Связанные тьмой

Карета, запряжённая фестралами, мягко покачивалась на ухабах. Колёса размеренно постукивали по замёрзшей дороге — ритмично, монотонно, убаюкивающе. Гермиона сидела ровно, прижимая к коленям аккуратно сложенное письмо родителей. Бумага уже поистрепалась на сгибах — она перечитывала его десятки раз, водя пальцем по строчкам, будто пыталась выучить наизусть каждую букву. Снаружи быстро сгущались сумерки. Деревья бежали мимо, голые, чёрные, их ветви тянулись к небу, как скрюченные пальцы. Закат догорал багровыми полосами на горизонте, и в этом тёмно-красном свете было что-то зловещее, похоронное. Кое-где вдалеке загорались огоньки домов — жёлтые, тёплые, обещающие. Они рассыпались по темнеющим полям, как маленькие звёзды, упавшие на землю. Каждый огонёк был чьим-то домом. Чьим-то теплом. Чьей-то надеждой. В груди у неё жила странная смесь чувств. Она хотела злиться — за прошлые письма, за холодные слова, за то, что её снова используют как красивую картинку. Но злость не приходила. Вместо неё сердце, упрямое и наивное, цеплялось за крошечный просвет надежды. «А вдруг?.. Вдруг в этот раз всё будет иначе?» Она представила: яркие огни, смех, разговоры. Родители рядом. Мать, которая улыбается не натянуто, не для гостей, а по-настоящему — тепло, мягко, с той любовью, которую Гермиона помнила из далёкого детства. Отец, который положит руку ей на плечо и скажет: «Мы скучали, дочка». Просто так. Без условий. Без «но». Слёзы подступили к глазам, но впервые это были слёзы не боли, а ожидания. Она даже позволила себе улыбнуться, когда представила, как они все сидят за праздничным столом, как он — светлый, тёплый — совсем не похож на серые, пустые вечера в Хогвартсе. Как пахнет корицей и апельсинами, как звенит посуда, как мать смеётся над шуткой отца. Она погладила пальцами конверт. Внутри всё ещё оставались слова «прости», «любим», «приезжай». И сейчас они звучали иначе — не как приказ, а как приглашение. Как надежда. Карета подпрыгнула на ухабе, и Гермиона едва не уронила письмо. Она поймала его и крепче прижала к себе, словно боялась потерять эту надежду. Впервые за долгое время в голове мелькнула мысль: «А вдруг всё ещё можно исправить? Без жертв, без ритуалов, без Деймонса? Просто… жить. С ними». И эта мысль согрела сильнее любого одеяла.

