Дымовые сигналы / Smoke signals

      В последующие мгновения Гермиона почувствовала, что её тело как будто отделилось от неё, отстранилось от её движений. Она парила где-то над собой, наблюдая, как девушка с полувысохшими кудрями, ужасно похожая на неё, и бледный парень с острыми аристократическими чертами лица обменивались резкими словами, словно стальными стрелами, стоя у входа в дом её детства.              Они прошли всего несколько шагов внутрь и уже начали спорить о плане действий, отвергая ряд идей, от маскировки до заклинания Конфундус. Малфой настаивал на том, что было бы наиболее разумно наложить на её родителей Империус — это, по-видимому, было единственное непростительное заклинание, на которое он был способен — чтобы заставить их скрыться.              — Я не верю, что ты сможешь придержать дверь для маггла, что уж говорить о применении Непростительного, — Гермиона одарила его таким ядовитым взглядом, что он поник под ним. — Ты практиковался в этом, да?              — И что ты тогда предлагаешь делать? — выплюнул Малфой, скрестив руки на груди. — Вежливо сообщить им, что есть тёмный волшебник, который хочет пролить их грязную кровь?              — Если кто-то и направит волшебную палочку на моих родителей, то это буду я.              Малфой неэлегантно фыркнул.              — Да, и заодно направишь в Министерство сигнальную ракету о своей несовершеннолетней магии. Напомни мне, почему тебя называют мозгом операции, Грейнджер?              — Они не называют меня… — Гермиона замолчала, прищурившись. — Погоди, а как ты можешь использовать магию? Тебе всё ещё шестнадцать.              После ещё нескольких яростных расспросов с её стороны Малфой неохотно объяснил, сняв с шеи тонкую золотую цепочку. Амулет, отлитый из окисленной бронзы, с руническими надписями. Некоторые из них Гермиона узнала: auja — для защиты, laþu — для уединения, laukaʀ — для сокрытия. Другие, которые она не знала: руны, выглядевшие древними и неровными, как будто они пришли из времени, предшествовавшего появлению языка.              — Семейная реликвия XV века, — пояснил он. — Руда была привезена исследователями из Нового Света и покрыта защитными чарами. Она полностью скрывает магическую подпись, оставленную заклинателем. Даже если будет обнаружено, что использовалась магия, это сделает невозможным её отслеживание.              — Любое заклинание? Любой волшебник?              — Предположительно, да.              — Независимо от статуса крови?              Малфой прищурился.              — Это заклятие не направлено против грязнокровок, если ты об этом. Моим предкам из тех далёких времен и в голову не пришло бы надеть его на шею кому-то вроде тебя.              Чтобы проверить его утверждение, Гермиона, затаив дыхание, потянулась к тому месту, где оно висело у него на шее, и поднесла руку к горлу Малфоя. Он издал негромкий звук отвращения.              — Помедленнее, Грейнджер, — сказал он, и щёки его стали пунцовыми, как мак. — Не души меня.              Она проигнорировала его, осторожно прикоснувшись кончиком пальца к амулету. Ничего не произошло: ни фурункулов, ни крови, ни сопротивления её прикосновению. Бронза зажужжала под её пальцем, как будто слегка пульсировала.              — Это оригинал, — подтвердил Малфой. — После принятия Статута о секретности спрос на них возрос. Людям не нравилось быть предметом слежки Министерства. Большинство из тех, что можно увидеть в наши дни, — подделки; этот идиот Локхарт носил на шее одну размером с Нептун, явную подделку.              Локхарт, подумала она. Локхарт! Пораженная ужасным осознанием, она внезапно поняла, что именно ей нужно сделать, и, не дав Малфою произнести ни слова протеста, взлетела по лестнице в комнату родителей. Он неловко ждал в прихожей, пока Гермиона с невероятной скоростью собирала вещи, упаковывая самое необходимое: свидетельства о рождении и паспорта родителей.              