Связанные тьмой

Хогвартс встретил её тишиной. Такой тишины Гермиона никогда не слышала. Обычно замок гудел, даже ночью — где-то скрипела дверь, шептались портреты, ветер завывал в башнях. Сейчас было пусто. Не просто тихо — пусто. Как будто само здание затаило дыхание, ожидая возвращения студентов. Гермиона шла по коридору, и её шаги отдавались эхом — гулко, одиноко, бесконечно. Сумка тяжело тянула плечо, в груди ныла та же пустота, что и в коридорах. Никто не вернулся. Она приехала слишком рано — или остальные слишком поздно. Гриффиндорская гостиная была тёмной, камин не горел, кресла застыли безмолвными стражами. Даже портреты спали, свернувшись в своих рамах. Гермиона поставила чемодан у двери в спальню, но не вошла. Вместо этого она развернулась и пошла в Выручай-комнату. Она не хотела быть одной. Но другой компании у неё не было.

***

Комната встретила её полумраком и холодом. Свечи не зажглись сами — она зажгла их дрожащими пальцами, и огоньки поплыли по стенам, отбрасывая длинные тени на каменный пол. Книга всё лежала на столе — там, где она оставила её перед отъездом. Чёрный переплёт, пожелтевшие страницы, символы, которые она уже почти выучила наизусть. Гермиона села на стул, положила руки на стол, уставилась в никуда. В голове крутились обрывки мыслей — о родителях, о Томасе с его самоуверенной улыбкой, о розовом платье, которое висело на ней как на вешалке. О матери, которая даже не спросила, ела ли она. Об отце, который смотрел сквозь неё. «Они меня не видят, — подумала она. — Они никогда не видели. Только картинку. Удобную. Успешную. Правильную». Она сжала кулаки. Внутри поднималась злость — глухая, тяжёлая, как камни на дне реки. Но не на них. На себя. «Потому что я позволила им, — прошептала она. — Позволила себя не замечать. Позволила себя использовать. Позволила себе поверить, что это письмо — настоящее». Она думала о том, как ждала этих слов — «мы любим тебя, просто так». Как они грели её, как она держалась за них, как цеплялась за надежду, будто утопающий за соломинку. А они оказались фальшивкой. Или нет? Может быть, настоящими? Может быть, она сама всё испортила? Своей бледностью, своей усталостью, своим молчанием? — Если бы я была лучше, — прошептала она, и голос сорвался. — Если бы я была красивее, умнее, удобнее, веселее… они бы меня заметили. Они бы захотели меня. Она закрыла глаза, и из-под век выкатились слёзы — горячие, солёные, единственное тепло, которое в ней осталось. — Но я не такая, — она ударила кулаком по столу, и книга подпрыгнула. — Я неудобная. Странная. Сломанная. Никому не нужная. Она плакала долго — до тех пор, пока слёзы не кончились, оставив в груди только пустоту. Такую же, как в коридорах замка.