***

Гермиона остановилась у широких чугунных ворот. За ними возвышался дом Грейнджеров: белоснежный фасад, аккуратные окна, в которых уже горел тёплый жёлтый свет. Снег лежал на крыше ровным слоем, как пуховое одеяло, а с карниза свисали сосульки, поблёскивающие в свете уличных фонарей. Дорожку посыпали песком — он хрустел под ногами, когда она сделала первый шаг. Она сжимала в руках чемодан — лёгкий, почти пустой. Все вещи, которые когда-то имели для неё значение, — детские игрушки, книги с автографами, старые фотографии — или потеряли его, или превратились в пепел в ритуалах, или остались в Хогвартсе. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово вырваться из груди и улететь в темноту. Она подошла к двери, подняла руку и постучала. Через несколько секунд дверь открылась. На пороге стояла мать — высокая, статная, в длинном тёмно-зелёном платье с кружевным воротником. Волосы уложены в идеальную причёску — ни одного выбившегося локона, ни одной неровности. На шее — жемчужное ожерелье, которое она надевала только по особым случаям. Жемчуг блестел в свете лампы, переливаясь перламутром. Гермиона почувствовала резкий, сладковатый запах её духов — ландыши и ваниль. Когда-то этот запах успокаивал её, ассоциировался с домом. Теперь он вызывал тошноту. — Гермиона, дорогая, ты приехала, — сказала мать, и её голос был мягким, но глаза… глаза оставались холодными. Они скользнули по дочери — от макушки до пят — быстрым, оценивающим взглядом, который, казалось, ставил оценку. — Мама… — начала Гермиона, делая шаг вперёд, надеясь на объятие. Но мать уже отвернулась и позвала вглубь дома: — Ричард! Она здесь! Из гостиной вышел отец — высокий, седовласый, в безупречно отглаженной белой рубашке, сшитой на заказ. Он держал в руке бокал с красным вином, и в его походке была та же уверенная неторопливость, которую Гермиона помнила с детства. Он остановился в нескольких шагах, оглядел её — и его лицо осталось непроницаемым, как маска. — Хорошо, что ты добралась, — сказал он без улыбки. — Сегодня важный вечер. Ужин с семейством Уилсонов. Их сын Томас заканчивает юридический, очень перспективный молодой человек. Мы думали, вам будет о чём поговорить. Гермиона замерла. — Вы хотите меня с кем-то познакомить? — спросила она тихо. — Хотим, чтобы ты познакомилась с хорошими людьми, — поправила мать, поправляя салфетки на столе. — Уилсоны — наши старые друзья. Их сын очень воспитанный, из приличной семьи. Такие знакомства не помешают. Гермиона смотрела на них и чувствовала, как внутри всё обрывается. Они не заметили. Совсем. Не видели её синяков под глазами, не замечали, как она похудела — вон, даже платье, которое мать выбрала, будет висеть мешком. Не видели, как дрожат её пальцы, сжимающие ручку чемодана. Ни одного вопроса: «Как ты себя чувствуешь?», «Что с тобой происходит?», «Ты в порядке?». Только «ты должна познакомиться», «хорошая семья», «такие знакомства не помешают». — У тебя есть час, — сказал отец, взглянув на часы. — Платье висит в шкафу. Розовое. Очень тебе идёт. Гермиона медленно кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Я подготовлюсь. Она поднялась по лестнице, вошла в свою комнату. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и сползла на пол, уткнувшись лицом в колени. — Они хотят, чтобы я понравилась какому-то мальчику, — прошептала она в пустоту. — Чтобы я была удобной. Красивой. Правильной. Она засмеялась — тихо, горько, прижимая ладонь ко рту, чтобы никто не услышал. — А я умираю. Никто не ответил.

***

Часом позже она спустилась в гостиную в розовом платье. Оно висело на ней мешком, подчёркивая, как сильно она похудела. Мать окинула её взглядом, поджала губы, но промолчала. Только поправила ей волосы — дёрнула резко, больно, приглаживая непослушные пряди. — Так лучше, — сказала она. — Постарайся улыбаться. Томас должен видеть, что ты доброжелательная и воспитанная девушка. Гости прибыли ровно в семь. Мистер Уилсон — полный мужчина с красным лицом, в дорогом костюме, который трещал по швам. Миссис Уилсон — высокая, худая, с птичьим лицом и огромной брошью на вороте, изображающей павлина. И их сын — Томас. Он был хорош собой — Гермиона могла признать это даже сквозь пелену безразличия. Высокий, светловолосый, с правильными чертами лица и самоуверенной улыбкой. Одет дорого, но безвкусно — слишком яркий галстук, слишком блестящие запонки. Он смотрел на мир с лёгким превосходством человека, которому никогда ни в чём не отказывали. — А это наша Гермиона, — представила мать, беря дочь под локоть и выдвигая вперёд. — Учится в престижной школе-интернате за границей. Очень много занимается, лучшая в классе. Томас окинул её взглядом — сверху вниз, медленно, как товар на витрине. Его губы изогнулись в лёгкой усмешке. — Школа-интернат? — переспросил он. — И где же, если не секрет? — В Шотландии, — ответила Гермиона ровно. — Очень старая школа. Там строгие порядки. — Звучит скучно, — он усмехнулся. — Вы не представляете, насколько, — тихо сказала она. Мать сжала её локоть — предупреждающе. — Она у нас скромная, — вставила миссис Грейнджер с натянутой улыбкой. — Вся в отца. Зато умница. — Простите, — сказал мистер Уилсон, наклоняясь к Гермионе. — Но вы выглядите… как бы это помягче… болезненно. Вы в порядке, дорогая? Все взгляды обратились к ней. — Всё хорошо, — ответила Гермиона, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто переутомилась. Экзамены перед каникулами, знаете, как это бывает. — О, да, — понимающе кивнула миссис Уилсон. — У Томаса тоже была сессия. Он сдал всё на отлично. Только представьте, три курсовых работы за неделю! Гермиона улыбнулась. Фальшиво. Натянуто. — У неё всегда лучшие оценки, — сказал отец, не глядя на неё. — Мы очень гордимся. Она стояла в центре гостиной, в розовом платье, которое стало ей велико, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. «Они смотрят на меня и видят не меня. Они видят достижения. Оценки. Репутацию. Удобную, успешную дочь, которой можно похвастаться перед друзьями. А меня — нет». Она хотела закричать. Или заплакать. Или развернуться и уйти, хлопнув дверью. Вместо этого она улыбнулась. Ещё шире.