План легко сложился в её голове, как будто её подсознание давно подозревало о возможности такой опасности. Родители Гермионы никогда бы её не бросили. Единственный способ убедить их бежать — лишить их самого стимула защищать её.              Она должна была стереть память у своих матери и отца.              Как только она вычеркнет себя из их памяти, она отправит их как можно дальше от Лондона. Куда-нибудь, где тепло и говорят по-английски. Возможно, в Австралию. В молодости её отец любил заниматься сёрфингом. Её мать оценила бы солнечный климат.              Гермиона изучила теорию заклинаний памяти, когда ей было тринадцать лет, после неудачной попытки Гилдероя Локхарта стереть воспоминания её друзей в Тайной комнате. Её интриговало и ужасало то, как кто-то, особенно такой неумелый мошенник, как их бывший профессор по Защите от Тёмных Искусств, мог специализироваться на таких сложных когнитивных чарах, которые могли разгадать саму сущность человечества: памяти. Она много читала о чарах Обливиэйта: заклинания памяти могут различаться по силе, в зависимости от чистоты разрезов в сознательных и подсознательных воспоминаниях субъекта, подобно тому, как маггловские хирурги стремятся оставить чистые края при помощи скальпелей. Хитрость заключалась в способности волшебника разделять всё на части; Локхарт, должно быть, обладал врождённым чутьём разделять противоречивые эмоции и переживания своих подопечных, вероятно, это было связано с его способностью избегать дискомфорта от собственных противоречий.              Она никогда раньше не применяла это заклинание, но всегда подходила к магии с логикой. Она уже в юном возрасте удивительно хорошо умела разделять свою жизнь на две части: маггловскую и магическую. Она могла отделить ту часть себя, которая страдала и мучилась от мысли о невозможной потере, от той части, которая знала, что боль необходима для выживания.              Когда она услышала, что к дому подъезжает машина её родителей, она остановилась в дверях, бок о бок с Малфоем. Она слышала их голоса, звонкий смех матери и впилась ногтями в запястье Малфоя. Она даже не поняла, что сделала, пока он не взвизгнул.              — Не трогай мен… — начал он рычать, но замолчал, увидев её. Она могла почувствовать влагу на своих щеках, но не могла точно понять, когда именно начала плакать.              — Почему они? — выдавила она. — Почему я?              Малфой сглотнул, выглядя крайне смущённым.              — Я не знаю. Наверное, потому что ты так хорошо известна как подружка Поттера. Ты не просто магглорождённая, ты та самая магглорождённая. Ты была там в июне прошлого года, и твоё выживание сделало тебя мишенью. Твои родители — первые, но они будут далеко не последними. Это только начало, Грейнджер. Дальше будет только хуже.              Она услышала, как хлопнула дверь машины.              — Я не могу этого сделать, — прошептала Гермиона. — Я не могу их потерять.              Уже не в первый раз за этот день она пожалела, что рядом с ней нет никого, кроме Драко Малфоя. Он посмотрел на неё сверху вниз, серые глаза потемнели от отчаяния. В выражении его лица не было жалости, только смирение. Она задалась вопросом, чем же вызвано такое мрачное смирение в его глазах, что он был вынужден делать с тех пор, как принял Метку.              — Ты должна, — сказал Малфой. — У тебя нет другого выбора, — он звучал как одержимый, словно повторял это себе уже бесчисленное количество раз.              Он снял цепочку с воротника и накинул ей на шею. Она ещё была теплая от его кожи и излучала ту магию, которую, казалось, испускали старые волшебные артефакты. Эта энергия была тревожно похожа на энергию Малфоя, на то ощущение, которое сопровождало его работу с заклинаниями, или на то, что его зелья всегда были немного более неявными, чем у неё. Как и его личный стиль магии.              — Если ты планируешь аппарировать с этим, — предупредил он, держа руку над застежкой. — Я бы несколько раз подумал. Для Малфоев довольно просто найти семейную реликвию, которая была… потеряна. Последствия часто бывают довольно кровавыми.              — Мне не нужна твоя дурацкая…              Отец Гермионы вошел в парадную дверь, всё ещё держа ключи в руке, и запнулся, увидев высокого, сурового на вид парня, стоящего рядом с его дочерью.              — Гермиона? Что происходит?              — Мне очень жаль, папа.              Её отец нахмурился, услышав её извинения, морщины недоумения появились на его лбу.              — Гермиона, кто это?              — Сделай это, Грейнджер, — голос Малфоя был полон эмоций, которые она не могла определить. — Сделай это быстро.              Она хотела сказать отцу, как сильно она его любит. Даже вычеркнув себя из его памяти, она старалась сохранить каждое мгновение, проведённое вместе: и то, как он раскачивал её на качелях, и каждый кусочек домашней пиццы, и каждый магнит на холодильнике. Она хотела свернуться калачиком под его рукой, вдыхать аромат его зубной пасты с корицей и запах кедра, который прилипал к его свитерам. Она хотела, чтобы он расчёсывал её спутанные кудри, которые она унаследовала от него. Она хотела слушать, как он рассказывает ужасные анекдоты, и смеяться до слёз.              Вместо этого она подняла палочку и представила, что держит скальпель. Она заставила руки не дрожать.       

*

      К огорчению своих соседок по комнате в Хогвартсе, Гермиона никогда не отличалась аккуратностью. Было обычным делом видеть, что её комната завалена грудами одежды в разном состоянии: чистой, грязной и что-то между. Стопки потрёпанных романов, частично заполненные тетради и незаконченные свитки пергамента. Пластинки и кассеты в разных футлярах. Забытые средства для ухода за волосами и наполовину использованные лосьоны.              Она не была грязной; у неё никогда не было странно пахнущего мусора или разбросанных фантиков от конфет, как в общежитии для мальчиков. Просто она не была особенно организованной. Часто её мысли двигались так быстро, что она отвлекалась на новые умозаключения, клала одну из своих вещей и сразу же забывала о её существовании до тех пор, пока не натыкалась на неё в темноте.              Это ни в коем случае не было фатальным недостатком. Однако, похоже, никто такого от неё не ожидал.              — Мерлин, Грейнджер, — прокомментировал Малфой, опираясь на дверной косяк и с отвращением наблюдая, как она беспорядочно вываливает ящик, полный шерстяных свитеров, в свой незаконно зачарованный сундук — она освоила заклинание расширения во время подготовки к С.О.В., и узнать, как сделать заклинание незаметным, не составило большого труда.              — Я всегда думал, что ты скорее педантичная. Так живут все магглы, разбрасывая свои вещи повсюду?              Хотя Малфой казался сильно потрясённым всем этим испытанием, он, похоже, не мог полностью избавиться от своего характерного чувства превосходства. У неё по коже побежали мурашки, когда он с холодным безразличием осматривал гостиную: телевизор, мебель из красного дерева, японское искусство, которое коллекционировал её отец. Он смотрел на её комнату, как на особенно экзотическую экспозицию в зоопарке.              Ей претила мысль о том, чтобы впустить его в свой дом, где он будет судить об интерьере её родителей и осуждать их магловские технологии. Но какой у неё был выбор?              — О да, — выплюнула она, укладывая большую часть содержимого своей библиотеки в глубины сундука. — Да, конечно. Без магии все живут в полной нищете. Какое же ты, наверное, испытываешь чувство собственного превосходства, с твоими этими замками и рабами.              — Вообще-то, да.              Она прервала свои сборы и бросила на него сердитый взгляд.              — Знаешь, всё пошло бы гораздо быстрее, если бы ты снова одолжил мне свое чёртово ожерелье. Или, упаси Господь, помог мне.              Он посмотрел на неё так, словно у неё вырос огромный рог. Он был так неуместен в её детской спальне с обоями с изображением Беатрис Поттер и наволочками с подсолнухами. В любом другом контексте напряжённость между этими двумя была бы забавной.              — Помочь тебе… собрать вещи? — он говорил так, как обычно говорят об экскрементах.              — Просто используй свою палочку, Малфой.              Он бросил на неё взгляд, полный неприкрытой ненависти, прежде чем поднять в воздух оставшиеся вещи.              Как бы она ни презирала необходимость его помощи, она знала, что им нужно действовать быстро. Она потратила слишком много времени на заклинание, тщательно просеивая воспоминания своих родителей. Она отослала их, не оставив им никаких воспоминаний о дочери, и они без возражений оставили свой дом в руках молодой блондинки-риэлтора с суровым выражением лица. По словам Малфоя, если он не вернётся до заката, кто-то придёт его искать, а небо уже приобретало розовый оттенок, окрашивая облака в пастельные тона, за которыми обычно наблюдала Гермиона во время уединения.              Таща за собой чемодан, она вывела Малфоя из своего дома. Она не оглянулась.              — Ну? — спросил Малфой, когда они оказались на улице, плохо скрывая раздражение и дрожь неуверенности в голосе. — Что теперь? Ещё будут какие-то приказы?              — Волан-де-Морт просмотрит твои воспоминания, — мрачно ответила она, игнорируя его комментарий. Он поморщился, услышав, как она произнесла это имя. Учитывая Метку на его руке, она сочла это ужасным лицемерием.              — Он ничего не найдет. Моя тётя научила меня, как держать его подальше, — Малфой говорил с таким видом, будто вспоминал привидение, с помощью которого можно было бы объяснить особенно мучительный ночной кошмар. — Конечно, я не думаю, что она хотела, чтобы я использовал окклюменцию именно по этим причинам.              Малфой был окклюментом? Гермиона отложила этот лакомый кусочек информации до тех пор, пока её жизнь не будет в такой степени подвергаться опасности.              — Ты просто собираешься выбросить его из головы? — спросила она, приподняв бровь. — Ты не думаешь, что ему это покажется, ну, не знаю, невероятно подозрительным?              — Что ты хочешь, чтобы я сделал, Грейнджер? Применил к тебе парочку Круцио, чтобы Тёмный Лорд мог подтвердить мою серию убийств?              Гермиона подняла бровь, задумавшись. Выражение лица Малфоя быстро сменилось ужасом.              — Как там говорят? — медленно спросила она. — Лучшая ложь вырастает из семян правды?              — Ты что, совсем спятила? Да ладно, ты же не можешь на самом деле хотеть, чтобы я… — Малфой замолчал, вытирая рукавом мантии пот с лица. — Ты действительно думаешь, что я буду сидеть здесь и смотреть, как ты кричишь от боли под моей палочкой после того, как я рисковал своей чёртовой шеей, чтобы спасти твою жизнь?              Она понимала, что это звучит безумно. Но если окклюменция была единственной формой защиты Малфоя, то Волан-де-Морт не мог знать, что он в этом силен. Его ментальная защита выставила бы огромную мишень на его — а теперь и на её — спине, неоновую вывеску, которая светилась бы подозрением. В конце концов, зачем использовать окклюменцию, если тебе нечего скрывать? Малфой должен был казаться открытой книгой, раскрывая ровно столько правды, сколько нужно. Не всю правду, конечно. Но что-то достаточно правдоподобное, чтобы убедить Волан-де-Морта в том, что его самый неопытный лейтенант был если не ярым сторонником убийств на почве ненависти, то, по крайней мере, послушным солдатом.              — Малфой, — объяснила Гермиона, стараясь говорить как можно ровнее. — Я знаю, что ты напуган. Я знаю, что ты не гриффиндорец. Но сейчас твоя очередь быть храбрым.              