***

Она открыла книгу. Не потому, что хотела продолжать. Потому что не знала, что ещё делать. Потому что сидеть в тишине и думать было невыносимо. Страницы шелестели под пальцами — жёлтые, хрупкие, с выцветшими чернилами. Она перечитала ритуал. Первый шаг — жертва шарфа. Второй шаг — жертва способности чувствовать. Третий шаг — жертва воспоминаний. Четвёртый — жертва воли. А в конце, после всех шагов — перерождение. Новая жизнь. Свобода от боли. — Свобода, — прошептала она, водя пальцем по строкам. — Или смерть. Она не знала. В книге не было гарантий. Только обещания. Такие же зыбкие, как надежда, которую дало письмо. «А что, если это не работает? — подумала она вдруг. — Что, если я отдам всё — память, волю, душу — а взамен получу только пустоту?» — Всё равно пустоту, — ответила она себе. Но сомнение уже поселилось внутри. Маленькое, колючее, как ёж, который свернулся в груди и не давал дышать. «Что, если Деймонс врёт? Что, если он использует меня? Что, если я не перерожусь, а просто… исчезну?» Она отодвинула книгу. Встала из-за стола. Прошлась по комнате — три шага туда, три обратно. В углу стояло зеркало. То самое, которое она использовала для второго ритуала. Большое, в тяжёлой серебряной оправе, с мутным стеклом, в котором отражались не лица, а тени. Она подошла к нему. — Покажи мне, — сказала она. — Покажи, что будет, если я исчезну. Зеркало дрогнуло. Серебряная гладь пошла рябью, как вода от брошенного камня. Тени сгустились — и начали собираться в картинку. Сначала она увидела Большой зал. Он был полон студентов — тех же лиц, тех же голосов. Гарри сидел между Роном и Джинни и смеялся над чем-то. Рон ел с такой скоростью, будто его кто-то пытался опередить. Джинни заправляла волосы за уши и спорила с близнецами. Все они были… счастливы. Гермиона вглядывалась в их лица. Гарри — его шрам был почти незаметен, когда он смеялся. Рон — его уши краснели, как всегда. Джинни — её веснушки плясали на щеках. Никто из них не грустил. Никто не оглядывался в поисках подруги, которой нет. Никто не произносил её имени. — Их жизнь не изменилась, — прошептала она. Картинка сменилась. Она увидела Малфоя. Он сидел в гостиной Слизерина, в кресле у камина, и читал книгу. Не из тех, что задавали на дом — какую-то старую, в кожаном переплёте. Пэнси что-то говорила ему, но он не слушал. Он смотрел на книгу, но не читал. В его глазах была пустота — почти такая же, как у неё. Но он не искал её. Не звал. Не вспоминал. — У него есть другие, — сказала Гермиона. — Есть Пэнси, Блейз, Тео. Я ничего не значила. Зеркало дрогнуло снова, и картинка растаяла. На этот раз она увидела класс Прорицания. Деймонс стоял у доски и что-то объяснял. Его голос был всё таким же вкрадчивым, а улыбка — всё такой же холодной. Рядом с ним стояла другая ученица — Пэнси. Она смотрела в зеркало, и её губы шевелились, повторяя заклинание. — Он нашёл другую, — Гермиона сжала кулаки. — Ему не нужна была я. Ему нужна была любая. Зеркало погасло, оставив её стоять перед мутным стеклом. В отражении была только она — бледная, худая, с потухшими глазами. Никто её не ждал. Никто по ней не скучал. Мир продолжал крутиться без неё. — Всё правильно, — прошептала она. — Я лишняя. Она отошла от зеркала, села на пол, обхватила колени руками. Внутри не было ни боли, ни злости, ни страха. Только пустота. И маленькое, колючее сомнение, которое свернулось клубком и не давало дышать. «Что, если я не хочу исчезать?» Она закрыла глаза.

***

Где-то в замке хлопнула дверь. Чьи-то шаги — быстрые, нетерпеливые — разнеслись по коридору. Гермиона не слышала. Она сидела на полу, уткнувшись лицом в колени, и не заметила, как дверь Выручай-комнаты приоткрылась. Не заметила, как тень упала на каменный пол. Не заметила, как кто-то вошёл. — Грейнджер? Голос был хриплым, взволнованным. Не таким, как обычно. Она подняла голову. В дверях стоял Драко Малфой. — Ты вернулся, — сказала она равнодушно. — Ты вернулась, — ответил он. — И выглядишь так, будто только что похоронила кого-то. — Может быть, и похоронила, — она отвернулась. — Оставь меня, Малфой. Он не ушёл. Вместо этого он подошёл, сел рядом на пол — прямо на холодные камни, не обращая внимания на пыль, и положил руки на колени. — Я не оставлю, — сказал он. — Хватит. Ты не одна. Она не ответила. Но внутри, в той самой пустоте, что-то дрогнуло.