***

Гости разошлись после полуночи. Дверь закрылась за ними с глухим стуком, и в доме повисла тишина. Напряжённая, тяжёлая — такой бывает тишина перед грозой. — Что это было? — голос матери прозвучал холодно, как лёд. Гермиона стояла у окна, глядя на тёмную улицу. Снег перестал идти, и луна выглянула из-за туч, заливая комнату бледным, мёртвенным светом. — Что ты имеешь в виду? — спросила она, не оборачиваясь. — Твой вид! — мать повысила голос. — И твоё поведение! Ты даже не пыталась ему понравиться! — Я должна была ему понравиться? — Гермиона медленно повернулась. — Я должна была улыбаться и кокетничать с человеком, который смотрит на меня как на породистую кобылу на ярмарке? — Не преувеличивай, — отец сделал шаг вперёд. — Томас — хороший молодой человек. Из приличной семьи. Его отец — уважаемый адвокат. Такие знакомства не разбрасываются. — Я не вещь, которую можно обменять на полезные знакомства, — слова вырвались сами, громче, чем она планировала. — Я — ваш ребёнок! Или вы забыли? В комнате повисла тишина. Звенящая, как струна, которая вот-вот лопнет. — Как ты смеешь, — мать побелела. — Мы тебе только добра желаем. А ты… — А я умираю, — тихо сказала Гермиона. — И вы даже не замечаете. Она развернулась и вышла из гостиной. Не побежала, не захлопнула дверь — просто вышла. Спокойно, ровно, как будто шла на урок. — Гермиона! — крикнул отец. Она не обернулась.

***

Спальня была холодной. Гермиона сидела на кровати, сгорбившись, прижав колени к груди. Платье она сняла — оно лежало на полу, розовое, чужое, ненужное. Сама она была в старой пижаме, той самой, которую мать хотела выбросить ещё два года назад. Ткань была мягкой, почти невесомой — единственное тепло, которое осталось ей от этого дома. На тумбочке лежало письмо. То самое. С тёплыми словами и обещанием любви. Она взяла его в руки, прочитала в сотый раз. «Ты наша дочь. Мы любим тебя. Просто так». — Просто так? — прошептала она и разорвала письмо пополам. Бумага хрустнула, как сухая ветка. Она не знала, что Деймонс подменил эту фразу. Что настоящая была другой — холодной, требовательной, жестокой, как и всё, что они когда-либо говорили. Но знала: надежда умерла. И возвращаться сюда больше не будет. Она закрыла глаза. В темноте перед ней возникло лицо. Серые глаза, которые в полумраке казались серебряными. Взъерошенные светлые волосы. Голос, который сказал: «Не останавливайся. Но не будь одна». — Я здесь одна, Малфой, — прошептала она. — Всегда была одна. Но слова прозвучали неправдой. Потому что где-то там, в Хогвартсе, был кто-то, кто ждал её возвращения. Не родители. Не те, кто должен был любить по праву рождения. А те, кого она выбрала сама. Драко. Джинни. Гарри. Рон. — Не одна, — повторила она, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. И это не была магия. Это была надежда. Её собственная, настоящая, которую никто не подменял.

***

На следующее утро Гермиона уехала рано. Мать и отец ещё спали. Она оставила на кухонном столе короткую записку: «Уехала в школу. Срочные дела». Сумка была лёгкой — почти пустой. Только учебники, тетради и та самая книга, которую она украла у Деймонса. И письмо — разорванное, склеенное, как и её сердце. Карета ждала у ворот. Она села в неё, устроилась у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. Снег начал падать снова — мелкий, колкий, злой. За окном проплывали знакомые улицы, дома, деревья. Всё, что когда-то было её миром. Она не чувствовала ничего. Почти ничего. Потому что в груди, там, где раньше была пустота, теперь появилась трещина. Тонкая, как волос. И в ней застряли имена. — В Хогвартс, — сказала она кучеру. Карета тронулась. В Хогвартсе её ждали. Она не знала, что именно — хорошее или плохое. Но знала, что назад дороги нет. И, может быть, это было к лучшему.