Она подошла к тому месту, где он стоял, наполовину скрытый соседскими бегониями, двигаясь медленно и ровно, как будто он был пугливой совой, а не начинающим Тёмным волшебником.              Дыхание Малфоя стало прерывистым, и он ущипнул себя за переносицу, как будто она причиняла ему сильную головную боль.              — Ты сумасшедшая, — сказал он, качая головой. — Ты совершенно безумна. Ты хочешь, чтобы я пытал тебя ради какого-то дурацкого алиби? Ты слышишь, что говоришь?              — Я не боюсь, что мне будет больно, — упрямо настаивала Гермиона. Если бы месяц назад ей сказали, что она попросит Малфоя наложить на неё Непростительное заклинание, она бы смеялась до слёз. — Я не буду винить тебя за это.              — Говоришь как человек, который никогда не испытывал Круциатуса, — Малфой потеребил затылок, как будто сглаживая призрачные спазмы. Уголок её рта дрогнул от сочувствия, и он насмешливо фыркнул, заметив это.              — Сочувствуешь мне, Грейнджер? Держу пари, тебе просто не терпится самой меня подлечить. Тебе нравится такое, да? Спасительница мученика Поттера.              — Сосредоточься. Тебе нужно предоставить Волан-де-Морту убедительные доказательства, Малфой. Я уверена, что для начала они проверят твою палочку, — ответила Гермиона, игнорируя его грубые колкости и откладывая его мрачное признание об ощущении проклятия Круциатус на более поздний момент. — И тебе нужно создать воспоминание на тот случай, если он начнёт копаться в твоей голове.              — Как будто ты знаешь, как работает окклюменция, — насмешливо сказал Малфой.              — Снейп давал Гарри уроки весь прошлый год, — парировала она. — У него большой опыт борьбы с Волан-де-Мортом, пытающимся проникнуть к нему в голову.              Малфой смотрел на неё с недоверием. Она ответила на его взгляд, не отводя глаз. Должно быть, он увидел её пылающую решимость, потому что нетвердо поднял палочку в её сторону. Его светлые волосы отражали последние лучи заходящего солнца и казались скорее золотыми, чем платиновыми. Он поднял глаза вверх, как будто ждал, что небо разверзнется и поглотит его.              — Давай, — мягко сказала Гермиона. Она почти протянула руку, чтобы положить ладонь на его руку с палочкой, но передумала. — Я не боюсь.              — Тогда ты дура, — тихо сказал Малфой. Он поднял палочку и прошептал заклинание голосом, похожим на треск разбитого стекла. — Круцио.              Гермиона ожидала крика, ожидала боли, худшей, чем та, которую она испытала под проклятием Долохова. Но всё, что исходило от палочки Малфоя, было острым ударом, похожим на то, как будто она сунула палец в электрическую розетку. Ощущение отскочило в её груди, уколов её шрам. Она подняла руку к ключице и сильно надавила, пока боль не исчезла.              Малфой выглядел так, словно его вот-вот стошнит.              — Ты… сделал это…?              — Ты не шутил, — прошептала Гермиона. — Ты действительно не можешь этого сделать.              — О, отвали, Грейнджер, — выплюнул он. — Только ты можешь издеваться над моей подготовкой после того, как я пытался тебя пытать. Хочешь, я попробую ещё раз, на этот раз с апломбом?              Его рот искривился в насмешливой улыбке, но он быстро моргнул, и его глаза наполнились облегчением.              — Тебе понадобятся доказательства, что это ты их убил, — сообщила она ему. Он моргнул, и её требование стёрло усмешку с его губ.              — Ты хочешь, чтобы я и Смертельное попробовал наложить? Ты совсем свихнулась?              — Нет, — ответила Гермиона. Она долго смотрела на место, где выросла, чувствуя странное оцепенение. Она разрушила свой дом, когда украла воспоминания своих родителей. Это был всего лишь дом, напомнила она себе. Просто стены и дерево. — Я хочу, чтобы ты сжёг мой дом.       

