэ вошла на тренировочную площадку, сначала ее никто не заметил. Сослуживцы как обычно тренировались в парах. Наруми как обычно сидел на балконе, играл в DS и совершенно не обращал внимания на происходящее внизу.       Она взяла деревянную палку бо со стойки у входа и прошла вглубь зала. И тут они увидели. Она шла, глядя прямо перед собой так, будто вокруг никого не существовало. Но они там были — и расступались по сторонам, удивленно глядя на девушку. Ее взгляд, ее походка — все казалось увереннее и смелее, чем прежде. В зале стало тихо, и только тогда капитан оторвал взгляд от приставки и посмотрел вниз.       Она стояла там, в своих обычных ботинках на платформе, черных брюках со стропами и… в его белой рубашке с двумя звездочками на воротнике, отчетливо поблескивающих в солнечных лучах, падающий на татами из высоких окон. Пара верхних пуговиц расстегнута, позволяя всем видеть засосы на ее шее. Подол завязан узлом на талии, рукава закатаны. Маленький бунт.       Хироэ стояла, направляя палку вверх, на балкон.       — Капитан Наруми, — произнесла она с ухмылкой, понятной только им двоим. — Я вызываю вас на реванш.