*

      Пламя только начало разгораться, когда соседи Гермионы начали кричать. Она решила, что эти звуки добавят правдоподобности воспоминаниям Малфоя о поджоге. Они притаились в кустах на другой стороне улицы, следя за тем, чтобы здание сгорело дотла.              — А что, если никто не найдёт тела? — спросил Малфой. Он рассеяно вертел амулет, пальцы его дрожали. Она резко осознала, что он дрожал с тех пор, как она увидела его через пруд. Казалось, что прошла целая вечность. Она задалась вопросом, что подумает Мелисса, когда увидит развалины.              — Я трансфигурировала свои молочные зубы в кости, — призналась Гермиона, показывая последнюю из своих карт. — Забери их с собой, если твоим Пожирателям смерти понадобится трофей. Сомневаюсь, что Волан-де-Морт потрудится подтвердить их подлинность. В конце концов, они всего лишь магглы.              Она надеялась, что Моника и Венделл Уилкинс выходят из такси в аэропорту Хитроу, полные восторга от белых песчаных пляжей и эспрессо с пенкой. Она надеялась, что они никогда не почувствуют той пустоты, которая теперь наполняла её, надеялась, что они никогда не будут гадать, откуда взялось это чувство. Она надеялась, что они никогда не поймут, что что-то было утрачено.              — Рабастан и Родольфус будут здесь с минуты на минуту, — сказал Малфой, вырвав её из задумчивости. — Пора.              Он поднял рукав, уродливые чернила Тёмной Метки резко выделялись на бледной коже его тонкого запястья. Если бы она не знала, то никогда бы не догадалась, что он играет в квиддич. С такими руками он мог бы играть на фортепиано.              — Подожди, — сказала она, обхватив его предплечье рукой, ладонью прижавшись к ране. Он зашипел от боли, пытаясь вырвать руку, но она крепко держала его.              — Черт, жжёт… Что ты делаешь?              — Я не хотела сделать тебе больно, — она ослабила хватку. — Я просто должна была сказать…              — Не смей меня благодарить, Грейнджер, — лицо Малфоя горело от чего-то, похожего на отвращение, хотя в этот раз оно, казалось, не было направлено конкретно на неё. — Не смей меня благодарить за то, что я не убил твою семью.              — Ты не обязан был приходить сюда, — настаивала она. — Ты мог заплатить кому-нибудь другому, чтобы он это сделал, или попросить Лестренджей выполнить грязную работу. Уверена, ты мог попросить помощи у Долохова или своей сумасшедшей тёти.              — Тёмный Лорд убил бы меня, если бы я сам не взял палочку в руки. И, как я уже сказал, это было недопустимо. Это — он жестом указал между ними — чисто из соображений самосохранения.              — Возможно, — задумчиво сказала Гермиона. — Но твоим первым инстинктом было предупредить меня. Помочь мне спрятать моих родителей, которых ты, я уверена, считаешь чуть ли не домашним скотом…              — Я не… то есть, да, но это не так…              — Просто? — иронично продолжила Гермиона. — Разве нет?              Она отпустила его руку. Он слабо отстранился, прижав руку к груди.              — В следующий раз, когда тебе прикажут причинить кому-то боль, — сказала Гермиона с твёрдостью, которую черпала из самой логичной части своего разума, той части, которую она держала вдали от паники, — или убить невинных людей — людей, которые даже не понимают, что они сделали не так, которые даже не верят в твоё существование, не говоря уже о том, чтобы угрожать ему — я хочу, чтобы ты помнил, что это так. Просто, я имею в виду.              Гермиона вытащила палочку, но не отвела от него взгляда. Он посмотрел на неё так, словно она читала молитву, слова которой он давно забыл.              — Ты уже должна знать, что я не мученик, — прошептал он. — Не приписывай мне это.              — Я уверена, что ты можешь быть кем угодно, Малфой. Но сегодня ты не был трусом.              — Грейнджер, я…              Но Гермиона уже думала о вязаных свитерах, запахе тушёной баранины и серебристых следах, оставленных в небе затяжными фейерверками. Она представила себе единственное место, которое когда-либо считала своим домом.              Нора, — подумала она и развернулась на месте.              Последнее, что она увидела, был Драко Малфой с диким выражением лица, прижимающий руку к своему клейму.